Читаем И умерли они в один день онлайн бесплатно

Отец воспитывал Ниночку в строгости. Подруг не позволял приводить домой до самого окончания школы, а уж о том, чтобы остричь длинную косу, толстой плетью мотавшуюся меж лопаток, Ниночка и подумать не могла. Девчонки щеголяли модными «сэссонами», а она каждое утро расчёсывала гребешком светлые с рыжинкой волосы, делила на три части и заплетала туго-претуго, чтоб не выбивалась ни одна непослушная прядка. Плести косички её научила соседка тётя Люба. Больше было некому — мама Ниночки умерла в день её рождения, поэтому его никогда не отмечали.

Ниночка хотела стать геологом, но отец сказал — «не женское дело», и она легко поступила в финансовый институт, благо память у неё была отличная, и усидчивость тоже, с самого первого класса. На экзамене она начала было бойко строчить формулы, когда молодой преподаватель прервал её и задал непонятный вопрос. Ниночка сбилась, замолчала. Он мягко сказал: «Подумайте. Вы хорошо усвоили теорию, а это — её прямое следствие.» Ниночка уставилась в исписанный листок, затеребила косу. Он кашлянул, и она, судорожно всхлипнув, подняла на него глаза. Преподаватель заморгал, и пробормотав: «Собственно, на основной вопрос вы ответили», вывел недавно купленной лакированной ручкой: «Пять (отлично)». Ниночка смахнула слезы с ресниц и опрометью выбежала из аудитории. За дверью она открыла зачётку, полюбовалась красивым росчерком и побежала домой готовиться к сочинению. Темы были несложными — герой такой-то, героиня такая-то. Ниночка писала готовыми фразами, раскрывая образы и обличая, и, если не была уверена в запятой, то меняла предложение так, чтобы не было сомнений. Ещё одна пятёрка. Отец был доволен.

В середине сентября первый курс отправили в подшефный колхоз «на картошку». Ниночка впервые уехала из дома одна, и сразу— на целый месяц. В деревенской бане однокурсницы со смехом уговорили её отрезать косу, и Ниночка с удивлением ощутила, как легко теперь управляться с волосами, как невесомо они летают, а, высохнув, ложатся красивой волной вокруг лица.

К удивлению, отец не стал её ругать, лишь хмыкнул, взъерошил свою рано поседевшую шевелюру и велел: — «Закажи-ка платье в ателье. И больше не стригись. Дурью не майся.» Он оставил деньги под сахарницей, и Ниночка, с сомнением полистав «Журнал мод», заказала у знакомой портнихи серое платье в чёрную клетку с белым воротничком. По субботам Ниночка его стирала, в воскресенье гладила. В понедельник надевала чистое.

Институт она закончила без красного диплома. К пятому курсу учиться стало труднее, преподаватели задавали заковыристые вопросы, требовали какой-то самостоятельности.

Отец устроил её на работу в НИИ и стал знакомить с подходящими молодыми людьми. Они приходили на воскресные обеды. Ниночка, опустив глаза долу, выносила на подносе запечённую щуку — любимое блюдо отца. Молодые люди старательно жевали рыбу, украдкой выплёвывали косточки, наотрез отказывались от водки: «Ну что вы, Алексей Григорьич, я же не пьющий!» и смотрели на Ниночку доброжелательно.

Всё закончилось вмиг. Нина корпела над проводками, когда зазвонил телефон на соседнем столе. Главный бухгалтер, не отрывая взгляда от разложенных перед нею бумаг, сняла трубку, послушала недолго и сказала: «Ниночка, тебя!» Та подбежала, поправляя перекрученный шнур, спросила: «Да?» и, выслушав краткое сообщение, обмякла и повалилась на пол клетчатым мешком. Бухгалтерия всполошилась, закружилась испуганным женским хороводом, запах нашатыря разнёсся по комнате, трубка на витом шнуре качалась и пищала надрывными короткими гудками, пока главный бухгалтер с досадой не бросила её обратно на рычажки.

Отца хоронили на третий день. Оркестр, прощальные речи. Смутно знакомый молодой человек подошёл к ней и начал говорить что-то соболезнующее. Про то, что человек жив, пока память о нем живёт в сердцах. Ниночка непонимающе взглянула на него и снова стала смотреть на странно чужое жёлтое лицо в облаке блестящего белого атласа, на черные с густой проседью волосы, уложенные красивой серебряной короной у высокого лба.

Безучастно она смотрела, как вгоняют в крышку гроба железные гвозди, равнодушным взглядом проводила опустившийся на земляное дно длинный деревянный ящик. Механически жевала она толстые блины на поминках и слушала торжественные речи о «выдающемся организаторе и настоящем коммунисте», а соседка тётя Люба всё пихала в бок и предлагала поплакать.

Назавтра Ниночка бездумно слонялась по квартире, когда надрывно зазвонил телефон, и давешний молодой человек участливо поинтересовался не нужно ли чего. Он возник сразу, будто стоял за дверью. Вошёл, огляделся по сторонам, задержал взгляд на хрустальной чешской люстре с золотыми подвесками и спросил: «А площадь квартиры сколько?» Ниночка полезла за документами, но вышедшая из соседней комнаты тётя Люба остановила её и коротко и внятно объяснила молодому человеку, куда ему следует пойти. Прям сейчас. Тот долго топтался в коридоре, бормотал что-то о бренности бытия и вечно живой человеческой душе. Не дождавшись ответа, он грохнул дверью что есть силы, и под хрустальный перезвон качавшейся люстры тётя Люба объяснила Ниночке, что сейчас ей, сироте, нужно быть осторожной. Что на квартиру охотников будет много, и мужикам веры нет.

Ниночка намотала наказ на несуществующие усы и зажила одна. Редкие ухаживания заканчивались одним и тем же. Кавалер оказывался в Ниночкиной квартире, и она ловила тот самый взгляд на дубовый паркет и импортную мебель из красного дерева, на роскошную немецкую стереосистему и жёлто-красный узбекский ковёр на стене. Фотография отца стояла на видном месте, но никто из визитёров о ней не спрашивал. Ниночка наливала чай в фарфоровые кружки, дожидалась пока гость звякнет пустой чашкой о блюдце и твёрдо выпроваживала ухажёра восвояси.

Она по-прежнему работала в бухгалтерии. Хорошая работа, женская. Никаких неожиданностей, дважды два четыре, шестью восемь сорок восемь. С девяти до шести. Вот только от звонков сильно вздрагивала, но потом перестала.

Зима отбесновалась в феврале сильными метелями, и к концу месяца стала отступать, слабея и ворча на вечное непостоянство природы. Ледяные сосульки закапали прозрачными слезами, предчувствуя скорую гибель. Восьмого марта на вечере в честь Международного женского дня Ниночка внимательно выслушала отчёт о напряжённой обстановке в мире, об успехах текущей пятилетки, и, не жалея ладошек, похлопала передовикам социалистического труда. После торжественной части стулья расставили по стенам, чтобы освободить середину зала. Ниночка присела обитое красным бархатом сиденье и стала смотреть, как извивается в танце серебристой змейкой директорская секретарша Ирочка в модном платье-лапше.

Инженеры дружно наливали, поздравляли. Ниночка отпила глоток шампанского, поправила манжету. Она сшила новое платье перед праздником, поддавшись на уговоры тёти Любы: «Сколько ж можно в трауре ходить!» Отрез зелёного шелка когда-то привёз отец из командировки в Узбекистан. Ниночка забрала платье у портнихи накануне праздника. Развернула свёрток, скользнула в вырез платья в малахитовых всполохах, туго завязала поясок и долго стояла возле зеркала, удивлённо рассматривая золотые крапинки в серо-зелёной глубине глаз и ставшие вдруг симпатичными ярко-рыжие веснушки. Накрасила губы розовой помадой, но тут же стёрла. Женщину украшает скромность.

От шампанского щеки раскраснелись. Ниночка развернула конфету «Мишка на севере» и примерилась откусить шоколадный краешек, но кто-то схватил её руку и поволок в центр зала. Пал Палыч из снабжения. Фантик упорхнул с колен, платье заволновалось мягким колоколом вокруг ног. Девчонки в бухгалтерии говорили, что от Пал Палыча недавно ушла жена. Он стал смешно приседать и выбрасывать вперёд ноги, и Ниночка дробно застучала каблучками о мраморный пол, поводя плечами в зелёном шёлке и раскидывая руки в стороны. «Гопак» — подумала она, глядя на багровую лысину. Ей было очень жалко его.

Заиграла медленная музыка, и Пал Палыч шумно задышал ей в ухо. Ниночка старалась отстраниться подальше и дышать пореже, но незаметно, чтоб не обидеть хорошего человека. На столе в президиуме полыхал букет красных тюльпанов. Ниночке редко дарили цветы. Как-то раз один из ухажёров принёс три розы и почему-то отдал букет отцу, и тот с нервным смешком передал ей шуршащий целлофановый кулёк.

Остаток вечера Пал Палыч не отходил от Ниночки. Суетливо наливал шампанское и приносил конфеты. Ниночка послушно подставляла бокал. Шоколад таял в руках, и она доставала из сумочки наглаженный клетчатый носовой платок и вытирала липкие ладони.

После вечера Пал Палыч вызвался проводить Ниночку до дому. Он сильно шатался, и она поддерживала его под драповый локоть, чтоб не упал. Возле подъезда Пал Палыч полез целоваться. Ниночка нервно хихикнула, шлёпнула ладошкой по вытянутым слоновьей трубочкой толстым губам, и впорхнула в подъезд. Дверь с грохотом захлопнулась и распахнулась вновь. Пронзительный ветер просвистел по подъезду, обдав ноги ледяным сквозняком. Пал Палыч цапнул клешнями Ниночкино запястье и повалил на пол. Тихо пискнув, она попробовала вырваться, но он умело намотал волосы на кулак и крепко пригвоздил её голову к бетонному полу. Он называл Ниночку ужасными словами и делал ей очень больно. Наконец, пару раз содрогнувшись, затих. Ниночка, не шевелясь, вдыхала смрад его гнилых зубов и вонь подъезда. Наконец Пал Палыч поднялся, чертыхаясь сквозь зубы на заевшую молнию застегнул ширинку, поддёрнул пояс и вывалился на улицу. В наступившей тишине Ниночка слышала, как за закрытыми дверьми соседских квартир бубнят телевизоры, и несколькими этажами выше горько плачет ребёнок.

Она оперлась обеими руками на стену, чтоб подняться, но внезапная тошнота скрючила ее пополам. Ниночка отбросила волосы за спину и исторгла и шоколад, и Советское шампанское. Откашлялась, утёрла разодранный рот рукавом пальто и поползла вверх по лестнице. Выбрасывала правое колено, опиралась обеими руками, подставляла левую ногу и ползла дальше распластанной ящерицей. Пояс от пальто волочился за ней драным хвостом. На третьем этаже она дотянулась до замочной скважины, открыла дверь, перевалилась через порог и потеряла сознание.

Очнулась через полчаса. Поднялась, доковыляла до ванной и стала разглядывать в зеркале наливавшийся синяк. Немного кружилась голова — она с размаху ударилась о бетонные ступеньки, когда он её повалил. Ниночка стянула через голову платье, накинула висящий на крючке халат и вышла на лестничную площадку. На первом этаже она бросила в рвотную лужу зелёный шёлк и стала им возить туда-сюда, собирая вонючую жижу. Платье быстро намокло, пошло темными пятнами. Ниночка вышла из подъезда и, по-куриному высоко поднимая ноги, пошла в разодранных колготках по ледяному мартовскому снежку. Дойдя до мусорного бака, она с размаху швырнула в него зловонную тряпку. Прощально махнув ей, широкий рукав свесился через ржавый край, воздушный волан на манжетах опал следом.

На следующий день Ниночка, миновав взволновавшуюся секретаршу Ирочку, вошла в кабинет директора и положила на стол белый лист с тремя короткими строчками. Прочитав, директор упёрся взглядом в тёмные очки на веснушчатом носу и спросил недовольно: «А отработать две недели?» У Ниночки задрожали губы, и она заплакала навзрыд. Директор нахмурился и подписал заявление об увольнении по собственному желанию. Он хорошо знал и уважал её отца.

Остаток марта Ниночка просидела дома, не открывая дверь, сколько не звонили и не стучали. Накрывалась с головой одеялом и заползала под подушку, чтобы не слышать пронзительные трели. Но в апреле всё же пришлось открыть, когда тётя Люба стала барабанить кулаками по потрескавшемуся дверному дерматину и кричать на весь подъезд: — Нин, ты живая? Я ведь скорую вызову!

Она же устроила Ниночку на хорошую работу. С неё Ниночка Алексеевна и ушла на пенсию. С почётом провожали. И то сказать — бессменно оттрубила почти сорок лет расчётчиком в ЖЭКе. Больничные брала редко, ни разу не прогуляла. Цветы, грамота.

Пенсия была небольшой, но одинокой женщине — много ли надо. Фиалки на подоконнике, уютно бубнящий с утра до вечера телевизор. И нечаянная радость — Мурзик. Он прибился к ней слякотным ноябрьским днём, худой и грязный. Ниночка Алексеевна прошла было мимо жалобно мяукавшего заморыша, но нечаянно встретилась взглядом с круглыми зелёными глазёнками, горевшими голодным огнём. Сердце сжалось. Котёнок рванул к ней вприпрыжку и стал исступлённо тереться о ногу. Ниночка Алексеевна сделал шаг назад, но того словно приклеили к ботинку, и она сдалась.

Мурзик быстро отъелся, густая шёрстка поднялась бело-рыжим облачком. Он целыми днями носился по квартире, находя себе полезные занятия — то точил когти о диван, то ловил пылинки в лучах света, то раскачивался на шторах, помогая себе хвостом и победно озираясь вокруг. Ниночка Алексеевна только головой качала. Гардина скрипела, но держалась — отец всё делал на совесть. Однажды Мурзик сбил с полки отцову фотографию, за что немедленно получил тряпкой по морде. Он смертельно обиделся, сел к хозяйке спиной и застыл в выразительном молчании, но Ниночка Алексеевна была непреклонна. Она подмела разлетевшиеся стеклянные осколки, потыкала Мурзика носом в рамку из красного дерева и строго сказала: «Нельзя, дурашка, нельзя!» Урок не прошёл даром — больше Мурзик на полку не прыгал. Ниночка Алексеевна вставила новое стекло и простила проказника.

Он пропал весной. Март — плохой месяц. Мурзик сиганул с третьего этажа, только хвост мелькнул огненным пламенем.