Читаем Гринтаун. Мишурный город онлайн бесплатно

Ray Bradbury

GREENTOWN TINSELTOWN

Copyright © Ray Bradbury 2012

Collection and editorial material © Donn Albright 2012

Introduction

Copyright © Donn Albright 2012

Перевод с английского А. Оганяна

Серия «Неизвестный Брэдбери»

Оформление серии и переплета: Александр Кудрявцев, студия графического дизайна «FOLD & SPINE»

Иллюстрация на переплете Ю. Гранкиной

© Оганян А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Это моя пятая (…и последняя) попытка написать предисловие к этой книге. Вообще-то заглавие и оглавление и так говорят сами за себя.

В сборник вошли двадцать три стихотворения[1], всевозможные статьи и интервью, из которых складывается картина волшебного детства Брэдбери в Уокигане с 1920 по 1935 год. Книгу предваряет самая первая публикации Рэя в газете его родного города – стихотворение «Памяти Уилла Роджерса». Раздел, посвященный Гринтауну, мы завершаем двумя короткими рассказами. В первом запечатлены летние приключения юного мальчугана в компании любимых товарищей по играм. Затем следуют четыре зарисовки из жизни маленького города.

И вот в 1935 году – курс на Запад! Очередную главу его жизни открывает факсимильная копия с пометками Рэя, сделанными вскоре после прибытия в Лос-Анджелес, на его экземпляре «Шахматисты Марса», купленном в универмаге «Мэй».

Опять-таки, несколько стихотворений и статей, одна из которых никогда ранее не публиковалась, – «Сын Фантома Оперы вспоминает». Она иллюстрирована факсимильным изображением форзаца его собственного экземпляра «Фантома Оперы», опубликованного издательством «Фотоплей». Его автограф и дата «22 августа 1930 года» (десятый день рождения Рэя) превращают сей экспонат в бесценную реликвию.

Мне особенно приятно поделиться с вами дневниковыми записями Рэя из 1937–1941 годов (все – факсимильные). Они отображают восторженный взгляд подростка на Лос-Анджелес и Голливуд конца 1930-х годов. Завершают книгу светлые воспоминания о его друге Сэме Пекинпа не без привкуса горечи.

И, наконец, на обложке – картина 1970 года кисти Рэя, изображающая гринтаунские денечки. На портретах Брэдбери Мерль Оберон, Джордж Брент, Джордж Мерфи и, конечно, Бела Лугоси олицетворяют годы, прожитые в Мишурном городе. Автограф на первой странице обложки относится к 1934 году. На последней странице обложки – автограф из 1937 года[2]. На корешке – автограф из 1939 года.

Айда со мной в виртуальной капсуле времени – погостим у сказочника в годы становления его личности!

Всякий раз, как я навещал Рэя во время затяжной и замысловатой работы над этой книгой, я читал ему выдержки из его дневника. И каждый раз, хватая меня за руку, он говорил:

– Боже праведный! До чего же здорово мне жилось! Неужто я такое вытворял?

От нас двоих – всем вам!

Тот, кто всю жизнь комедиантом был,

Нас ограждая от тоски и боли,

Кого мы звали просто Билл –

Посланник нашей доброй воли

Перо сломал.

Его чернильница разлилась,

И душа навстречу с

Богом устремилась.

Где та его бодрящая улыбка,

Что согревала целый свет?

Отныне не слыхать нам добродушных шуток.

Увы и ах! Они сошли на нет!

И вот когда нагрянул расставанья час,

Никто не прятал слез, что брызнули из глаз.

В честь долгой дружбы

Мы, возлагая на твое надгробье

Сей венок, стоя в изголовье,

Клянемся тебя помнить вечно.

Уилл Роджерс – памятник всем человекам,

Слепым и нищим, хворым и немым, калекам.

В сердцах у нас твой светлый образ заполыхал,

Род человеческий поник главою и зарыдал.

Аэроплан багровый взял курс на Север,

Тоскуя по просторам,

И канул в неизвестность,

Недоступный взорам.

А мы потрясены и до сих пор скорбим –

Дружище Уилл был нами так любим!

Первый материал, опубликованный Рэем Брэдбери в возрасте 16 лет, в газете «Уокиган ньюз-сан», август 1936 года.

Маленькие города, можно сказать, все на одно лицо. И все понедельники вечерами в маленьких городах по всей Америке похожи один на другой. Во всяком случае, мне так думается. Так что наречем мой родной город Гринтауном, штат Иллинойс, и посмотрим, как живется в понедельник вечером десятилетнему, одиннадцатилетнему или двенадцатилетнему мальчишке. Вечер выдался весьма незаурядный. В такой вечер надеваешь самую быстроногую пару кроссовок, со смазанными внутренними пружинами, в полной готовности, в рабочем состоянии, и пулей вылетаешь за дверь после ужина, а потом возвращаешься, потому что ты хлопнул сетчатым экраном. Но потом ты летишь как угорелый с братом или одним-двумя приятелями. А куда же вы несетесь очертя голову?

В библиотеку, конечно.

Ибо на понедельник назначался библиотечный вечер, и не только все книги с их тайнами дожидались тебя, но и твои товарищи с соседями. Библиотека слыла большим водопоем, куда стекались звери, большие и маленькие, приходили из темноты, чтобы испить и улыбнуться друг другу при свете зеленых стеклянных абажуров между горами книг. Вот куда мы сбегались весенними вечерами, словно ягнята, сновали, как теплая форель в винных ручьях, летними вечерами гонялись за скрученными листьями, как за мышками, осенними вечерами или летели, как запущенный снежок, зимними вечерами – и всегда в то же место и по понедельникам. Ты бежал, ты тащился, ты летел, но ты туда добирался. И там всегда наступал тот неповторимый миг, когда перед большими дверями ты задерживался, прежде чем их распахнуть и войти в гущу всех тех жизней, перешептываний древних голосов, столь высоких и тихих, что только собака, семенящая между книжных полок, смогла бы их расслышать. И ты семенил.

И вот свободное пространство, и зеленые абажуры, и приятели, призраками крадущиеся промеж стеллажей кто в прошлое, кто в будущее.

Поначалу ты не читаешь книги. Нет, ты их обнюхиваешь. Я всегда думал, что если бы мне повстречался Авраам Линкольн, от него пахло бы книгой, ибо именно там я встретился с ним в первый раз. И египтяне. То же самое. Пахли как книги, как книжная пыль, особенная пыль. Наполеон со своими войсками, и Цезарь со своими. Назовите любое имя, любой народ, и ваше обоняние напомнит, какой аромат они источали в понедельник вечером, неистребимое, неотразимое и животворное благовоние невидимой пыльцы, которая осыпалась с их макушек, стоило снять их жития с полок.

Довольно о носах, играющих важную роль, прежде чем с головой уйдешь в открытые страницы. Затем начинаются поиски, искания жизней, с которыми хочется связать свою собственную, хождение вдоль шкафов, выхватывание томов до тех пор, пока откуда ни возьмись со страницы не выпрыгнет мужчина, или женщина, или ребенок и не предстанет перед тобой в оглушительной тишине. Тогда ты присаживаешься с ними на часок, бегаешь, смеешься и плачешь с ними. А потом приходила пора закрываться, и ты прихватывал с собой столько книг, сколько мог унести, и тебя не озадачивала их тяжесть, потому что они воплощали годы и людей, опыт и товарищей, и ты медленно направлялся к выходу. Иногда ты уходил последним и стоял, глазея на ряды полок, где, как тебе представлялось, хватало места для кораблей викингов, проплывающих мимо в лунном свете, для Ганнибаловых слонов, покоряющих Альпы и бредущих в вечность.

На твои книги ставила штампик библиотекарша, которая порою не нуждалась в книгах, так как держала их в голове. Стоило ее слегка ткнуть, и она бы продекламировала наизусть: «Восемьдесят семь лет тому назад»[4], или «Наэлектризованное тело воспеваю»[5], или «О, капитан! Мой капитан!»[6].

Преисполненный светлой тоски, ибо библиотека всегда сочетает одно с другим – Сиюминутное Просветление с Тоской по Давно Минувшим Дням, так как тебя тогда еще не было на свете, чтобы этим насладиться, ты выносишь свою прекрасную ношу за дверь, вниз по ступенькам, в компании брата или других мальчиков. И сначала ты не бежишь, а медленно шагаешь, разглядывая книги, а затем прибавляешь ходу, зажав книги под мышками, и только спустя долгое время, когда волшебство библиотеки уже полностью окрылило тебя, пускаешься бежать через весь Гринтаун (штат Иллинойс), вечером в понедельник, в библиотечный вечер, до самого дома.

Вот как у меня было. А с вами тоже так бывало? Или бывает?

Залиты небеса чернильной синью,

Эскиз травы зеленой тушью набросан, нарисован,

нанесен,

Овраги вездесущие манят детей в свои

                             глубины;

С востока на рассвете и на закате с запада

Сочится жизненная сила цвета крови

Там, где, сгущая краски,

Клубятся облака.

Драконьи тени ходят над аэродромом,

Туда-сюда снует воздушный змей,

Снижаясь,

Превращаясь в аэроплан,

Который…

Ах!

Так мягко

Садится

На…

…траву!

Петух, кроённый из железа,

На крыше подвывает ветру

И тычет клювом в дальние края,

Куда есть доступ только детям,

Умудренным тайно мятной жвачкой.

О летних вечерах

Чуть слышно шепчут водостоки

И вспоминают о снегах.

Несет река не лета пыль,

Не камни, ошалелые на солнцепеке,

Не гальку глупую,

А истинную воду.

После полудня тонут улицы в

Прохладной изумрудной тени,

Как в притворе церкви.

А на лужайках – рать одуванчиков,

сверкающих на солнце,

Слепит улыбками,

Собачки семенят,

Коты – комочки шерсти из пылесоса.

Без умолку болтают мальчишки с

пружинистой походкой на резине.

Здесь все чудесным образом соударяется

Без трения.

Всех лечит лето – движения отточены и

                             быстры.

Здесь нету хвори.

Здоровье мира разлито равными долями,

Здесь гироскоп гудит, раскрученный усильем

                             пчел,

Что утопают в сонно-сладостном плену

цветочном,

Или колибри, часами источающих чистейший

                             звук…

В библиотеках, где из книг

С печатными цветами

Цветы засушенные выпадают,

В часах старинных пересохло время,

Они упрямо указуют на незнаемое время,

Которое ни вспомнить, ни забыть.

Библиотекарша здесь пребывает вечно,

Она едва ли знает, что такое юность;

Но чем мы старше, казаться будет нам,

Тем она становится моложе.

Лиловыми чернилами проставленные в книгах

Штампы – следов и дат цепочка —

                             к мудрости тропа.

Лилейные страницы шелестят и шепчут.

Бормочут мальчики, плутая между стеллажей,

Где все таинственно, подобно замшелому

                             колодцу,

Куда невежество кричит и слышит обучаемое

                             эхо.

Вот утесы, вот гранитные карьеры, где

Плаваем мы летними ночами

В прохладе слов

И на берег выходим, испещренные стихами,

Но даже вытертые полотенцем,

Они стекают с наших пальцев

И застилают нам глаза печалью светлой.

Весь городок, дома, лавчонки, «Элит-театр»,

                             библиотека – все превосходно.

Превосходно лето в превосходном граде,

Где из небес зеленые чернила дождем зеленым

                             опадают.

А на аэродроме,

Боже, только гляньте!

Как плавно,

Гладко, как красиво,

Смотрите! Видите?

Как пролетают мимо драконов тени:

Аэропланы – подобие воздушных змеев.

Обрезана бечевка.

Несуетливо

Ложатся в нисходящий дрейф…

И

Садятся

На

Траву.

Когда во дворе расцветали слоны,

Извлеченные из чердачной пылищи,

Где они обитали так долго,

Что розочки поблекли на боках,

И они наглотались пыли, и топтали древнюю

                             траву,

Невидимые глазу, в гуще джунглей,

В гостиной нашей, на полу.

И вот мы вывели на божий свет знакомцев

                             наших старых

И, выбив шкуры, развесили пред ликом солнца,

И тканые доспехи запестрели красками.

Какая царственность!

Величие Ганнибала, Рима, Альп,

Египетских саванов и гробниц, руин троянских

                             и дельфийских таинств…

По арабескам, наподобие этих, Виктория

                             некогда ступала.

На старой свалке для костей звериных

Теперь развешаны изысканные шкуры,

Добыча ржавчины и пыли. Sic transit gloria[9].

Все в прошлом, потускнело, позабылось,

                             подобно рококо,

Но в юности я выбивал клубы коричневые пыли,

Протаптывая тропки, и вызывал такие ароматы,

От которых могли бы низвергаться короли

И восходили бы на трон безумцы прокаженные

И грешники, раскаявшиеся притворно.

Старинное зверье на бельевой веревке,

Подверженное солнцу и ветрам,

Приливам и отливам времени.

Я ласково вас поколачиваю ракеткой-выбивалкою

                             из проволоки,

Высматриваю тигров под сенью ваших

                             крутых холмов,

Стою, взойдя на трон, среди слепых,

                             нетерпеливых старых, сонных туш.

Я знаю, современные ковры-карпеты

Безвкусны, необъятны,

Ничтожны и пошлы,

Рассчитанные на человеков

И улиток, которые на завтрак, обед и ужин

Поедают беспроигрышный зефир и пастилу.

Ну где еще в подлунном мире

Слоны пасутся во дворах?

В далеких городах на северо-востоке, в Мичигане

Выходят ли мальчишки с бабушками на лужайки,

Натягивают ли веревки, гудящие, как струны,

Между верандой, дубом или вязом, развешивая

Породистых зверей с индийской статью,

Маячащих повыше их голов?

По-прежнему в такие дни весь город

Полнится сердечным перестуком,

Когда колдунья-бабка с мальчуганом,

Прабабушки с внучатами самозабвенно изгоняют

Время из основы и утка истоптанного гобелена,

Из жаркой плоти шерстяной,

Высвобождают Время, отдавая ветру, и смотрят,

Как сквозь миллиард следов

Из пыльной тучи проступают

Зеленые, неотразимой красоты деревья?

На общем языке способны ли еще общаться

                             стар и млад?

Широкий панцирь и уголья огнехода

                             для самой терпеливой божьей твари,

Чьи огненные очи наблюдают и шкура тертая

Почуяла усталость женщины, и вот мальчонка

                             принял эстафету:

Там, где одно биение замирает, другое сердце

                             начинает биться.

Разделенные утесом запыленной шкуры,

Пожилые и юные переглянулись,

Между ними века и мили,

И, придержав на миг свои стрекала,

Они друг другу улыбнулись.

Мне говорят: домой возврата нет,

Ни в коем случае не возвращайтесь,

А я домой вернулся,

И подгадал в тот час, когда,

Скользя по золоченым рельсам,

Поезд прибыл в сумеречный город.

Я еду в ореоле бронзы и вижу

Ржавчины налет на каждом листике,

На каждой кровле, балюстраде;

Вагон катился по высокой эстакаде,

Ход замедляя на пути к перрону,

А я смотрел на море сумерек,

Что ненадолго обволакивает мир

Перед рассветом и закатом.

Я вышел из вагона и зашагал по желтым доскам,

Добытым из мифических дворцов.

А вывеска с названием станции была из золота.

Деревья, вы только гляньте, носят эполеты!

Плющ на старой школе, как ослепительное

                             кружево.

А из тени кошачий глаз сигналы подает,

Которые сойдут за звонкую чеканную монету.

Посыпаны шафраном индейского песка

Тротуары, по которым я ходил.

Лужайки превратились в янтарные ковры,

                             по которым ползали

Кроваво-красные рабовладельцы муравьи,

                             от сочных красок ошалев,

Воображая, что попали в богатейший в мире

                             арсенал.

Простые пчелы в воздухе сплетают гобелен.

Вниз по наклонным балкам минувшего полудня

И грядущей ночи

Паук спускается по арфе из медвяной пряжи,

Которая, коль пробежать по струнам,

Исторгнуть может вопль чистейшего восторга.

Все-все залито было светом!

И самый воздух истекал сиропом вязким от ветра,

Заставляющего петь монеты, что гроздями

                             увешивали ветки.

Под каждым деревом лежали сорванным

                             джекпотом лавины листьев.

Просеменила мимо псина, щеголяя шерсткой,

                             словно из Форт-Нокса[11],

С глазами-запонками, которые она носила

                             непринужденно,