Читаем И снова про войну онлайн бесплатно

Я родился спустя почти двадцать восемь лет после начала и спустя двадцать четыре года после окончания той войны.

Я не мог быть на той войне, но я там был.

Я до сих пор там…

Мой дед Григорий Михайлович Черепахин, срочную отслужив несколько раньше, во второй раз ушёл в армию в мае 1941 года. На краткосрочные сборы. Место их проведения было обозначено чётко: Бершетские лагеря. Не так уж и далеко от родной деревни Черепахи — в течение светового дня пешком дойти можно.

Краткосрочные сборы для многих кунгуряков, березниковцев, оханцев, осинцев оказались не такими уж и краткосрочными. В июне передовой отряд, а за ним и вся 112-я — пермская — дивизия двинулись к границе. Навстречу надвигающейся войне…

До осени никаких вестей в Черепахи не приходило. А там… Почтальонша из своей сумки достала тонкий конверт. В нём была казённая бумага: «Ваш муж пропал без вести».

Бумага эта пришла к моей бабушке, и всю жизнь потом она, Варвара Николаевна, ждала и надеялась на чудо: вернётся всё-таки её Григорий Михайлович с войны. Вернётся домой. Ведь не убит — пропал.

Бабушка надеялась, хотя в другом письме, коротеньком, в пол-листа, пришедшем к её соседке, односельчанин и Гришин друг сообщал: «Григорий был пулемётчиком. Прикрывал отход. Рядом разорвалась мина. Где похоронили Григория, напишу позднее. Начинается бой».

Потом соседка тоже получила казённую бумагу. Но там было написано: «Ваш муж погиб смертью храбрых»…

В 2012 году моей маме, дочери моего деда, пришло из военкомата официальное письмо. Многие дети той войны, ныне старики, получили подобные.

Маме сообщили: «Черепахин Григорий Михайлович погиб 22 июня 1941 года».

Двадцать второго июня началась Великая Отечественная война. Она продолжалась четыре года. Она унесла жизни почти тридцати миллионов советских людей: солдат, старикову женщин и детей, — фашисты не щадили никого.

Ложь, измышления… — как старались когда-то извне, чтобы советские люди забыли, какой ценой досталась Победа. И что это была за война.

У них получилось.

Сейчас не то что дети, многие взрослые в странах бывшего СССР не знают и знать не хотят историю своей страны. Глупые!

Дай Бог, чтобы с ними не случилось того, что случилось с их прадедами, дедами, отцами. И со мной.

Мне тогда было двенадцать лет. Я уже перешёл в шестой класс. Была осень.

Вечером болела голова. Сильно.

Спать лёг рано, вроде бы даже десяти вечера не было — двадцати двух ноль-ноль. А проснулся — на рассвете. От холода и почему-то — сырости.

Я огляделся. Меня со всех сторон окружал лес: тёмный, страшный.

Наверное, от испуга я крепко зажмурился и… умудрился заснуть снова.

Во второй раз, окончательно, проснулся уже днём. От голосов, которые раздавались, казалось, отовсюду.

Подскочил я, словно осой ужаленный. И тут же услышал. Сначала:

— Ёлы-палы! Это что за?.. — А затем: — Стоять! Руки вверх!

В нескольких сантиметрах от моей майки, точнее, груди, прикрытой тканью майки, поблёскивало жало штыка.

Штык был винтовочным. А саму винтовку держал в руках молодой парень — лет двадцати или даже меньше.

Парень выглядел почти как настоящий солдат. Одет был в гимнастёрку, соответствующие штаны и сапоги. Вот только гимнастёрка была весьма потрёпана, штаны тоже выглядели не лучшим образом, и сапоги давно утратили свой положенный блеск. Кстати, погон на гимнастёрке парня не наблюдалось, имелись лишь петлицы без знаков различия.

Что-то зажужжало в моей голове. Сначала тихо, потом громче…

Оказалось, впрочем, жужжит снаружи.

— Воздух! — прокричал кто-то. И слово это повторилось ещё несколько раз, будто сам лес кричал: — Воздух!

Потом раздался свист — протяжный, переходящий в вой. И раздался грохот. Такой сильный — земля дрогнула под ногами! И ещё! Ещё! Ещё!

В лесу грохотало, меня мотало из стороны в сторону.

— Контуженный, что ли?! — ругнулся парень в солдатской форме и одним толчком свалил меня на землю, бухнувшись рядом. — Лежи! Не вскакивай! Это фашисты бомбят!

Он кричал что-то ещё, я не слышал. Уши словно ватой забило.

Винтовка солдата лежала теперь рядом со мной — штык поблёскивал на уровне глаз. И, как ни странно, именно в этот момент я не испытывал чувства страха, хотя бояться следовало бы. Не винтовки — бомбёжки. Ведь бомбили по-настоящему. Настоящими бомбами. А я думал о том, что мама будет ругать меня за испачканную майку.

А неподалёку стонали. Длинно, жутко. На несколько голосов.

Я не сразу понял, что снова могу слышать. Поднялся. Пошёл на стоны. Не дошёл.

Меня остановил какой-то командир. В петлицах гимнастёрки было три кубика. «Старший лейтенант», — вспомнил я военную историю; мне нравилось узнавать прошлое своей страны, книг соответствующих я читал много, кое в чём разбирался неплохо, по крайней мере, в званиях.

— Ты кто? — спросил меня старший лейтенант, больно схватив за плечо левой рукой. Правой он нащупывал кобуру пистолета. — Откуда такой? Здесь!

— Товарищ старший лейтенант! — раздался за моей спиной знакомый голос. Это был тот солдат, что, по сути, спас меня во время бомбёжки. — Это я его нашёл! Он, видно, из беженцев. Отбился да потерялся. Контуженный! Не слышит!

— Почему — не слышу? — удивился я. — Слышу!

— Оп-па! — обрадовался солдат. — Клин клином, значит…

— Стой! — остановил бойца командир и строго взглянул мне в глаза, продолжая держать за плечо, только кобуру оставил в покое. — Ты русский?

— Я советский! — ответил я с вызовом и почувствовал, что спазм перехватывает горло: почему я здесь? Как я здесь? Где мои родители? Где мой город, мой дом?

— Откуда? — ворвался в сумятицу моих мыслей голос старшего лейтенанта.

Я не сразу сообразил, что ответить, и произнёс первое, что легло на язык:

— Н-не п-помню.

Не пойму отчего, но я начал заикаться, да и страх сделал своё дело — я ещё и всхлипнул.

— Точно, контуженный! — обрадовался солдат.

— К раненым его! — приказал старший лейтенант, наконец-то отпуская меня. — Пусть медицина посмотрит. — Потом, тише, он добавил: — И пусть оденут его. Там должно быть. Там пусть и остаётся.

Минут через пять я оказался…

Наверное, это должно было называться медсанбатом — медико-санитарным батальоном. Такое воинское подразделение. Однако ничего военного в нём не было. Даже врачи и санитары не все были в военной форме. Многие в обычной одежде — гражданской: брюки, рубашки, пиджаки. Только на нескольких имелись халаты. Не белые — серые, в чёрном и красном: точках, пятнах, разводах. Это была кровь. Запёкшаяся и свежая.

Те, которые были в халатах, оперировали. Я округлил глаза: разве так можно? Даже не в специальных палатках, а под деревьями! Не на операционных столах, а… на повозках!

Лошади, выпряженные из повозок, которых в лесу было много, стояли неподалёку: фыркали, тревожно переступали ногами, изредка ржали.

Никому не было дела до какого-то двенадцатилетнего мальчишки.

Солдат с винтовкой, сопровождавший меня, поскрёб затылок:

— Мне ведь к своим бежать надо. А то уйдут куда, потом ищи… Я и без того здесь приблудный. У меня и форма не моя — брата. Он как отслужил срочную, домой вернулся, так мне всю одёжу подарил. Я её и затаскал за год-то! А тут война! Брат в райкоме комсомола остался, а я — в форму, да к части прибился. Винтовку мне дали, когда в бою красноармейца одного убили. Такие дела. Эй! — окликнул он девушку, остановившуюся возле одной из повозок, в которой лежали двое раненых. — Постой!

Девушка склонилась над ранеными: одному поправила бинт, к другому прислушалась.

— Стой, — снова сказал ей солдат. И махнул рукой в мою сторону: — Этот мальчишка контуженный. В тыл идёт. Командир приказал осмотреть и одеть.

Девушка мельком глянула на меня и… поспешила к другой повозке, из которой раздались стоны. Выдавила из себя:

— Целый он… А мне некогда.

Одета она была в сарафан, когда-то белый, а теперь серый от пыли, по подолу рваный, сверху — чёрная потрёпанная кожаная куртка без пуговиц, но ногах — серые с ободранными носками туфли на невысоком каблучке. Чёрные волосы были стянуты на затылке нелепым пучком.

— Красавица! — выдохнул солдат. И повернулся ко мне. — К своим надо, парень! Извини. Ты уж дальше давай сам: скажи медицине, что ты теперь их. Ладно? А я побегу! Да! — остановился вдруг он. — Если встретимся, меня Антохой зовут! Будь!

— Л-ладно, — ответил я и чакнул зубами — понял, что замерзаю.

На мне были только трусы да майка. Ноги — босиком. В общем, был я в том виде, в каком лёг спать. Лёг дома. В Перми. На четвёртом этаже панельной девятиэтажки. В нашей — с родителями и бабушкой — трёхкомнатной квартире. У нас ещё был кот. Сиамский.

Ни квартиры, ни родителей, ни бабушки, ни кота рядом не было. Были раненые.

Я не сразу сообразил, что зовут именно меня. Зовут из той повозки, от которой отбежала так неприветливо встретившая меня… наверное, всё-таки медсестра.

— Парнишка! — стонал из повозки раненый боец; второй, лежащий рядом с ним, молчал. — Парнишка!

— А? — встрепенулся я.

И боец счастливо выдохнул:

— Пить!

— Где? — спросил я, имея в виду воду.

Раненый понял.

— Тут, — прошептал он уже обессилено. — Во фляжке.

Фляжка — зелёная, побитая — солдатская лежала в повозке, в ногах у раненых. Я взял её, крутанул колпачок и замер. Моя мама — медик, среди родственников тоже имелись те, кто был причастен к такому святому делу. В общем, кое-что из медицины я знал. Поэтому и спросил у солдата, опять же имея в виду воду:

— А вам можно?

У раненого был забинтован практически весь корпус: от груди до ног. Если ранение в живот, вода может стать ядом.

— Нельзя… — с горечью простонал солдат.

— Я вам губы оботру, — тут же принял я решение и, не найдя в повозке подходящей тряпицы, рванул низ собственной майки — лентой.

Потрескавшимися губами солдат жадно хватал ткань — старался всосать в себя влагу И на какое-то время ему полегчало; стих безумный огонь в глазах.

Раненый смерил меня, насколько позволяло ему лежачее положение, взглядом — сверху вниз, затем обратно.

— Замёрз?

— Угу! — зубы снова клацнули, и я стиснул их.

— Мешок… из-под меня… достань, — попросил раненый, делая паузы; видно было, что слова причиняют ему страдания.

Солдатский сидор лежал у раненого под головой. Я осторожно, боясь причинить боль бойцу, вытянул мешок.

— Развяжи, — голос раненого дрожал. — Там второй комплект. Гимнастёрка там. Там… — гримаса боли обезобразила лицо солдата. — Себе возьми. Надень сразу.

Я надел. Всё, естественно, было велико: и штаны, и верхнее. Штаны, кстати, пришлось держать руками, иначе спадали. Выглядел я, наверняка, нелепо.

— Сапог нет, — выдохнул солдат. — Извини.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Ремень бы ещё — помолчав, вздохнул раненый. — Да нет. Бечёвку… Здесь глянь, — он шевельнул пальцами правой руки. — В повозке.

Я нашёл бечёвку — несколько кусков: два раза крутанул вокруг штанов, завязал на бантик. Так же обмотался и сверху — по гимнастёрке.

— Вот и хорошо, — сказал солдат и застонал, видно было, что боль схватила ещё сильнее. — Ты, парнишка… вот что… — Голос раненого сошёл на хрип. — Слушай. Вот что. Ты… Я, это… не выживу. Передай моим. В Кунгур. Мои там… рядом с вокзалом…

— Адрес давайте, — сказал я, вздрогнув от того, что услышал название знакомого города. — Я напишу.

Как напишу? На чём? Чем? Откуда? Куда? Дойдёт ли письмо? Я не понимал, до конца не осознавал происходящего, но солдату пообещал, нельзя было иначе:

— Я напишу! Давайте адрес. И кому написать, говорите.

— Жене… Деткам… — прохрипел солдат. — Кунгур… Там…

Потом я с ужасом смотрел, как он… молчал. Молчал. Глаза — неподвижные — смотрели прямо на меня.

Он не успел назвать адрес. Не успел назвать имя жены и свою фамилию. Он умер.

Он был рядом со мной, но его уже не было…

Рядом с умершим лежал другой солдат. С забинтованной головой. Ни глаз, ни волос, ни подбородка — всё обмотано бинтами. Видны были только обожжённый нос и рот — тёмное отверстие с выбитыми зубами.

Этот солдат дышал, но был без сознания.

Страх мой всё усиливался и, наконец, достиг апогея. Я не выдержал, развернулся и со всех ног кинулся прочь от повозки. Бежал, не разбирая дороги. Натыкался на кусты, стволы деревьев, на каких-то военных, один раз даже на орудие. Бежал, пока не свалился в какую-то яму.

Громкий русский мат вернул мне сознание.

Яма оказалась окопом. В окопе, сидя на корточках, дремал красноармеец. Я свалился на него — зашиб плечо. Мог бы и голову. Хотя вряд ли! Голову красноармейца солидно и надёжно прикрывала каска.

— Ты!.. Твою!.. — орал красноармеец, тряся меня за грудки.

Он уже стоял — голова возвышалась над бруствером[1].

— Сёма…

Голос, раздавшийся откуда-то сзади и сверху, заставил нас вздрогнуть.

— Чо? — спросил Сёма. И рявкнул в последний раз: — Я-т-те!

Затем он разговаривал уже в полголоса.

— Спал? — строго спросил голос.