Читаем Я - Янни (СИ) онлайн бесплатно

========== Я - Янни ==========

Я – Янни

Кем бы мы ни были, чего бы не желали, все рассказываем одну и ту же историю. Шепотом – в безлунные ночи, когда опустевший город дышит холодом в провалах окон. Криком, что бьется о веки и расцветает в зрачках.

Молчанием, снежинками на коже.

Историю о жизни, переплавленной в смерть.

***

Это началось летом.

Забавно. Я говорил со многими, и почти у всех летом. Для нас – на излете августа, когда дни короче, насыщеннее, а люди торопятся успеть все, чего не успели за предыдущие месяцы ослепительного зноя.

И всегда с прикосновения. Всегда.

Мой младший брат тогда был особенно воодушевлен: собирался в поход с одноклассниками. Куда-то к речке, кажется. Исследовать местных птиц или вроде того.

Наверняка птиц. Он по птицам с ума сходил.

Особенно по воробьям.

Тот, кого в конце будут звать Янни, с младенчества собирал живность, бесконечно таская домой глянцевых жуков в спичечных коробках, пыльных ящерок – тревожных пленниц обтянутых марлей банок; полевых мышей, усталых жаб и юрких сороконожек, при виде которых Алиша бледнела до синевы… много разного, но птиц чаще всего. Наша комната сладковато пахла пометом, а под ногами хрустели зернышки пшена. В пяти просторных клетках, не умолкая ни на секунду, копошились бурые воробьиные семейства.

– Зачем тебе столько, они же все одинаковые. Попугая бы купил, – говорил я, когда он показывал очередного коричневого найденыша. Довольный и взлохмаченный, бронзовый от загара, руки расцарапаны, а под ногтями грязь – мама вздыхала и качала головой, улыбаясь. Ерошила его соломенные пряди:

– Немедленно вымой руки! Эти птицы… еще подхватишь заразу! Когда же ты повзрослеешь? – одиннадцатилетний Янни только смеялся:

– У тебя уже есть один взрослый ребенок. Хватит! – я фыркал, уловив иронию. Откладывал планшет и неспешно тянулся отвесить наглецу подзатыльник, но Янни как ветром сдувало. Секунда – высовывал язык на другом конце кухни, потихоньку примериваясь стянуть спичечный коробок для новых тараканов. Я закатывал глаза и принимался отвлекать маму разговором, пока брат высыпал спички на стол и пятился в комнату, заговорщицки ухмыляясь и спрятав руки за спиной – очень детский жест. Он и сейчас так делает, когда случаются хорошие дни. Когда он в состоянии хитрить.

– Как мы зашли так далеко? – голова пульсирует мигренью, а весь пол вымазан засыхающей кровью: у Янни кончились маркеры. Я опять не уследил. Бумагу он в который раз проигнорировал. Тру переносицу, лоб, с нажимом массирую виски. Пальцы розовые и шелушащиеся после соды и перекиси, стирального порошка и спирта. Кожа кажется незнакомой, жесткой и странно тонкой на ощупь. Я никогда не покупаю перчатки.

Янни не отвечает. Его левое запястье – рваная рана, цепочка синюшных следов от зубов поднимается до локтя. На подбородке и вокруг рта влажно блестят красно-коричневые разводы. Брат чертит узоры по паркету. Тщательно замазывает места, где стыки между половицами разрывают единую линию.

Рисунок должен быть цельным, иначе ничего не получится. Это он накрепко усвоил.

Щели чистить дольше всего.

Опускаюсь на пол рядом. Втягиваю острый, до металлического привкуса во рту, запах. По старой привычке быстро оглядываюсь – но тени в углах комнаты серы и спокойны. Пора бы привыкнуть, что в Университете тьма теряет силу.

В конце концов, мы здесь уже два года.

Пытаюсь поймать его взгляд. Серые от боли глаза прикованы к усложняющейся формуле. Машинально отмечаю, что такой раньше не видел. В другой день я бы попытался узнать, что она значит, но сейчас вздрагиваю, когда вдруг повторяю вопрос, похоже и совсем иначе:

– Зачем я зашел так далеко?

***

Алиша однажды спросила:

– Чего ты вечно за ним таскаешься? У моих друзей наоборот.

Я пожал плечами. Кому есть дело до друзей шестилетки? Сестренка сидела на моем диване и болтала босыми ногами, разложив юбку широким полукругом по потертой обивке. Разглаживала мельчайшие складки цветастой ткани. По телевизору в гостиной шла реклама, а Алла ждала вечерние мультики и цеплялась ко мне:

– Вон Марка старший брат никогда не берет с собой на футбол, а Марк очень хочет. И вообще с ним не играет, только если заставят, – она теребила переплетенную лентами белокурую косу. – Марк говорит, Эд ломает его игрушки или обзывается. Взял красную машину, самую красивую, и не отдавал, пока не…

Сестра продолжила рассказывать, перескакивая с одного на третье, быстро теряя нить разговора. Изредка поднимая глаза от планшета, я видел, как Алла склоняла голову набок, прислушиваясь к бормотанию за стеной.

– Это потому, что с ним больше никто не хочет дружить? – вдруг поймала мой взгляд. Я поморщился: – Нет… И у него есть друзья.

– А вот и врешь. Он жуткий. Все так говорят. Почему? – а ты сама как думаешь? Я прикусил щеку изнутри и отвернулся:

– Он нормальный. Отстань от меня.

– Тебя мама с папой заставляют, да? – я стиснул зубы. Из гостиной зазвучала знакомая песня и сразу – удаляющийся топот. Диван вернулся в полное мое распоряжение. И никаких вопросов.

Не то, чтобы я не мог ответить. Чуть-чуть времени на раздумья, и я бы объяснил, что некоторым людям непросто сходиться с другими, и в этом нет ничего необычного, а тем более – жуткого… Почти правда. Но Алиша бы не поняла. Сестренка легко заводила друзей и очаровывала взрослых, сходу делясь своими бесхитростными радостями, открытиями или секретами. Чаще секретами:

– Мама разрешает мне оставлять сдачу. Я не трачу, а складываю в копилку. Уже очень-очень много набралось! Я коплю на куклу. Русалочку. Она самая красивая, – до Русалочки была Белоснежка, а неделей раньше – Золушка, или черт знает кто еще. Продавщица в хлебном улыбалась и поднимала брови, будто слышала впервые. Подмигивая мне, совала в Аллин крохотный кошелек пару лишних монет. А в другой раз угощала конфетой или дарила красивую бусину.

Для каждого – по тайне:

– Не говори братику, я взяла его зеленую кофту для котенка. Ему нужна постелька! Он маленький и дрожит, и мяукает… мы сделали дом из коробки в огороде, – и я кивал, связанный ее доверием: забирай. Мы превращались в заговорщиков. Алиша встряхивала светлыми хвостиками, благодарно улыбалась и убегала, чтобы громко рассказать Янни, как выменяла игрушечный сервиз на медвежонка: не говори маме, она рассердится.

Только с братом трюк не работал. Он лишь отмахивался: его секреты были намного сложнее игрушек, котят и глупых вопросов:

– Почему ты вечно за ним таскаешься? … – потому что Янни приходил ко мне. С первого своего шага – не к родителям.

Даже до случая в зоопарке. Даже после.

Особенно после он выбирал меня.

– Пойдем, – появлялся на пороге комнаты и смотрел пытливо, выискивая малейшие признаки раздумий на моем лице. А если находил, тут же начинал тараторить, мешать и настаивать, пока я не соглашался:

– Пойдем в поле ловить тарантулов.

– Пойдем кататься на великах. Давай наперегонки к аэродрому!

– Пойдем посмотришь, что я нашел.

– Пойдем, мой самолет заработал, – в короткий период увлечения моделированием. Но чаще я шел уже после этого первого:

– Пойдем.

Он словно умел подгадать момент и появиться ровно когда мне хотелось развеяться. Чувствовал? Может, и чувствовал… Я столько прочитал, но без толку: до конца не понял. В новом, волшебном мире я безнадежно отстал, и однажды все изменилось. Однажды он сказал:

– Уходи.

***

А началось с малого: мы получили новые имена. Брат, не листая, открыл Книгу посередине. Зажмурился. Скользнул пальцем по желтой от времени странице. Я прочитал:

– Янни.

Ему подходило. Мягкое и отрывистое, как лай. С тех пор он легко кривился, когда я обращался по-старому – постоянно. Настойчиво, зло, отрицая происходящее. Будто одного имени достаточно, чтобы повернуть время вспять.

– Называй меня так только при родителях, – Янни скрещивал руки на груди и смотрел в сторону, рассеянный и далекий.

– Обойдешься, – фыркал я.

– Чего ты вообще взъелся?! Что тебе не нравится? – что у тебя на груди пересыпается серым оберег: колбочка с прахом, от которого убегают тени. Что без них и я оказался не нужен. Что теперь ты стоишь в толпе на балконе тренировочного корпуса, куда мне не разрешается заходить, и вроде не замечаешь, как я громко зову снизу.

Я отчетливо помню тот день. Веселый гомон плыл над головой, разносился по просторному двору. Я слышал с кристальной четкостью: мой голос тонул в хоре других, куда более громких. Все они говорили:

– Янни.

И тогда я тоже выдохнул:

– Янни.

Тихо, но он сразу обернулся, нашел глазами. Улыбнулся привычно тепло. Перегнулся через перила, едва не вываливаясь со второго этажа:

– Привет! Пойдем домой?

Я поправлял сумку и проверял телефон, пока брат прощался со своими первыми в жизни друзьями. Поднявшийся ветер перекатывал жухлую листву по асфальту, приносил запахи костра и близкой зимы. Прошло всего пару месяцев с переломной летней ночи, а мне чудилось – годы.

***

Тогда сумерки подкрались незаметно, будто в считанные минуты. Я перелистнул страницу и моргнул: строки слились в монолитный ком текста. Потер веки, потянулся включить торшер, когда Янни необычно тихо возник рядом.

– Идем! – лающим шепотом, на щеках горели неровные пятна румянца. Тяжело дышал, теребил край розовой – боже, я даже цвет помню, легкомысленный и свежий, его любимый, – футболки и нетерпеливо покачивался с носка на пятку. – Давай же!

Я не хотел идти. Не помню, почему. Как бы все обернулось, если бы я рявкнул, обидел, испортил момент? Обесценил: нервные пальцы, закушенную губу и прилипшие к вискам влажные волосы? Но Янни схватил за локоть, стащил со стула, столкнув и рассыпав книги по полу веранды. Я растерялся и не нашел достаточно злых слов. Нахмурившись до глубокого излома между бровями, брат потребовал:

– Это важно! Пойдем! Пожалуйста!

Сдавшись, я выдернул руку:

– Черт, ладно! Да иду я, иду! Успокойся!

Он первым скатился по лестнице и выскочил за ворота дачи. Через шаг оглядывался, тревожно ощупывая штормовым взглядом: не передумал ли? Не сбежит?

– Это далеко? – не выдержал я, когда мы выбрались из поселка. Совсем смеркалось. Мошкара тучами звенела над камышами, пели сверчки. Я хлопал по рукам, прогоняя налетевших комаров. Стоило взять куртку. Янни шел на несколько метров впереди острой, пружинящей походкой. Наверное, из последних сил сдерживался, чтобы не побежать. Обернулся – яркий проблеск виноватой улыбки на загорелом лице. Одни зубы и белки глаз, а кожа и потерявшая цвет футболка расплылись в синих вечерних тенях. Почти растворился.

Я обхватил себя руками и потянул вниз короткие рукава рубашки: зябко.

– Еще чуть-чуть, – сказал брат и отвернулся. Я выдохнул: мы прилично отошли от дома. Он знает, что я не поверну назад.

Что же особенного он мог найти – здесь? …

Мы жили на даче уже третий месяц каникул и второе лето подряд. Совсем недалеко от города: отец добирался до работы машиной за полчаса. Иногда, чтобы продохнуть от сонных деревенских будней, мы напрашивались с ним. Ходили в кино или на ярмарку, но никогда – домой. Мама ведь ездила с нами:

– Вот когда разменяем бабушкину квартиру и переедем в нормальный район, тогда и гуляйте, сколько влезет, – говорила она, отводя глаза. Я прикусывал язык, чтобы не спросить: а я-то здесь при чем? Даже Алиша знала, дело не в районе.

В Янни.

И он ведь все равно сбегал. Каждую ночь, стоило чернильной тьме заплескаться в углах. А я глядел сквозь опущенные ресницы, как брат потихоньку одевается, как комната едва заметно светлеет с его уходом.

В эти прогулки меня не звали.

А я не просился и не задавал вопросов. На рассвете звучали шаги в коридоре, чуть слышно скрипела соседняя кровать. Металлический перезвон: Янни задергивал занавеску, чтобы встающее солнце не мешало спать. До будильника оставалось чуть больше часа:

– Спокойной ночи, – говорил я в подушку.

– Спокойной, – какое к чертям спокойствие? Не давая перевести дух, темнота гнала его вперед. Особенно осенью, когда под окнами жгли сухие листья, а воздух дышал подступающими холодами. В такие дни я просыпался затемно, и не от шорохов, а от липкой тишины, чтобы увидеть тонкий силуэт на фоне пронзительного неба. И тень брата: страшно черную, тугую.

– Все нормально? – шепотом.

– Да. Спи. Все хорошо, – врал он. Я закрывал глаза. А что еще я мог сделать?

В конце концов, все от чего-то убегают.

Простая мысль, но мама не понимала. Заставляла папу менять замки, цепляла колокольчики на дверные ручки, ловила с поличным и закатывала скандалы: вполголоса, чтобы не разбудить Аллу.

– Ты меня в могилу сведешь! – надрывалась хрипло. Папа допытывался:

– Кто они? Это та шпана, из гаражей? Ты с ними связался? – я кашлял, пряча смешок: господи, зачем бы им сдался одиннадцатилетний сопляк?

– Я просто гуляю, – на одной ноте повторял Янни. – Ничего такого. Один.

– За идиотов нас держишь?!

– А ты?! – вспоминали и обо мне. – Почему ты его не остановил? Опять! Не ври, что не слышишь, как он уходит!

– Но я и правда… – слышу, когда он остается. Сипение в стенах. Свистящие и путанные слова – невесомые, будто сквозняк. Царапанье под моей кроватью. Как звякает, обзаводясь новой трещиной, зеркало в комоде.

Как Янни всхлипывает и шуршит простынями. Сворачивается в комок:

– Уходите. Убира…

– Хватит! – папа. – Завтра прибью засов вам на дверь! А теперь пошли вон, оба!

– Ничего он не прибьет, – говорил Янни в комнате. Я пожимал плечами:

– Ясное дело, – папа тоже не мог уснуть, пока он… пока они рядом.

Когда мы были младше, Янни не решался сбегать по ночам, днем же… в школе брата не трогали: все-таки бабушка завуч. А летом или после уроков мы гуляли только во дворе. Площадка с чахлой зеленью и футбольное поле через дорогу просматривались от края до края, не спрячешься. За пределы стадиона, обозначенные шеренгой пыльных тополей, выходить запрещалось. Мама то и

дело призраком возникала в окне, тщательно вытирая руки о передник – вот, откуда у брата привычка нервно мять футболку. При малейших признаках беды звучал ее тревожный голос. Стоило кому-то снова начать задираться – звала: пить компот или есть яблоки, всегда яблоки. Кричала напряженно, с нажимом. Янни давился оскорблениями, сжимал кулаки, но шел. И я шел, конечно. Мы ведь не хотели ее расстроить и получить в наказание неделю холодного молчания и неясной, тревожащей вины, от которой тянуло за лопатками.

– Ненавижу яблоки, – бурчал кроха-Янни, гоняя потемневшие дольки по блюдцу, – почему именно сейчас?! Они же никогда не отстанут, если не дать отпор!

Я качал головой: они не отстанут в любом случае. Что-то в нем беспокоило других людей, гнало прочь или наоборот – заставляло идти в наступление. Сколько раз я оставлял брата буквально на насколько минут, а по возвращении находил окруженным толпой детей, избитого и перемазанного своей и чужой кровью? Мне стоило промолчать, но я сказал тогда, что дело не в яблоках:

– Мама просто не хочет, чтобы кто-нибудь пострадал, – как в зоопарке, хоть ты не помнишь.

Янни колупал корочку на стесанных костяшках и криво, очень по-взрослому ухмыльнулся: