Читаем ...И прах мой развей онлайн бесплатно
ГРЕГ ИГАН
…И ПРАХ МОЙ РАЗВЕЙ
Greg Egan. Scatter My Ashes. 1988
Перевод с английского: Григорий Шокин, 2018
Каждую ночь, ровно в четверть четвертого, на улице за окном нашей спальни происходит что-нибудь ужасное. Трепеща и чувствуя тот холод страха, что иссушает волю к жизни, мы созерцаем действо в прорехи меж штор, а потом забираемся обратно под одеяло и, не проронив ни слова, заключаем друг друга в крепкие объятия, надеясь, что сон придет быстро и не будет ничем потревожен до рассвета.
Чаще всего зримое нами граничит с мирским. Драки пьяной молодежи, брань, свист ножей. Кражи, налеты, изнасилования. Увиденное повергает нас в дрожь, но нет больше того шока, нет удивления, и уж точно канул бесследно соблазн вмешаться – взять хотя бы царящий кругом холод! Один-единственный выдох покрывает оконное стекло туманом, превращая самую отъявленную мистерию жестокости в безобидные столкновения одних абстрактных сгустков света с другими.
Но порой бывают такие ночи, когда тени в комнате обретают гротескный вид, когда знакомая улица выглядит как заброшенная съемочная площадка – или скорее даже как рисунок самой себя, противоестественным образом оживший. Тогда мы сталкиваемся с явлениями безотрадно-тревожащими и столь гнетущими, что почти сомневаемся – наяву ли все это, или мы все еще грезим? И если все это наяву, не оставил ли нас здравый ум? Я не смею перечислять эти видения, потому как подавляющее их большинство, на наше счастье, истаивает наутро, оставляя после себя лишь смутное беспокойство и нежелание оставаться в одиночестве даже при ярком свете дня.
Однако же, одно из них никогда не исчезает…
Человеческий череп стоит посреди дороги – столь огромный, что ребенок лет шести-семи спокойно вмещается в его разверстую пасть. Он как бы в ловушке – руками уперся в зубы сверху, ногами попрал зубы снизу. Он весь дрожит, но каким-то чудом сдерживает массивные челюсти от смыкания.
Глядя на это диво, я чувствовал, как бы странно это ни звучало, вдохновение, некий воодушевляющий порыв, идущий от крошечной фигурки, выступающей против слепого и жестокого порождения зла. Разве не хотелось бы всем нам думать о невинности как о материальной силе, с коей следует считаться – невзирая на все доказательства обратного?
Но потом четыре мощных резца, на которые налег ребенок, стали брать верх, и кровь выступила на тыльных сторонах упертых в них ладошек. Я закричал что-то – испуганный и разгневанный. Но я не мог даже шелохнуться.
На шее ребенка появилась рана. Нет, не рана – новый рот, что растягивался все шире благодаря четырем острым и тонким клыкам, идеально схожим с теми большими зубами, что пронзали ладони и пятки маленького страдальца.
И этот новый рот стал кричать – поначалу неумело, захлебываясь; язык, скользнув из старого рта вниз, вырвался изо рта нового вместе с фонтаном крови, и этот новый крик, исполненный сверху донизу страданием, грозил разбить оконное стекло, вторгнуться в нашу комнату, рикошетом отскочить от стен и увлечь нас в пропасть тьмы, где на веки вечные воцарится его отчаянное, зловещее эхо.
Когда все закончилось, мы забрались в кровать и прижались друг к другу.
Мне приснилось, что я нашел мозаику, спрятанную в далеком темном углу дома. Кусочки ее были сложены в простую картонную коробку, без намека на то, какой в итоге должна получиться картина. Венди рассмеялась и сказала, чтобы я не тратил время попусту, но каждый вечер я, нахмурившись, бился над мозаикой часы напролет, пока, многие недели спустя, на руках у меня не осталось лишь несколько фрагментов.
Почему-то даже тогда я не знал, что за картина у меня получилась, но когда самый последний пробел в ней заполнился, я ощутил внезапное непреодолимое убеждение: что бы эта картина не показывала, видеть я это не хочу.
Когда я очнулся, уже почти светало. Одарив Венди самым нежным поцелуем, я стал гладить ее плечи и грудь самыми кончиками пальцев. Она потянулась навстречу мне, как довольная кошка, но не покинула чертоги сна. Я собирался смахнуть ей со лба волосы – это точно заставило бы ее открыть глаза и сонно улыбнуться мне, но тут на ум пришел страшный образ: стоит ее векам распахнуться, как вместо родных и любимых глаз взору моему предстанут маленькие клыкастые пасти.
В повторное мое пробуждение было уже полвосьмого, и Венди давно уж встала. Как же грустно и холодно просыпаться в пустой постели! Когда я сел завтракать, она читала газету.
- Что нового в мире, дорогая?
- Пятый ребенок пропал без вести.
- Вот беда! И что, у них нет подозреваемых? Никаких улик?
- Рыбак сообщил о чем-то странном в озере. Полиция выплыла на лодке, чтобы это достать.
- И что это было?
- Оказалось – недоношенный теленок.
Я пригубил кофе. Не люблю его вкус, желудок от него узлами закручивается, но и альтернатив у меня нет.
- Написано, что сегодня весь день полиция будет обыскивать озеро.
- Может, я прогуляюсь туда. В такую погоду озеро выглядит бесподобно.
- Когда в моей конторе обогреватель разгонится на всю мощность, я буду сидеть в тепле и думать о тебе.
- Лучше подумай о водолазах. Им не позавидуешь.
- По крайней мере, они наверняка знают, что им заплатят. А ты рискуешь провести там целый день впустую.
- Уж лучше мой риск, чем их риск.
Как только Венди ушла, я вырезал из газеты статью о пропавшем ребенке. Стены моего кабинета все в вырезках, поставленных на кнопку за верхний край. Всякий раз, стоит мне открыть или закрыть дверь, они шуршат на сквозняке. Порой, когда я сижу за своим столом при приглушенном свете, мне начинает казаться, что это не бумага, а кожа, мертвая и иссушенная.
- Лучше бы ты их вклеивал в гроссбух! – всякий раз говорит Венди, заходя в кабинет и морщась от вида стен. – Или складывал бы в закрывающийся ящик, а потом – потерял от него ключ!
Но мне нужно, чтобы все оставалось именно так. Нужно видеть их все сразу, чтобы они складывались в своего рода спутниковую развертку, аэрофотосъемку жестокости и насилия. Я ищу закономерность. Мой взгляд бегает от заголовка к заголовку, от Душителя к Охотнику, от Потрошителя к Мяснику, выискивая ключ к ужасному единству, природе всеобъемлющей темной силы, стоящей – в этом я твердо уверен, – за всеми трагедиями и кошмарами, за всеми именами бессмысленно жестоких убийц.
Есть у меня и книги – ими забиты все полки. Тома как научного, так и истеричного характера. Трактаты о Владе Цепеше и Джеке-Потрошителе. Обстоятельный психоанализ банды Мэнсона. Обычно я не штудирую их от корки до корки, а проглядываю, читаю одну страницу тут, другую – там; ибо загромождение ума частностями может лишь отвлечь меня в погоне за общим.
Я точно помню, когда началась моя одержимость. Мне было десять. Преступник, убийца, сбежал из тюрьмы неподалеку, и по радио транслировались предупреждения, призывающие охранять свои дома. Родители, само собой, старались не нагонять на меня панику, но той ночью мы все спали в одной комнате с самым маленьким окном. И когда наш бедный кот отчаянно мяукал у задней двери, просясь внутрь, мать никого к нему не пускала – даже отца.
Я дремал и просыпался… дремал и просыпался… и все время мне снилось, что я не сплю, а бодрствую, трепеща в ожидании часа, когда некая неодолимая кровожадная тварь ворвется в комнатку и обратит всех нас в ничто.
Его поймали на следующее утро, но все равно – слишком поздно: бензоколоночный служащий был убит. Изрезан так сильно, что его с трудом опознали, каким-то орудием, которое так никогда и не нашли.
Они показали убийцу по телевизору в ту ночь. Он не был похож на монстра – худой, неуклюжий, щурящийся, почти карлик на фоне двух массивных и очень самодовольных полисменов. Но при всей его очевидной слабости и застенчивости, он, казалось, что-то знал. Что-то не о самом убийстве, но – о камерах, зрителях и той роли, какую он играл для всех нас. Он отвел взгляд от объективов, но тень улыбки на его губах объявляла, что все было – и всегда будет, – именно так, как он хотел, как планировал с самого начала.
…У озера я настроил камеру с самым мощным объективом. Через каждые десять минут я опускал державший лодку в превосходном ракурсе видоискатель и разминал шею – одновременно давая отдохнуть и глазам. Но ничего не происходило. Время от времени до меня доносился отзвук полицейских переговоров, чья интонация колебалась от слегка раздраженной или утомленной до попросту равнодушной. Вскоре я отложил камеру. Если бы они что-то нашли, я бы сразу об этом
Отхлебнув кофе из фляги, я прогулялся по берегу и сделал несколько фотографий прыгающих в воду спиной вперед пловцов. Снимки вышли эмоционально-стерильными, лишенными настроения. Над водой проносились какие-то птицы, и мне вдруг стало как-то стыдно за то, что я даже не знаю их названий.
Небо и водная гладь были одного бледно-серого цвета, цвета газетной бумаги. Дым спиралью ввинчивался в воздух со стороны фабрики на другом берегу, но не поднимался выше определенной отметки, а будто бы курсировал на одном месте, возвращаясь обратно в трубы. Холод, пасмурный день и траурная натура моих бдений переполняли мою душу безысходным чувством, и я хватался лишь за соломинку ожидания, являвшую из себя первооснову, несущий хребет моей работы.
Едва раздались взволнованные крики, я обернулся. Нескольких мгновений вполне хватило мне на то, чтобы навести камеру на лодку. Бездыханного аквалангиста тащили из воды на борт под звуки яростной брани. Кто-то сорвал с него маску и начал приводить в чувство. Щелкая затвором, я не переставал думать:
Я собрал свои вещи и сбежал до того, как лодка достигла берега, но не раньше, чем приехала «скорая». Взглянув на водителя, мужчину примерно одних со мной лет, я вдруг задался вопросом, почему делаю
Позже я узнал, что тот аквалангист впал в кому. Произошел какой-то сбой в подаче воздуха. Я продал один из снимков, вышедший с подзаголовком ПОЦЕЛУЙ ЖИЗНИ!
- Такие снимки обычно сулят награды, – с улыбкой сказал мне редактор. Я в ответ улыбался и нес какую-то чепуху насчет того, как же мне повезло.
Венди – литературный агент. В тот вечер мы отправились на ужин с одной из ее клиенток, отпраздновать подписание контракта. Писательница оказалась тихой, милой и задумчивой дамой. Ее муж работал в банке, но по выходным играл в футбол с какой-то местной командой. Телосложением он напоминал шкаф.
- Чем по жизни занимаешься? – с ходу осведомился он у меня.
- Я вольный фотограф.
- Снимаешь моду на обложку «Вог» или готовишь фотосессии для «Плейбоя»?
- Ни то, ни другое. В основном работаю на новостную прессу. В прошлом году меня наградили за один снимок…
- Какой?
- Там жертв наводнения снимают с крыши фермы.
- Ты, надеюсь, заплатил тем людям часть того, что выручил?
Тут встряла Венди и стала описывать мои более насущные достижения, и разговор сам собой переключился на тему пропавших детей.
- Если они когда-нибудь поймают парня, который за это в ответе, – сказал банкир-футболист, – то пусть не казнят. Его нужно пытать пару дней, а потом покалечить. Обе ноги отрезать, к примеру. Тогда у него не будет шансов сбежать из тюрьмы на своих двоих, и когда его выпустят через годик-другой – так ведь всегда и происходит, заметили? – так вот, когда его выпустят, кому он сможет навредить?
- Почему все считают, что дети убиты? – спросил я. – Ни капли крови на местах, ни одного отпечатка пальца, никаких улик. Мы не можем судить наверняка.
- Может, невинные души возносятся на небеса, – сказала писательница.
Я сначала даже повелся, решил, что она говорит серьезно. Но потом саркастическая улыбка расцвела на ее губах, и я продержал рот на замке до конца ужина. В такси, на пути к дому, я, однако, не преминул заявить о своем разочаровании в людях, которые, будто так и не покинув средневековье, упиваются пытками и чьими-то мучениями, в ответ на что Венди рассмеялась и обняла меня за талию.
- Не завидуй им, – сказала она, и я так и не нашелся с ответом.
В ту ночь мы стали свидетелями особо жестокого ограбления. Пассажиры такси, что остановилось от нас через дорогу, выволокли из кабины водителя и стали бить его по голове, покуда он не перестал оказывать всякое сопротивление. Ища ключ от его кассы, они раздели его почти что догола. Потом, разбив в машине радио, порезав шины и пнув жертву в живот напоследок, они удалились. Один из них насвистывал партию из Россини.
Как только Венди уснула, я украдкой покинул спальню и вызвал скорую помощь. Я уже даже намеревался выйти на улицу и оказать водителю посильную помощь, но решил, подумав, что, будучи профаном в таких делах, скорее наврежу.
Благонамеренная некомпетентность и так искалечила слишком много судеб.
Прежде, чем приехала «скорая», я заснул. К утру никаких следов инцидента уже не осталось. Такси отбуксировали, кровь смыли с дороги из брандспойта.
Исчез шестой по счету ребенок. Я вернулся к озеру, но застал его пустынным. Руку окунул в воду – та была какая-то маслянистая, удивительно теплая. Возвратившись домой, я вырезал освещающие событие статьи и пристроил их на стену в кабинете.
Сон-головоломка хлынул в мой истощенный разум, наполняя головокружительным чувством дежавю. Я взирал на огромную серую мозаику, почти ожидая, что она сложится прямо на моих глазах, но потом это чувство прошло и, покачав головой, я издал один-единственный мрачный смешок.
За спиной отворилась дверь. Я не повернулся. Кто-то кашлянул.
- Извините…
Оказалось, то был мужчина лет тридцати на вид. Слегка лысеющий, но с молодым, открытым лицом. Он был одет как конторский служащий – белая рубашка с закатанными манжетами, аккуратно выглаженные черные брюки, простой синий галстук.
- Что вам нужно?
- Простите за беспокойство. Я постучал в дверь – она оказалась приоткрыта. Потом дважды звал вас.
- Я ничего не слышал.
- Извините, в таком случае.
- Так чем я вам обязан?
- Можно посмотреть? Да, на стены. Бог мой, Марсденский Мясник! Интересно, как много людей все еще помнит о нем. Пять лет назад на это дело были брошены пять тысяч полицейских. Сотни репортеров сновали туда-сюда – от морга к кварталу ночных клубов. Знаете, половина присяжных в обморок попадала, когда на суде показывали снимки с мест преступлений. Причем среди них – работник скотобойни!
- Никто там в обморок не падал. Несколько человек закрыли глаза, и все. Я был там.
- Значит, вы смотрели больше на жюри, чем на снимки?
- И на снимки, и на жюри – равнозначно. А вы там были?
- Разумеется! Ни дня не пропустил.
- А я вас совсем не помню. В публичной галерке я познакомился со многими…
- А я и не был в публичной галерке. Никогда. – Он пересек комнату, внимательно вглядываясь в разворот воскресной газеты, где наиподробнейшим образом описывались похождения Найтсбриджского Потрошителя. – Какой бедный, сжатый пересказ! Теряет все краски…
