Читаем Я и моя Смерть онлайн бесплатно

Я хорошо помню ночь, когда умер.

И суетливые шаги слуг за дверью, и жгучую боль от зубов, едва не перекусивших меня пополам, и более тонкие нотки – сначала от иглы, накладывавшей швы, затем – от лечебной мази. Помню в таких, казалось бы, не нужных умирающему подробностях, как количество досок на потолке или надпись на приклеенном к стене глянцевом плакате. Там был изображен облаченный в гибкий кевларовый бронежилет приор. «Contra tenebras stamus» – твердила лента на эфесе его сабли. И, чуть левее, еще плакат: «Umbra non prevalebit» – и силуэт руки Магистра, сжимающей облаченного в черный балахон человечка с выпученными кроваво-красными глазенками. Я помню мотыльков – те бились о лампу прикроватного ночника, их силуэты плясали под тканевым плафоном с вышитыми крестами. Перестук крыльев о стекло, заунывный гул кондиционера и редкий скрип половиц стали моим реквиемом.

Ни припарки, ни уколы, ни мази не помогали. Молитвы капелланов, служивших в часовне при поместье и один за другим приходивших к моей койке, тем более. Само тело, мое родное тело, предало меня и отказывалось заживлять те страшные раны, что я получил. Швы кое-как держали, но тело упрямо слабело с каждым часом.

Любопытно. Всякий раз, когда думаю о своей смерти, подсознательно прихожу к выводу, что ничего интереснее со мной ни до, ни после не происходило – и вряд ли произойдет. Разве станет человек раз за разом проигрывать в воспоминаниях один-единственный день, если ему все равно?

Одно я знаю наверняка – двадцать девятого мая, в четвертом часу утра, я умер. И смерть стала самым важным событием моей недолгой, неинтересной и не очень-то счастливой жизни.

– Тебе фисташку или ванильный пломбир?

Мы сидели за столиком модной молодежной кафешки где-то на территории бывшей Трехгорной мануфактуры. За последние годы реставрация и преобразование таких мест стали новым трендом.

На столе стояла высокая хрустальная креманка, внутри таяли, скользя друг о друга, два небольших шарика мороженого.

– Давай пломбир, – я пожал плечами.

Моя собеседница взяла ложку и, будто не расслышав, стала есть пломбир сама.

– Опять в облаках витаешь? – поинтересовалась она.

Я наблюдал за тем, как она впервые пробует мороженое.

– Вовсе не витаю. Думаю, как нам выловить нашу рыбку, Аллу.

– Нокс, – рука в перчатке взяла меня за подбородок. – Я чувствую, когда ты думаешь обо мне. Вранье тебе не к лицу – на лбу складка появляется, а нос некрасиво морщится.

– Правда, что ли?

Девушка облизнула ложку и протянула мне. Я не брезгливый, так что зачерпнул немного фисташки и отправил в рот.

– Нокс, – она щелкнула пальцами перед моими глазами. – Сейчас.

Вовремя напомнила.

Когда молодой официант, проходя мимо, поскользнулся на ровном месте, я ловко поймал полный фруктово-шоколадных лакомств поднос. Перевернулся лишь один стакан со смузи – будем считать, в рамках погрешности.

Официант торопливо встал и принялся извиняться перед посетителями, озираясь в поисках разбитого стекла.

– Представьте, поймал! – я прикинулся удивленным. – Везет же!

Парень посмотрел на меня с таким облегчением, словно я только что спас его дневной заработок. Может, так оно и было – чаевые уж точно.

– Теперь ждем, пока рыбка уплывет домой, – моя спутница смотрела в окно, на проезжающие машины. – Настроение спасено, новое платье тоже. Впереди – самое сложное… Копия ключей с собой?

Я кивнул.

Наша клиентка задержалась в кафе на десять минут дольше расчетного времени – конечно, мы на это закладывались, но расслабляться было рано. Когда она, наконец, встала, я расплатился.

– К нам можно прийти с девушкой, – любезно сообщил официант, провожая меня. – Парам – десятипроцентная скидка по выходным.

Вышли.

Рани одевалась со стилем. Наверное, его чувство есть в крови у каждой девушки.

Взгляд скользнул по иссиня-черным волосам, собранным в свободный хвост, по чокеру на шее и опустился ниже – к легким летним митенкам, слегка укороченным брюкам и выглядывающим из-под них обманчиво хрупким голеням.

Идеальна.

Покинув территорию мануфактуры, мы оказались на шумном перекрестке. Солнце вышло из-за туч, и его лучи на мгновение ослепили меня. Успел отвыкнуть – в Лимбе и освещение, и звуки иные. Мягче, что ли?

Факт из наблюдений за Рани номер три: как бы ни светило солнце и каким бы сильным ни был ветер, ее локоны не теряли своего изумительного оттенка, а прическа всегда выглядела так, словно обладательница вышла из дорогого салона.

– Перестань раздевать меня взглядом.

– Не раздеваю я!

– Тогда перестань одевать.

Я вздохнул.

– Напомни, от чего мы ее спасаем? Домушник? Домашнее насилие?

– Отравит себя поваренной солью.

– Чт… – я закашлялся. – С-солью?

Живых на улицах было особенно много – воскресный день как-никак, – так что дорогу мы перешли молча. Рани встала мне за спину и не отставала ни на шаг – это куда безопаснее, чем пытаться лавировать в толпе самой.

Перешли. Спустились в подземный переход.

Бабульки в пестрых платках торговали клубникой и смородиной в пластмассовых корытцах прямо с плитки, киоски с чехлами для смартфонов и зарядками – верный спутник московских подземок, – стояли рядом с торговыми автоматами, чуть в стороне, притулившись у лифта и заложив руку за спину, дремал небритый мужчина.

Проходя мимо пожилого попрошайки с дворового вида псом на коленях и картонкой «На корм Матросу», спутница моя замедлила шаг.

– Я еще ни разу не давала милостыню, – сказала вдруг. – Хочу понять, каково это.

Если Рани что-то захотела – проще ей это дать.

Порывшись, я достал из кармана сдачу от мороженого, протянул ей. Девушка присела на корточки, поднесла к вылизанной до блеска миске руку…

Пес приподнял пыльную морду и уставился на нее смышлеными, чуть мутными глазами, в уголках которых свалялась грязь. Издал неуверенное рычание.

– Приметил? – шепнула девушка. – Не бойся, блохастый, не по твою душу. Береги хозяина.

Рубли звякнули, ударив о латунь. Старичок сонно огляделся, уставился на миску, поднял взгляд на меня и беззубо заулыбался:

– Ах, благодетель! Чтобы в учебе все хорошо было, чтобы семья не болела…

Я отвернулся – резко, словно обжегшись. Бросил сухо:

– Берегите пса.

Мы поднялись на свежий воздух. Вокруг болтали, смеялись прохожие, лилась из прикрепленных к дверям лавок динамиков приставучая реклама.

– Пес явно дворовый, и покупать он ему ничего не будет, – мрачно высказался я. – Просто давит на жалость.

Девушка пожала плечами.

– У пса были честные глаза. Будь хозяин мошенником, пес бы от него ушел. Значит, кормит.

Свернули в переулок.

Уютные кафешки на пару столиков, протянутые между домами, словно гигантская паутина, незажженные гирлянды, бетонные клумбы с огненно-рыжими бархатцами и ноготками – я всегда любил московское лето.

– Смотри! – Рани потянула меня за рукав.

Я обернулся.

В одной из вейп-лавок, которых много появилось в пустовавших после ковида помещениях, стоял никто иной, как мой знакомый, француз. Судя по всему, втолковывал что-то подростку, собиравшемуся купить электронку.

– Оскар ведь в Париже обычно, – вспомнил я. – Подменяет кого-то? Или из Рубки дернули?

Чуть позади француза, изучая расставленные на полках пестрые коробочки, возвышался высокий, худой как жердь силуэт. Капюшоном он почти упирался в панельный потолок, из-за чего вынужденно горбился. Из-под черного подола высовывалось деревянное древко.

– Эй, мистер жираф! – Рани сунула пальцы в рот и громко свистнула. – Надумаешь курить – датчики дыма сперва скрути!

Оскар и силуэт обернулись.

На лице француза промелькнуло узнавание, он приветливо улыбнулся и вернулся к подростку. Худощавый же какое-то время изучал нас из-под пустого, непроницаемо черного капюшона – лица внутри не было. Затем вытянул вперед костистую руку – ту, в которой держал косу, и оттянул средний палец.

Рани в ответ высунула язык.

– Бэ-э!

Извинившись перед силуэтом небольшим поклоном, я взял свою спутницу под руку и потащил прочь.

– Мешаешь им работать, – сказал я строго. – У них каждая секунда на счету – как и у нас, кстати!

– Не смей извиняться за меня, – ответила она обиженно. – Я не щенок и не ребенок.

Спорить с Рани – себе дороже. Факт из наблюдений за ней номер ноль.

Я лишь надеялся, что больше с коллегами по работе не пересекусь, хотя бы в этот визит.

Вскоре улочки стали менее оживленными: все реже попадались мамы с колясками, дети, спешащие по делам курьеры.

Мы свернули во внутренний двор. Где-то неподалеку лаяла собака, скрипело незакрытое окно.

Чуть впереди, в подворотне, двое подростков лет двенадцати тащили в сторону мусорных баков черный пакет. Тащили перебрасывая друг другу, ловя и чуть ли не в припрыжку. Возле бака патлатый белобрысый мальчишка не стал возвращать пакет коротко стриженному товарищу, раскачал и забросил внутрь. Донесся беспомощный писк.

– С первого раза! – засмеялся белобрысый.

– Погоди ты, – стриженый осматривался, ища что-то на земле. – Нужно закидать сверху чем-нибудь. Камнями. Чтобы не мучился. Гуманнее будет!

Я сжал кулаки.

Малолетние дебилы.

– Нокс, мы не станем вмешиваться, – девушка скрестила руки. – У нас мало времени, к тому же, ты прекрасно знаешь последствия несанкционированного...

– Эй! – я окликнул парней, подходя. – Вы что творите?

Подростки переглянулись. Один из них захлопнул бак, а тот, что повыше, белобрысый – спрятал за спину найденный камень.

– Мы не живодеры какие, – буркнул стриженый. – У нас кошка четверых котят дала весной. Мать выбросила троих сразу, а этого сказала оставить, пока у Муськи молоко есть.

– Чтобы не сошла с ума от тоски материнской, – добавил первый явно чужие слова и чуть попятился. – Мы ничего плохого не делаем.

Я сдержал нервный смешок.

– Валите-ка оба домой.

– Но мама…

Не удержавшись, я схватил того, что прятал за спиной камень, развернул и отвесил пинок под зад. Вскрикнув – скорее обиженно, чем от боли, – он набычился и даже поднял руку с камнем. Обернулся на приятеля в поисках поддержки.

– Только попробуй, – я прошел мимо, открыл крышку бака. – Твоя мама с ума сойдет от тоски материнской.

Не знаю, воспринял ли он угрозу всерьез, но руку быстренько опустил.

– Скажете, что все сделали, как она велела, – посоветовал я.

Подростки переглянулись еще раз.

– Все равно помрет, – равнодушно сказал высокий, потирая ушибленное место. – Пойдем, Жор.

И они зашагали прочь, бросая на меня недовольные взгляды.

Я тем временем вытащил и развязал черный мешок. Из него, шипя, выпал котенок. На шатких лапках встал и кинулся прочь из подворотни.

Я слышал, как Рани открыла крышку часов.

– Сентиментальный дурак, – сказала она тихо. – Ты потерял два месяца.

Все ясно.

Как и ожидалось, спонтанное вмешательство в чужую судьбу обернулось мне боком.

– Давай хотя бы попытаемся не выйти в минус? – предложила она.

Мы бежали вдоль ничем не примечательного многоквартирного дома. В таких ежедневно происходят тысячи событий по всей стране – кому есть дело до одной-единственной жизни… да?

Рани взялась за дверную ручку, дернула.

– Ключи, – требовательно.

Я порылся в карманах, но выданной накануне связки не обнаружил. Виновато признался:

– Кажется, я их не захватил. Прости.

Рани встала поудобнее, хрустнула костяшками пальцев, взялась поудобнее за металлическую перекладину с облупившейся зеленой краской, потянула… Ручка выгнулась и отлетела – я придержал девушку за плечи, чтобы она не упала.

– Вот же ж! – Рани схватилась за выступающий на полногтя притвор, просунула пальцы в щель.

Послышался скрежет. Хлопок – и дверь распахнулась.

– От меня и в бетонном бункере не укроешься! – девушка смахнула со лба выбившуюся прядь.

Я вошел в подъезд, сверился с информацией в телефоне.

– Двадцатый. Семьдесят третья.

И мы побежали. Вернее, Рани побежала, а я дождался лифта и доехал как цивилизованный человек до двадцать первого этажа, от нечего делать дважды перечитав объявление о скором отключении горячей воды, после чего спустился на один.

– Звони, растяпа, – она уже стояла рядом с дверью. – У нас меньше двух минут.

Я зачем-то поправил рубашку. Сделал шаг вперед.

Сегодня за этой большой, обитой искусственной кожей дверью может случиться трагедия. Вернее, должна случиться. И случится, если я, Нокс, этому не помешаю.

Вдавил круглую блямбу звонка, из квартиры донесся немелодичный треск. Интересно, почему люди терпят такие жуткие звонки?

Послышались шаги.

– Кто там? – голос молодой, женский.

– Рани, я чувствую себя гадко.

– Нечего пасовать! – девушка скрестила руки. – Оскар уже второго за день вылавливает. Уверена, мистер жираф им гордится!

Ничего не скажешь, умеет воодушевить.

– Кто там?

– Это… полиция! – ляпнул я первое, что пришло в голову. – Откройте, пожалуйста!

Рани закатила глаза.

– А что говорить-то? – яростно зашептал я. – Здрасьте, это проверка счетчика? Перепись населения?

– Скажи, что зоозащитник, друг котят, – ядовито предложила Рани и демонстративно отвернулась.

Черт! Опять веду себя как дурак.

Я провел рукой по взмокшему лицу.

– Алла…

– Откуда вам известно мое имя?

– Ни из какой я не полиции. Всего лишь неравнодушный гражданин! Послушайте, пожалуйста, – я сосредоточился, вспоминая прочитанное за завтраком досье. – Позвоните дочери, поговорите с ней!

– Да кто вы такой! – почти крик. – Что с моей дочерью?

– Она о вас не забыла, она вас любит!

Краем глаза я наблюдал за Рани – за тем, как она сверилась с часами, как ее рука потянулась за спину.

Я припал к дверной щели, затараторил:

– На работе у вас скоро будет повышение, муж позвонит и попросит прощения, дочь не звонит не потому, что обижена за свадьбу, а потому, что боится снова оттолкнуть.

– Что… да кто вы?

В руках Рани блеснул серп.

– Десять, – Рани шагнула ко мне, поигрывая рукоятью. – Девять. Восемь. Семь…

– Алла, возьмите себя в руки! Рано вам еще помирать, слышите? Думаете, уйдете – и все наладится?

Я смотрел на серп в руках Рани. Небольшой, красиво загнутый на самом кончике, с рукоятью, инкрустированной бирюзовыми камнями.

Она прильнула ко мне всем телом, завела лезвие за шею одним плавным, текучим, хорошо отточенным движением.

Попыталась найти губами мои, но я отвел ее лицо ладонью. Крикнул, что есть сил:

– Боритесь! Всегда есть те, ради кого стоит продолжать бороться!

Таймер на телефоне зазвенел.

Встреча со Смертью не всегда так неприятна или болезненна, как мы страшимся. И все же… никак, черт возьми, не привыкну.

Шею пронзила искра боли.

– Люблю, – шепот.

Дверь накренилась, лампы и пол закружились, а затем послышался глухой удар.

И все окутала тьма.

Что чувствует человек после смерти?

Вопрос столь же оригинальный, сколько рациональный.

Но меня он начал волновать в очень уж раннем возрасте. Помню, как в семь лет подошел к отцу и спросил, куда ушла бабушка. Ответ «на небеса» меня не устроил, но другого я не получил.

Когда мне было десять, не стало отца. Рак, говорили. Дедушка обнял меня у прикрытого зеленой простыней тела на больничной койке, притянул к себе и произнес:

– In loco meliore est. Он в лучшем месте.

Это удивило меня до глубины души.

Разве не лучше было папе остаться здесь? В таком случае, значат ли слова дедушки, что лучшее место – там, где не было нас? Может, мы ему надоели?

Глупо.