Читаем Happy Odyssey онлайн бесплатно
@importknig
Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
Адриан Картон де Виарт “Счастливый Одиссей”
Оглавление
Предисловие
На протяжении нескольких лет мои друзья предлагали мне написать историю моей жизни. Я всегда отвечал: "Боже упаси!". Они полагали, что у меня должна быть насыщенная приключениями жизнь. Я же считаю, что она состояла из одних злоключений. То, что мне удалось их пережить, для меня, безусловно, самое интересное. Однако неприятный несчастный случай, произошедший во время моего отъезда из Китая, из-за которого мне пришлось много месяцев провести в постели, и ощущение, что я могу больше никогда не ходить, заставили меня вспомнить эти годы и попытаться записать то, что я о них помню. Поскольку я никогда не вел дневник, возможны хронологические ошибки, за которые я заранее приношу извинения. Это просто воспоминания о счастливой жизни; они не претендуют на роль военной или политической истории. Некоторое время назад я был немало позабавлен, прочитав в "Панче", что, судя по количеству публикуемых военных мемуаров, генералы готовы продавать свои жизни в мирное время так же дорого, как и на войне. Помимо этого побуждения, я думаю, это произошло благодаря тем строкам Линдси Гордона, которые мне всегда импонировали:
Кто из этих поэтов?
Где-то поет тот или иной человек,
Что венец печали
Вспоминает более счастливые вещи.
Что за венец печали
Может быть, я не знаю, но это мне известно,
Это облегчает годы, которые уже прошли.
Иногда я думаю о том, что было много лет назад.
Глава 1. Бельгия, Англия, Оксфорд
Детство, в котором менялась обстановка и смешивалась национальность, возможно, объясняет мою полезную способность пускать корни, где бы я ни оказался. Я родился в Брюсселе, бельгиец, сын преуспевающего юриста, с ирландской бабушкой, в жилах которой текла небольшая доля британской крови. Моя мокрая няня с ее огромными накрахмаленными нитками, должно быть, заслонила мне видение всего остального, потому что я ничего не помню о своих младенческих днях. Мое первое настоящее воспоминание - это Александрия, куда родители отвезли меня, когда мне было три года, и я до сих пор вижу яростные пожары, вздымающиеся в небо в знак предупреждения о страшной угрозе - холере. Затем мы приехали в Англию, и у меня остались смутные воспоминания о дремучей сельской местности Суррея, где я превратилась в английского ребенка, научилась говорить по-французски с хорошим британским акцентом и, наконец, побудила родителей сменить плиссированную юбку и большую матросскую шляпу на что-то более мужественное.
Когда мне было шесть лет, я потерял мать, и отец решил уехать из Европы, перебраться в Каир и заняться международной юридической практикой. Сестра отца и ее семья приехали, чтобы присматривать за нами, и следили за тем, чтобы мой французский акцент улучшился.
Внезапно весь мой кругозор изменился, потому что в 1888 году мой отец встретил и женился на англичанке, которая путешествовала за границей в качестве компаньонки турецкой принцессы. На мой юношеский взгляд, она была очень красива, но полна строгих идей, подчеркнутых сильной волей и буйным нравом. Дом моего отца был очищен от всех посторонних связей, и я получил прерогативу английского ребенка, немного драгоценной свободы и поощрение в том, что должно было стать моей первой и прочной любовью, - спорте.
Изначально мне дали ослика для верховой езды, обычно обвешанного прислугой, но теперь я стал обладателем пони, пони для поло, идеального на мой взгляд, если не считать живого и ужасного позора в виде крысиного хвоста. Местный фотограф, должно быть, был человеком редкого понимания, потому что, когда он пришел сфотографировать меня верхом на моем коне, он почувствовал мой стыд и предусмотрительно украсил моего пони импровизированным хвостом.
Еще один подарок положил начало моей спортивной карьере. Это было небольшое казнозарядное ружье "Флоберт", и с его помощью я донимал несчастного египетского воробья.
К тому времени я уже владел тремя языками - французским, английским и арабским, - и когда появилась итальянская гувернантка, чтобы заставить меня учить итальянский, я решил, что это чересчур, и взбунтовался. Наша неприязнь была взаимной, ее авторитет - сомнительным, а ее правление - недолгим! Затем меня отправили в дневную школу, которой руководили французские священники, запомнившуюся только тем, что мне разрешили каждый день ездить туда на своем зарядном устройстве.
В Египте тех времен шансы ребенка на выживание были очень малы, а борьба с болезнями велась постоянно. Я постоянно болел, и в конце концов мне пришлось оставить дневную школу и отдать ее в руки неумелого репетитора.
Лето принесло мне еще больше свободы, потому что отец снял дом в Рамлехе, на берегу моря недалеко от Александрии, где моя мачеха проявила себя как вдохновенный инструктор по плаванию, просто бросив меня в воду.
Остальные воспоминания о моем детстве можно свести к миниатюрному гимнастическому залу, построенному в саду для физических упражнений, неуемной мании ловить лягушек, любви к театральным представлениям и всему военному. Это была слишком одинокая и формальная жизнь, чтобы быть по-настоящему счастливой, и я ничего не знала о детских садах, пухлых добрых нянях и тостах с маслом к чаю.
Все это время мой отец делал успешную карьеру адвоката и стал одним из ведущих людей в стране. Позже он был призван в английскую коллегию адвокатов и стал натурализованным британским подданным. Его натурализация могла быть вызвана только деловыми соображениями, поскольку, хотя он получил образование в Англии, в Стоунихерсте, он всегда казался мне иностранцем, и в душе я знаю, что он оставался бельгийцем. Мой отец был высоким, аккуратным, умным и трудолюбивым, а также душой щедрости. Ему были присущи две черты, несовместимые с его юридическим призванием: бесхитростное доверие к людям и отсутствие дискриминации в людях. Он был совершенно беспомощен и не мог даже побриться, не говоря уже о том, чтобы завязать шнурки, а я, похоже, унаследовал от него одну очень неприятную привычку покупать все десятками. Мы были в очень хороших отношениях, я восхищался и уважал его, но мы никогда не были близки. Наши интересы были слишком далеки друг от друга, чтобы мы могли по-настоящему понять друг друга; он был трудолюбивым человеком, работающим в помещении, в то время как я был праздным и любил прогулки на свежем воздухе.
Несомненно, благодаря влиянию мачехи отец решил отправить меня в школу в Англии, и в 1891 году меня отправили в школу Oratory School в Эдгбастоне под Бирмингемом. Со смешанными чувствами гордости и трепета я отправился в неизвестность.
В начале девяностых условия в средней государственной школе были довольно мрачными. Питание было плохим, дисциплина - строгой, а легкие издевательства - достаточно плохими для маленького английского мальчика, начавшего обучение в подготовительной школе, но очень тяжелыми для бельгийского мальчика, который чувствовал себя и, вероятно, выглядел странным маленьким объектом.
Иностранцев редко принимают с энтузиазмом в английских школах. К ним относятся с серьезным подозрением, пока они не докажут, что могут приспособиться к традиционным английским устоям и терпеть странные унижения, которые новые мальчики должны переносить сдержанно, если не со смаком. Однако я оказался довольно выносливым и обнаружил, что очень люблю английские игры и обладаю природной способностью к ним. Это был легкий путь к популярности, и вскоре мое иностранное происхождение было прощено и фактически забыто.
Кардинал Ньюман основал эту школу. В мое время в ней училось всего сто мальчиков. На мой взгляд, она была слишком маленькой - в последующей жизни я встретил так мало старых школьных товарищей.
Через пару лет я начал получать удовольствие. Педики остались позади, работа свелась к невообразимому минимуму, а игры были бесконечны. В конце концов я стал капитаном крикетной и футбольной команд, выиграл турниры по ракеткам, теннису и бильярду и почувствовал, что мир принадлежит мне.
Я совершенно убежден, что игры играют чрезвычайно важную роль в воспитании мальчика, и этот факт игнорируется большинством иностранцев и немногими англичанами. Они помогают ему развить свой характер во многих отношениях, и не в последнюю очередь это касается умения обращаться с мужчинами в более зрелом возрасте, что, несомненно, является одним из самых ценных активов в жизни.
Мои каникулы были распределены между бельгийскими кузенами и многочисленными школьными друзьями в Англии.
В Бельгии у меня множество связей, но самыми близкими и родными были и остаются два моих кузена - мои современники, а ныне выдающиеся люди. Граф Анри Картон де Виарт в прошлом был премьер-министром, а барон Эдмонд Картон де Виарт в свое время был политическим секретарем короля Леопольда II, а сейчас является директором "Генерального общества Бельгии". Они владели различными восхитительными домами; моим любимым был Хастьер в Арденнах, где мы проводили лето на реке или в реке, карабкаясь по холмам или, как все мальчишки во всех странах, просто сражаясь. Один случай запечатлелся в моей памяти с болезненной яркостью. Однажды на Рождество я катался на коньках на озере в пригороде Брюсселя, когда услышал выстрел в лесу, окружавшем озеро. Я бросился в сторону выстрела и наткнулся на мертвого мужчину с выпавшим из руки револьвером, распахнутым пальто и следами ожога на рубашке в том месте, где прошла пуля. Это был первый раз, когда я столкнулся со смертью, тем более с самоубийством. После этого меня преследовали долгие ночи, и это не помогло избавиться от моего страха перед темнотой. Это до сих пор со мной.
К тому времени я стал неотличим от всех остальных застенчивых британских школьников и неизменно приходил в замешательство от пылких объятий моих континентальных родственников. Я должен был привыкнуть к тому, что, в конце концов, было всего лишь обычаем страны, но это всегда заставляло меня чувствовать себя дураком.
В 1897 году было решено отправить меня в Оксфорд, и в порыве оптимизма меня записали в Баллиол. Я упустил из виду необходимость экзаменов и испытал довольно неприятное потрясение, когда с первой попытки провалился в Смоллсе. Но со второй попытки власти были добры, и после некоторой задержки из-за несчастного случая во время верховой езды я поступил в январе.
Оказавшись в Баллиоле, я подумал, что триумф Смоллса продержит меня в течение семестра или двух, помолился за удачный сезон игры в крикет и представил себе три или четыре приятных года и возможный Блю.
Мы жили в большом комфорте, имели снисходительных отцов, оплачивали непомерные счета и критически оценивали хорошее вино. Нам не удалось развить вкус к дамам , поскольку в те аскетичные дни им было запрещено посещать университеты.
Мы были обычным разношерстным сборищем мозгов и мускулов, и хотя многие из моих сверстников стали знаменитостями, прославившимися в церкви, политике и всех видах искусства, я тогда оценивал их по спортивному мастерству или вкусу в Бургундии и оставался не впечатлен их умственной гимнастикой.
Летний семестр был очень удачным в плане крикета, но с научной точки зрения это была катастрофа. Я должен был читать право, отец все еще питал иллюзии, но я провалил предварительный экзамен по праву, и, понимая, что моя оксфордская карьера будет короткой, я почувствовал сильное желание вступить в Иностранный легион, это романтическое убежище неудачников. Однако Баллиол снова был снисходителен, и я поступил в октябре, когда внезапно раздались отголоски из Южной Африки, и вся проблема была решена для меня самым милосердным образом - началом Южноафриканской войны.
В тот момент я раз и навсегда понял, что война у меня в крови. Я был полон решимости сражаться, и мне было все равно, с кем и за что. Я не знал, почему началась война, и мне было все равно, на чьей стороне сражаться. Если бы я не понравился англичанам, я бы предложил себя бурам, и, по крайней мере, я не наделял себя наполеоновскими способностями и не думал, что смогу хоть как-то повлиять на то, на чьей стороне я буду сражаться.
Теперь я знаю, что идеальный солдат - это человек, который сражается за свою страну потому, что она сражается, и ни по какой другой причине. Причины, политику и идеологию лучше оставить историкам,
Моя личная проблема заключалась в том, как завербоваться в армию. Я знал, что отец не позволит мне этого, так как он очень хотел, чтобы я стал юристом, кроме того, это не понравилось бы семье , так как Бельгия, как и весь континент, была пробурской, и я подлежал призыву в Бельгии. С точки зрения британцев, я не подходил для этого, так как не достиг совершеннолетия и был иностранцем. Я решил, что есть только один выход - выдать себя за британца и записаться в армию под чужим именем и возрастом.
Все оказалось слишком просто. На призывном пункте царило столпотворение, и все жаждали свежей молодой крови, да так, что на следующий день я пошел и снова записался в армию за близоруким другом, который не смог пройти медкомиссию.
Кипя от энтузиазма, под новой фамилией Картон я вступил в Paget's Horse, йоменский полк. Большинство офицеров и рядовых были рядовыми. Я был разочарован, обнаружив, что вся атмосфера была слишком мягкой и джентльменской для моего свирепого аппетита.
