Читаем И придут наши дети онлайн бесплатно

За пять-десять минут до шести, то есть еще до того как зазвонит будильник, пятидесятисемилетний старый холостяк Михал Порубан, главный редактор еженедельника «Форум», медленно просыпается. Глаза еще закрыты, но сквозь сомкнутые веки он чувствует свет, проникающий в спальню, и ощущает в полусне слабость во всем теле и тепло перины. В голове еще звучат отголоски снов: картины, лица, случайно подслушанные разговоры, встречи, жесты и слова позабытых дней. Это, однако, длится недолго, и постепенно он приходит в себя. Для начала пробует двигать руками и ногами, потягивается и наконец открывает глаза.

Он глядит на серую стену, на тонкие полоски света, пробивающиеся сквозь жалюзи, на зеленоватую кляксу протекшей воды. Повернув голову, он видит верхнюю часть окна, штору и два шкафа светлого дерева. Сейчас он ни о чем не думает, с удовольствием поспал бы часок-другой. Он снова прикрывает глаза и чувствует, как возвращается сон, как замедляется ток крови и мысли обволакиваются мягкой ватой. Михал Порубан так и заснул бы опять, но в тот самый момент, когда вот-вот отступит сознание, звонит будильник. Он трещит, трясется от злости и вредности, и главный редактор садится в постели, бросая на будильник мученический взгляд, но все же давая ему перебеситься. Затем откидывает одеяло и опускает ноги на пол. Сонно нашаривает тапочки, встает, слегка сгибая поясницу, и проводит рукой по редким седым волосам. Потом обходит кровать, идет на кухню и включает радио.

Вот так, без каких-либо отклонений и какой-либо фантазии, он делает это без малого тридцать лет; он привык вставать в шесть утра каждый день, зимой и летом, в субботу и в воскресенье. Каждое утро он медленно просыпается, повторяя одни и те же ленивые движения, и включает радио, чтобы прослушать последние известия. День за днем, год за годом, и ничто не меняется, только последние известия каждый день иные.

Он входит в ванную и сквозь шум воды слушает радио, как будто вот сейчас, утром, в этот первый июньский день ему до зарезу надо получить полную картину мира. Общая картина этого мира меняется медленно: на Ближнем Востоке сохраняется напряженность, но это Михала Порубана прямо не касается, поэтому он может намылить и сполоснуть руки, набрать в ладони воды и окунуть в них лицо. Он вытряхивает воду из ушей как раз в тот момент, когда диктор бесстрастным и бесцветным голосом сообщает о предполагаемом визите американского президента в Китай. Главный редактор на мгновение замирает, он подумал о том, что Мариану Валенту, заведующему международным отделом, надо бы заказать аналитический комментарий о Китае кому-нибудь из опытных дипломатов в Министерстве иностранных дел или в Институте международных отношений. А то пусть напишет сам.

Порубан, отважно набрав воды в ладони, плеснул ее на плечи и на загривок, вода разливается по коже, пробуждая ее к жизни. Ему приходит в голову, что Мариан Валент недавно развелся и никак не может прийти в себя, он стал рассеян, и последние его комментарии не так хороши, как бывало. В его возрасте это понятно; конечно же, развод выбил человека из колеи, хотя он старательно это скрывает.

Все еще передают последние известия, из кухни в ванную поступает информация о судьбах мира, а Михал Порубан предается утренним размышлениям. Теперь его мысли перескакивают на собственную жизнь, он думает о том, как устроилась бы она, если бы он женился. Хорошо ли это, плохо ли, что, так и не женившись, он остался старым холостяком? Он изучающе смотрит на свое отражение в зеркале, берет полотенце и яростно трет себя досуха. Включает электробритву и проводит по щекам, шее, подбородку, критически разглядывая свое лицо — сероватые, маловыразительные глаза, не слишком высокий лоб, над ним ежик седых волос, пожалуй, чересчур мясистый нос и выступающая вперед нижняя челюсть. Он и сам прекрасно знает, что занятие это бесполезное, ничего уже не изменишь, как ни мудри. Да и когда он мог бы выкроить время на семью, на жену и детишек, спрашивает он себя в зеркале. Ведь газета пожирает его целиком, она — словно злая, сварливая и истеричная любовница, которую одновременно ненавидишь, боишься и не можешь бросить, поскольку она же доставляет тебе удовольствие, приносит облегчение и дает возможность забыться.

Да разве не хотел я сто раз уйти из редакции, спрашивает он себя, втирая лосьон в кожу лица, разве не хотел найти место поспокойнее? Почему же не сделал этого? Но именно этого он не сделал и прекрасно знает, что не сделает никогда. Нет журналиста, который не собирался бы уйти из газеты, плюнуть и на редакцию, и на своих дорогих коллег. Все они знают отлично, как велики нервные нагрузки, связанные с их работой, сколько невзгод приходится пережить, и, ругая все: работу, зарплату, коллег — все на свете, они тем не менее никуда не уходят.

Что останется после меня? Порубан смотрит на свое нахмуренное лицо: вместо меня, моей судьбы, моих мыслей, вместо моих потомков — одни только связки пожелтевших подшивок «Форума», набранная курсивом фамилия на последней полосе и статьи, комментарии и передовицы, о которых уже на другой день, по выходе следующего номера, напрочь все забывают. Журналист, хоть работай он до одурения, живет в сознании читателя лишь как бабочка-поденка — один-единственный день.

Главный редактор прерывает свои размышления и перестает втирать в покрасневшую кожу лосьон, поскольку его заинтересовало новое сообщение: во Франции назначены президентские выборы. Уже сейчас надо подавать заявку на командировку во Францию, формальности, связанные с оформлением такой командировки, как правило, тянутся страшно долго. Да, он пошлет туда кого-нибудь, может быть, Валента, ведь он учился в Париже, а может, кого-нибудь из младших редакторов, пускай пооботрутся.

В редакции «Форума» есть несколько молодых журналистов, и, хотя Порубан их всячески поддерживает, забот у него с ними хватает — молодожены, они мыкаются с жильем, налаживают новую жизнь, переживают кризисные ситуации, творческие депрессии, а в результате не могут сосредоточиться, психуют, не справляются со своими обязанностями, а отсюда — одни неприятности. Порубан тут же вспоминает Матуша Прокопа, с которым у него связаны определенные планы. Этот настойчивый и добросовестный журналист, отличный репортер в последнее время тоже стал каким-то рассеянным. Главный редактор угадывает за всем этим женщину, но он лишь чувствует то, о чем знает вся редакция, а именно что Матуш Прокоп и сотрудница отдела культуры Катя Гдовинова… и так далее.

Порубан уже не обращает внимания на сообщения радио об официальных визитах, которые в одном государстве начались, а в другом заканчиваются. Он убирает прокурорское выражение со своего лица и начинает думать об освободившемся месте своего заместителя и о том, кого же на него посадить, сам-то он уже не справляется: рукописей, решений, планов и подписей слишком много для одного человека. Помимо всего прочего, вот уже несколько недель кряду он чувствует себя не лучшим образом, время от времени немеет левая рука, мучает одышка, темнеет в глазах, уши будто закладывает ватой, а в груди — странное жжение. Он был у врача, тот осмотрел его основательно, послал на электрокардиограмму и строго изрек: «Вам надо сменить место работы!»

Порубан снисходительно усмехнулся на это, но врач настойчиво продолжал: «Будьте осторожны! Вы наживете себе инфаркт! Не переутомляйтесь, не нервничайте, избегайте стрессовых ситуаций! Покой, щадящий режим, никакого курения и ни капли спиртного!»

Порубан и теперь снисходительно усмехается, однако к своему организму он стал относиться уже с некоторым недоверием и даже подозрением. Интересно, как это можно не нервничать, не переутомляться, не волноваться, когда все это неотъемлемая часть его журналистской профессии? Переделаться невозможно, ничего из этого не выйдет, иначе он давно работал бы не в газете, а в каком-нибудь тихом скромном учреждении. Он вспомнил, и в этом было какое-то горькое удовлетворение, что даже по данным «Юнеско» журналисты умирают преждевременно и что журналистика, после летчиков-испытателей и горняков, третья самая опасная профессия. Он знал, что врач прав и что ему надо отдохнуть — сразу же вспомнился домик в Загорье, деревня Студенка и прогулки по хвойным лесам.

Он вышел из ванной и через двойные, не слишком чистые окна загляделся на то, что здесь, в округе, называлось природой, — на полукружье унылых тускло-зеленых пригорков. При этом он вспомнил хвойные иголки на земле под густыми деревьями, мягкий ковер из опавших листьев и речку Рудаву, где ленивые рыбы тупо и равнодушно застыли в тенистых заводях. Вспомнил равнину и бегущие по ней волны пшеницы и кукурузы, ранний восход солнца и предрассветную тишину, мерцающую росой прогалину и вспугнутого зверька, мелькнувшего между стволами.

Каждую пятницу после обеда, накупив консервов и взяв самое необходимое, он садился в свою старенькую «шкоду» и уезжал на дачу. Возвращался только к вечеру в воскресенье, отдохнувший, помолодевший, освободившийся от забот и тревог, которые накапливались за неделю. Эти два дня он пропадал в лесу, гулял, собирал грибы и сушняк, чтобы вечером развести в камине огонь и смотреть на язычки яркого пламени, всем своим существом отдаваясь волшебству преображения материи. У него было такое чувство, что в старом родительском доме он словно возвращается к тем древним временам, когда в глубинах пещер вот так же, сидя у огня, человек размышлял о таинствах природы. Правда, он никогда не забывал включить последние известия, чтобы не пропустить информацию о беспорядках, переворотах, наступлениях, уходах и приходах, он не переставал быть журналистом, даже глядя на завораживающий вечный отблеск огня.

Порубан смотрит на низкие голые холмы, за которыми чуть дальше, на городской окраине, уткнулись в небо две заводские трубы. Этот пейзаж мозолит ему глаза каждое утро, и он каждое утро с раздражением отмечает про себя это бесцеремонное вторжение в природу. И он вспоминает, что сегодня на редколлегии ему надо окончательно решить, публиковать ли репортаж Матуша Прокопа о загрязнении окружающей среды нефтехимическим комбинатом в Буковой. Задумчиво глядя на заводские трубы, он по привычке почесывает подбородок, что делает всегда, когда сосредоточен. Этот материал Прокопа слишком смел, и, как только будет опубликован, в редакции сразу же начнут надрываться телефоны, и газета снова станет плохой. Однако пора что-то делать, материал и так залежался. Проблемами окружающей среды занимаются и партийные органы, и министерства, и предприятия, и генеральные директора, набухают папки с бумагами, да только вода в реках становится все грязней и грязней. Ладно, будем публиковать, только нужно все-таки слегка смягчить Прокопа, убрать пару пассажей. А главное — все успеть еще сегодня, чтобы вечером можно было запустить машину.

Порубан смотрит с высоты четвертого этажа на свой квартал, на людей, спешащих на работу, на женщин, торопящихся в магазины, в ясли и сады с детишками, — на всех этих служащих, рабочих, врачей, учителей, смотрит на всех как на своих потенциальных читателей, подписчиков «Форума». Они работают, пишут, учат, лечат, изобретают, между ними существуют сложные отношения, их связывают чувства, стремления, предрассудки, воспитание, у каждого из них есть свои тяготы и заботы. Весь этот беспокойный муравейник чужих судеб, представлений и надежд тем или иным способом отражается в его газете. Все, чем живут эти люди, о чем они думают или даже только догадываются, все то, что происходит с ними и вокруг них, должно найти отражение в газете, ибо газету придумал человек, чтобы как можно больше узнать о себе и еще больше о других.

В такие минуты Порубан думает о том, сколь бесконечна и безгранична человеческая деятельность и как трудно отразить все это на газетных полосах. Была в нем какая-то странная тоска и грусть оттого, что газета не успевает быстро на все реагировать, но все-таки эти размышления, навеянные утренними наблюдениями сквозь запыленные стекла окон, как-то встряхивали, будоражили, побуждали к действию.

Он, не торопясь, позавтракал. В его возрасте и при его профессии ничего не стоит нажить себе язву. Съев яичницу, он отрезал толстый кусок овечьего сыра, намазал рогалик клубничным джемом и запил все это чаем. В семь часов он еще раз прослушивает известия. Снова Ближний Восток, Китай, Франция, официальные визиты, экономический баланс Общего рынка и СЭВ. За этот час, с шести до семи утра, в мире ничего не изменилось.

Вымыв посуду, ровно в четверть восьмого он выходит из дома. Утро солнечное и теплое. Людей на улицах становится меньше, утреннее оживление понемногу спадает. Сейчас высыпят на улицу школьники, пенсионеры, мамы с детишками и те, кому некуда торопиться. Приятный ветерок веет с холмов. У Михала Порубана хорошее настроение: солнышко бьет прямо в глаза, ветер треплет волосы, и он чувствует в себе решимость никому ничего не спускать: ни этому свежему утру, ни редакции, которая ждет его.

Красная «шкода» припаркована к тротуару среди прочих машин; гаража у Порубана нет, автомобиль и зимой и летом стоит прямо на улице и потихоньку ржавеет.

Когда «шкода» трогается с места, Порубан включает радио, он и машину снабдил приемником, чтобы ни на мгновение не терять контакта с внешним миром. Кто знает, сколько всего может случиться, пока он доедет от дома до редакции. Молодой женский голос настойчиво требует сохранить исторические памятники в центре древнего шахтерского городка, Порубан прослушал, какого именно, может быть, Кремницы, а может, Банской Каменицы. Голосок утверждает, что проектировщики обязаны сохранить фасады некоторых домов, пока окончательно не погибли уникальные фрески. Потом голосок огорченно умолк и музыка несколько смягчила резкость слов, после которых все эти проектировщики, наверняка, поперхнулись своей яичницей или глотком кофе.

Однако Михалу Порубану, главному редактору «Форума», голосок напомнил, что через пару дней его сотрудники Катя Гдовинова и Даниэль Ивашка должны поехать в Банскую Каменицу собирать материал о городе, где время так замедлило свой бег, что даже вода течет медленней, а падающие камни игнорируют закон земного тяготения, где люди замолкают на полуслове или вообще не хотят разговаривать и где продавщицы до смерти завидуют улиткам, их быстроте и ловкости.