Читаем I онлайн бесплатно
Константин Подгорный
Матушка Готель
Роман в одиннадцати главах. Основано на сказке и реальных событиях.
I
В руке у этой девочки были ягоды, которые она насобирала и про которые за своими
наблюдениями совершенно забыла. Под особой детской теплотой ягоды теряли форму и шли
соком, но её внимание оставалось прикованным к улитке и не нарушалось, ни досаждающим
писком комаров, ни беспрестанным расчесыванием их укусов. Это была Готель - девочка шести
лет, веселая и живая, с милым белым личиком, острым носом и черными, как уголь волосами,
которые лежали на её тонких плечах беспорядочными локонами и прядями.
"Где этот чертенок?", - раздалось в стороне далекое эхо, и, подобрав подол, девочка взлетела
над травой. Она неслась по едва заметной тропинке, сбивая босыми ногами утреннюю росу, и
размышляла: "Интересно, если вернусь сейчас, она уже доползет или будет еще далеко?"
Ах, это восхитительное ощущение утреннего леса, дыхание возродившейся природы. И
пропустить его, выходя из дому пополудни, все равно, как начать жизнь, минуя детство. Ты
слышишь, как приветливы с тобой деревья, и как радуются бабочки твоему приходу. И шмель,
сонно повисший над золотым цветком, ворчливо жужжит, пытаясь прогнать собственную дрему; и
прозрачная река, которая звенит от собственной прохлады: все это - целый мир, живой и
прекрасный, возвращаясь в который, Готель вдыхала его богатый воздух жадно и закрывала глаза,
наслаждаясь и пропитываясь его ароматами.
Сбежав вниз по склону, девочка оказалась за домом Парнó. Это был уважаемый в деревне
старик, единственным недостатком которого в глазах соседей, была его необъяснимая
привязанность к этому взбалмошному и непоседливому ребенку. Голова Парно была седа, как и
его грубая щетина. Он был худ, но жилист, и, наверное, еще смог бы преподать урок дисциплины
какому-нибудь нерадивому юнцу. Его лицо навсегда впитало дорожный загар и огонь кузнечной
печи, поскольку, как и большинство мужчин в деревне, раньше он был кузнецом, но, перейдя в
преклонный возраст, проводил время, раздавая старческие советы окружающим.
Дома же здесь, если их можно было бы так назвать, представляли собой временные,
незамысловатые постройки из дерева в один этаж, с мизерными оконцами, глядя в которые,
невольно закрываешь лицом весь поступающий через них свет. Таких домиков насчитывалось
около двадцати, но, в зависимости от того, как менялись семейные отношения внутри общины, их
количество могло быть больше или меньше уже к следующему месту расселения. Кроме того,
несколько десятков обозов стояли тут и там по всей деревне, а с ними и несколько десятков
лошадей, угрюмо щиплющих под собой стоптанную траву. На этом месте табор находился уже
несколько месяцев. Несмотря на то, что Византийская империя неуклонно отступала на юг, вокруг
оставалось еще достаточно римских солдат, которым требовались недорогие услуги местных
кузнецов, и пока была работа, цыгане оставались на одном месте. Когда же таковой не
становилось, двигались на север, туда, где росла Римская империя, и постоянно требовалось
снаряжение её пехотных войск и кавалерии.
Осторожно обойдя домик, девочка приоткрыла дверь и, юрко скользнув в сей проем,
неслышно замерла у стены. Она спрятала руки за спину и старалась дышать совсем тихо, чтобы
подольше оставаться не видимой. Старик Парно сидел спиной к двери и перебирал на столе
старые гвозди. Прошло уж несколько минут, и от содеянной шалости девочка с трудом
сдерживалась, чтобы не выдать себя; она даже заерзала на месте, разбираемая внутренним смехом,
отчего быстро прикрыла свободной ладошкой рот. Наконец, старик закашлял и заворчал:
- Похоже, у меня за сундуком снова завелась мышь. Вот ведь незадача, - покачал он головой.
У Готель сверкнули глаза, и она едва не рассмеялась:
- Вот же старый! - подумала она, - откуда же тут мышь, коли зерен нет. Разве что совсем
молодой мышонок сунет сюда свой глупый нос, не зная где искать себе еды. А ягоды мыши едят?
- вдруг задумалась Готель, потому что те, что были в её руке, стали совсем горячими от волнения.
Решив поскорее разоблачиться, пока они не испортились вовсе, девочка громко шмыгнула
носом.
- И, похоже, у этого мыша разыгралась простуда, - хрипло рассудил старик.
На это заявление девочка откровенно расхохоталась и подбежала к Парно. С одно мгновение
она стояла целиком неподвижно, но потом вытащила из-за спины свою ручку с ягодами и,
развернув ладошку, потянула её к старику.
- Вот так урожай, - хлопнул себя по коленям тот, - солнце еще не взошло, а ты уже весь край
обежала! Ну что ж, я, пожалуй, возьму одну.
В этот момент дверь настежь распахнулась, и в домик ворвалась Бавáль - совершенно
всклокоченная женщина пятидесяти лет, когда-то и кем-то неумело призванная блюсти
нравственную красоту Готель; полная, вечно ряженая цветными платками и со странной
прической на голове, без ложного изыску завязанной в узел:
- Я так и знала, что ты тут! - нравоучительно вставила она в бока свои широкие кулаки. - Чего
ж ты не отзываешься, шельма, когда тебя по всему табору днем с огнем кличут!
Девочка перевела ладошку с ягодами от старика к Баваль и почесала комариный укус за
коленом.
- Не надейтесь, сеньорита, что вам удастся таким образом уйти от наказания! - затараторила
женщина и, схватив Готель за руку, поволокла её к выходу, а потом и через двор, во время чего
девочка сжевала свои ягоды, а затем весело махала перемазанной ладошкой старику.
Оказавшись в своем домике, ей было велено до позднего вечера молиться на Сару Кали. На
эту несчастную Святую ежедневно сыпались все её грехи, включая даже такие мелочи, как
опоздание к обеду или ко сну. Но, сказать по правде, Готель нравилось, что она всегда могла
пообщаться с ней и рассказать ей о своих детских заботах. Возможно потому, что ближе у неё не
было человека, с которым она могла бы так просто поговорить. Разумеется, в таборе были еще
дети, но все они были гораздо старше, либо вовсе маленькие, которые даже говорить не могли; и
Готель нечаянно очутилась в том среднем возрасте, когда взрослым с ней играть было уже не
интересно, а младшие совсем ничего не понимали. Собственно поэтому она дни напролет
болталась у взрослых под ногами, помогая им чем могла, либо отвлекая их чем только можно.
Днем собирала травы и фрукты, помогала на кухне мыть овощи, а вечерами правила одежду тем,
кто на это решался или кому уж было все равно, выбрасывать рубаху или позволить девочке её
залатать.
Новую одежду покупали редко, по крайней мере, мужчины. Один мужик мог половину жизни
носить одни штаны, ежедневно ставя на них новую платку. Но женщины! Стоило табору
добраться до города, они скупали там все ткани и украшения, после чего носили их много и
постоянно. Это было целое искусство и церемония надевания украшений. Считалось, чем больше
было украшений на женщине, тем более подчеркивалась состоятельность её мужа. И конечно,
вернувшись с рынка, они шили себе платья и юбки. Много юбок. Их надевали по прибытии в
город, к примеру, когда на центральной площади вдруг устраивались выступления или во время
праздников; или когда на поляне разводился огромный костер, и под звон китар все женщины
табора пускались в пляс. Время от времени с разных концов доносились звуки флейты из куриной
косточки, а затем все это сливалось с общим пением, страстно и горячо, и продолжалось подобное
буйство почти до самого рассвета.
Утро после праздника всегда получалось более сонным, более долгим, а главное пустынным.
Может всего одна или две людские фигуры пересекали туманный двор, чтобы черпнуть из
деревянной бочки воды напиться и умыться с ночи. Другая фигура, почему-то всегда сутулая,
разносила по углам табора ночной хлеб.
Принимая тепло, от тлеющих углей, которые еще подсвечивались слабым огоньком, Готель
несколько раз прошла вокруг костра по плотно затоптанной земле и взглянула на небо. Первые
птицы, кажется, также утомленные ночным представлением, перелетали с ветки на ветку и,
обхаживая своих соседей, изредка чирикали им что-то утешительное. Скоро всякое движение
прекращалось, и картина вновь ненадолго замирала. Внимательно оглядевшись по сторонам,
девочка решила воспользоваться этой унылой паузой, а потому, наскоро взобравшись по склону и
ступив на знакомую тропинку, она стремительно направилась в лес.
Было довольно прохладно. Готель съежилась, как крючок, но отказывать себе в прогулке
была не намерена. Она шагала быстро и уверенно, хотя в крайности не знала куда; и ей
становилось немного боязно и не по себе от этого, но какое-то труднообъяснимое чувство словно
толкало её вперёд и вперёд. Она не боялась заблудиться, поскольку очень умело ориентировалась
в лесу (в конце концов, это был её дом). И прошло совсем немного времени, как девочка вышла на
широкую, цветочную поляну. Солнце только показалось над верхушками деревьев, но уже
сочилось оранжевыми лучами сквозь туман, приветливо лаская озябшие плечи девочки.
Наслаждаясь открывшимся видом и своей внезапной самостоятельностью, она неторопливо
прошла до противоположного края и нечаянно услышала шум, доносящийся из-за ближайшей
рощи; вероятно, это была река. Готель ветром пронеслась через деревья и спустя одно лишь
мгновение уже стояла на песчаном берегу не большого, но довольно стремительного речного
потока. Приблизившись к краю, она аккуратно собрала за спиной черные, как воронье крыло,
волосы и опустила руку в бегущую воду. Холодная волна обхватила её запястье, и девочка
пискнула от неожиданности и рассмеялась следом; она провела мокрой ладонью по лицу и, уж
было, оттолкнулась от воды, но в последний момент ей показалось, будто что-то сверкнуло на дне.
Она снова опустила руку в воду и вытащила камушек: очень странный камушек, тяжёлый, с
блестящими краями. Она долго рассматривала его вблизи и на солнце, в исходе замотала в платок
и крепко привязала к своему поясу. И в то время как Готель шла назад, ей подумалось, что такой
необычный камушек, не стоит показывать всем; что она спрячет его под своей кроваткой, и он
будет её детским секретом и её тайной.
Никто не заметил её отсутствия. И ей даже показалось, что ничего не изменилось в этой
недвижимой временем картине, оставленной ею после ухода. Девочка села на дубовое бревно,
лежащее у её домика, и, разбираемая любопытством, размотала платок с необычной находкой.
Величины камушек был не больше хорошего грецкого ореха, с подобными неровностями, но
намного тяжелей обычного камня, и уж тем более любого грецкого ореха. Он был особенным. И
Готель вертела его в своих руках, как головоломку, пытаясь понять, чем же он так хорош. Её
мучения прервал старик Парно. Она увидела, как он появился неподалеку, видимо, собираясь
возродить к жизни остывший костер, и побежала помочь ему набрать сухих веток. Когда новые
поленья разгорелись, они сели рядом и стали смотреть на огонь.
