Читаем Я, Дрейфус онлайн бесплатно

В 1894 году стало известно, что кто-то из французских военных передает секретные сведения германскому военному атташе в Париже. На кон была поставлена честь французской армии, и нужно было найти козла отпущения. Выбор пал на армейского капитана Альфреда Дрейфуса, еврея. Заговор, целью которого было обвинить в этом преступлении Дрейфуса, замыслили прежде всего потому, что во Франции в то время были крайне сильны антисемитские настроения. Дрейфуса судили, признали виновным, разжаловали и приговорили к пяти годам заключения на Чертовом острове[1]. В 1901 году состоялся новый суд, Дрейфуса помиловали, но окончательно его реабилитировали только в 1906 году.

Писатель Эмиль Золя выступил в защиту Дрейфуса, написав статью под названием J’accuse[2], в которой он называл главными виновниками случившегося высокопоставленных офицеров. Его обвинили в клевете, и он провел год в тюрьме.

Дело Дрейфуса обсуждалось во всем мире. И стало одним из самых громких во Франции. Оно усугубило конфликт между республиканцами, которые выступали в защиту Дрейфуса, и правыми монархистами, которых поддерживала католическая церковь, — они, не имея никаких доказательств, утверждали, что Дрейфус виновен. Но главной причиной, определившей ход первого процесса и дальнейшие события, был набравший во Франции силу антисемитизм.

Этот роман — не попытка осовременить историю Дрейфуса. Здесь речь идет о «синдроме Дрейфуса», который жив во все времена.

Б.Р.

Я сижу и смотрю на эти письма. Перечитываю их снова и снова. Я выучил их наизусть. Я не знаю, что ответить. Хочу ли я написать свою версию случившегося? Точнее, нужно ли мне ее писать? И, самое важное, следует ли? Даже если бы я мог ответить на все эти вопросы и в конце концов с трудом, но взяться за перо, у меня возникло бы множество трудностей. Например, с самой первой фразой. В ней мне надо было бы написать свое имя. Ведь так начинаются все автобиографии. Но мое имя — это уже проблема. Раньше мое имя было Альфред. Так меня звали ребенком, а когда я был совсем маленьким, иногда называли Фредди. Когда я учился в школе, я отзывался на имя Альфред. Кадетом я под этим именем давал присягу. А потом вдруг, чуть ли не в одну ночь, причем во всем мире, мое имя испарилось. Я перестал быть личностью. Я стал «субъектом», «статьей», с бирочкой, прицепленной где-то сбоку. Во Франции, например, на этикетке было написано: «L’Affaire Dreyfus»[3]. Меня перекрестили. Мне дали имя L’Affaire. В Германии оно было Fon, в Италии — Affare. А здесь, в Англии, Дрейфус стал моим именем, а фамилия у меня теперь была Case[4]. Л’Аффер Дрейфус, он же Дрейфус Кейс, — Дело Дрейфуса. Так что имя свое мне назвать трудно. Выбирайте сами. Я вот держусь с некоторым отчаянием за имя, которое дала мне мать. Но уверенности в том, как оно звучит, у меня все меньше и меньше. После суда у меня почти не осталось ощущения себя, своей целостности. Альфред — имя какого-то другого человека, которого я давно не видел. Имя Кейс, по-моему, полностью мне подходит, и я, увы, уже начинаю привыкать к его звучанию. Его пустота в точности отражает отсутствие во мне меня.

Итак, меня зовут Кейс.

Сколько мне лет, вам известно. Вы наверняка узнали об этом из газет. От поры невинности меня отделяют сорок восемь лет. Но в своем возрасте я так же не уверен, как в имени, так как за последний месяц я сильно состарился, но в то же время снова стал ребенком. Потому что именно в воспоминаниях о детстве я нахожу утешение и успокоение. Так что, с моей точки зрения, я — человек любого возраста. Я одновременно пребываю и в младенчестве, и в старческом маразме.

Род моих занятий вам тоже известен — из журналов и из историй, что там рассказаны. Я директор школы. Лучшей школы страны. Но вот чего вы не могли узнать — ни из газет, ни из слухов — так это моего взгляда на этот кейс, на это дело. Видите, господин читатель, я уже рассматриваю себя как дело, кейс, фон, аффер. Даже мне трудно разглядеть живого человека за всей этой историей, увидеть тело, которое вставлено в мой снабженный этикеткой остов. Так что, наверное, мне все-таки стоит принять предложение издателя и написать свою версию: быть может, так я снова соберу себя из разных частей, пойму, кто я есть на самом деле, и тогда смогу прошептать себе: «Альфред», зная, что это именно я. Так почему бы и нет, говорю я себе. Пусть другие разбираются с афферами, фонами, кейсами. И пусть с ними разбирается история. Мне наплевать на посмертные ярлыки. Сейчас, на сорок девятом году жизни, в этом кошмарном месте я должен научиться называть себя по имени. И пусть звук слов «Альфред Дрейфус» эхом разносится по моей камере и, отражаясь от стен, возвращается ко мне.

Слухи по издательскому миру расползлись мгновенно. Одержавший победу «Юбилей» ликовал, а остальные издательства, у которых не хватило дальновидности проявить инициативу, злились и завидовали. Но изменить уже ничего не могли. Дело было сделано. Fait accompli[5]. Однако об агенте пока что ничего слышно не было, и в течение следующих нескольких недель, несмотря на вопросы в заголовках газет, в тюрьму Ее величества в Уондсворте шли потоком письма — за медовыми обещаниями в них стоял точный расчет: права на зарубежные издания, продажа книги в мягкой обложке, перспектива сделать сериал, кино- и телеэкранизации — все это в сумме обещало десять-пятнадцать процентов, а это солидный куш. Вот они и писали, прилагая конверты с марками и своими адресами, расходы за пересылку которых надеялись приплюсовать к своему вознаграждению.

Сэм Темпл пошел другим путем. Сэм Темпл не стал никуда писать. Он позвонил. Позвонил начальнику Уондсвортской тюрьмы и договорился о свидании с Дрейфусом. К воротам оной он явился незамедлительно, задолго до того, как почту Дрейфуса успели разобрать.

Собратья-агенты Сэма Темпла терпеть не могли. И не в последнюю очередь за его слишком уж крупные успехи. Говорили, что он напористый и беспринципный. Весьма вероятно, что его считали тайным педерастом. Но, главное, он был одним из «этих».

Однако Сэм Темпл был не таким уж напористым. Он просто доводил задуманное до конца. И принципы у него имелись. В отличие от многих литагентов он оговаривал условия своих сделок вызывающе четко. А что до его сексуальных предпочтений, то у него были жена и двое детишек где-то в провинции и, по слухам, любовница в Лондоне. Нет, Сэм Темпл не был ни напористым, ни беспринципным, и гомосексуалом он не был. А вот евреем он был, что да, то да. Как и Дрейфус, о чем шепотом напоминали друг другу прочие агенты за рюмочкой предобеденного хереса. Ибо англичане известны своим отменным воспитанием, и их антисемитизм — самого деликатного толка. Сам Сэм Темпл не верил, что существенное преимущество ему обеспечит то, что объединяет его с его вожделенным клиентом. Известно было, что Дрейфус — из тех, кто скрывает свое еврейство, и его вполне могло покоробить любое напоминание о данном аспекте его личности. Эту тему Темпл намеревался обойти. Визит предполагался чисто деловой. Если бы удалось решить вопрос к взаимному удовольствию, отношения могли бы перейти и в дружеские, как это случалось у него со многими клиентами. Он искренне надеялся, что так произойдет и теперь, поскольку он, как и многие, не сомневался в невиновности Дрейфуса.

У Темпла и до Альфреда Дрейфуса бывали клиенты из заключенных. В его списке таких значилось двое, и один из них, осужденный за убийство, начинал свою писательскую карьеру в Уонсдворте. Темпл тогда часто его навещал, и деловые отношения переросли в крепкую дружбу. В ту пору Темплу имело смысл обсуждать дела своих клиентов с начальником тюрьмы, и те встречи также стали фундаментом отношений, которые продолжились и за тюремными стенами. Именно благодаря этим связям Темпл и смог так быстро добиться свидания с Дрейфусом.

Он сидел в кабинете начальника тюрьмы.

— Так он будет писать о своей истории? — спросил начальник.

— Он дал согласие издателю.

— Интересно будет почитать. По-моему, он порядочный человек. Я даже допускаю, что он невиновен. Разумеется, это строго между нами.

— Когда я ходил на суд, у меня создалось то же впечатление, — сказал Сэм Темпл. — Ходят слухи об апелляции.

— Слухи все время ходят. С того момента, как его приговорили. Но нужны новые доказательства. А люди боятся.

— Так он, что, может всю жизнь здесь провести? — спросил Сэм Темпл.

— Есть вероятность. Пойдемте, — начальник тюрьмы встал, — я отведу вас к нему. Встреча будет в его камере. Часы посещений давно закончились. Вы же знаете, он в одиночке. Это его выбор. У вас пятнадцать минут. Полагаю, говорить будете главным образом вы. Наш Дрейфус, он не из болтливых.

Начальник тюрьмы прошел через главный блок, поднялся по винтовой лестнице. Сэм шел следом и, чтобы нарушить гнетущую тишину, походя проводил пишущей ручкой по железным опорам. Под такое музыкальное сопровождение они поднялись наверх, на площадке он убрал ручку и вслед за начальником тюрьмы пошел к камере Дрейфуса.

Охранник у входа, завидев их, отпер дверь.

— Пятнадцать минут, Сэм, — сказал начальник. — Охранник потом вас проводит. — Он пожал Темплу руку. — Мы наверняка еще увидимся. И наверняка, — улыбнулся он, — видеться мы будем часто.

Сэм протиснулся в узкую щель, оставленную охранником. Дрейфус поднялся с койки, и Сэму, когда он услышал, как дверь за ним закрылась, показалось, что теперь он стал его сокамерником. Что его почти развеселило. Он улыбнулся.

— Меня зовут Сэм Темпл, — сказал он. — Я — литературный агент. — Он протянул руку, Дрейфус пожал ее, вяло, отметил Сэм, но решил не делать из этого никаких выводов. — Мы можем присесть? — спросил Сэм.

Дрейфус кивнул, и Сэм сел на койку — больше садиться было некуда. Дрейфус устроился там же, но чуть поодаль.