Читаем Гримуар (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Молодая семья переселяется в дом умершего родственника, находят там гримуар — книгу всяческих заклинаний.

Петр Семилетов

Петр Семилетов

Гримуар

Лучше всего помню киевскую улицу Мичурина на стыке восьмидесятых и девяностых, часто по ней ходил, сам жил неподалеку. Узкой лентой асфальта в трещинах повисла на террасе холма такая дорога среди частного сектора. Выше её — безлюдный в те времена ботсад, ниже — ореховая роща и бульвар, через него на горбах другого холма старое кладбище Зверинецкое. А от самой улицы ветками раскинулась сеть переулков да улочек. За кривыми заборами прятались в зелени домики, не как сейчас — крепости, а такие хатки из дранки, и деревянные дома, но были и кирпичные, всё давние, ведь улица во много веков вглубь.

И была там одна усадьба, как идешь вдоль, к Днепру, справа, где только первый спуск, улица ведь коромыслом, неравномерным, сначала резко подымается, а затем, поворачивая, пологими спусками сбрасывает высоту. Косой ряд досок на взгорке, калитка с черным звонком, и табличка с номером в рамке.

А неподалеку стоял почтовый ящик, синий, облезлый, на одной ноге, но со множеством дверок. И дверка с номером той усадьбы была всегда отворена и заржавлена. Я как-то попробовал закрыть ее, и не получилось, от ржавчины дверку перекособочило и она словно распухла. Так я понял, что в усадьбе никто не живет. И еще — сколько я ни пытался разглядеть через какие-то там яблони, вишни ли, груши дом за тем забором, ничего не видел, только будку туалета и сарайчик. А зимой, когда в голом саду виднее, я там бывал редко, и не обращал внимания или уже не помню.

Но думаю, в той усадьбе случилось вот что. Может быть даже в начале девяностых.

Жила-была в районе а хоть бы Чоколовки средних лет семья Слободских, Дмитрий да Мария, они были люди технического склада ума и работали в Кибцентре. Жили не сами по себе, а с родителями Маши, и совсем старенькой бабушкой, обитавшей на антресолях. Всегда можно было видеть ее ноги в шерстяных носках, что высовывались из полосатенькой занавески. Антресоли именовали шутейно горницей. Там имелись лампочка и включатель, так что бабушка сосала самодельные ржаные сухарики — соленые, резанные кубиками — и листала старинную Библию с ятями и веди, а еще у нее была почерком, похожим на детский, исписанная книга толстая, выдержки из Требника Петра Могилы, которым бесов изгоняют.

Как наступал вечер, бабушка бойко свешивалась на жилистых руках, спрыгивала, ужинала и совершала с требником подмышкой обход единственной в квартире комнаты да кухни, крестя зашторенные окна. Единственная уступка, на которую она шла, это открытая форточка, а так даже летом в жару окна оставались заперты. Родственники её убеждали — всё равно тебя здесь целый день нет, но бабушка оставалась неумолима.

Когда сюда перебрался жить Дима — а Дима жил на Чоколовке в прыймах, он был из другого города, Конотопа, о котором помнил, правда в детской смути, деревянные трамваи — так вот Дима спрашивал у новой семьи, а отчего бабушка прячется? Он предполагал, что она закоренелая преступница и десятилетиями скрывается от слуг закона, пережидает, чтобы вышел срок преступлению, но ему пояснили, что бабушка просто однажды ударилась в религию, всё шибче и шибче, и вообще на антресолях ей очень уютно и там ни она никому не мешает, ни ей.

Утром еще до завтрака и всего, Дима с ней здоровался, и бабушка, невесть как — небось совершив змееобразный поворот — являла, приподняв занавесочку, не носки, но лик, и отвечала:

— Привет Дима!

Назад она забиралась так — ставила табуретку, выше малую табуреточку, карабкалась по этой этой пирамиде и, чуть подскочив, подтягивалась.

Вдруг получили известие, что на Зверинце, в частном доме умер брат отца Маши, дядя Егор. Дима, который в Конотопе тоже обитал в частном доме, всегда недоумевал, почему дядя Егор не зовет на крыжовник. Такой обычай у вас не заведен? Ему отвечали что нет, и вообще дядя Егор фигура мутная, Машин папа с ним почти не общается, а почему — тесть с тёщей переводили разговор на другое, а Маша не знала, видела дядю пару раз на днях рождения, а еще сказала, что он слыл придурошным. Хоть и умным. На похоронах, в гробу лежал какой-то седой бородатый человек, Маша его бы и не узнала.

Дом достался, как ближайшему родственнику, Виктору Андреевичу — отцу Маши. Еще не вступил права, еще никто не ездил смотреть наследство, а Дима уже закинул мыслю, что вот бы родители туда перебрались. В благодать-то. И зелено, и тихо, и ботанический сад под боком. Живи и радуйся! А тут на отшибе… Маша спорила — там тоже отшиб.

А тесть с тещей сами пошли в наступление и предложили Слободским пожить отдельно, на Мичурина, а они тем временем сделают на Чоколовке ремонт, и затем подумаем о комбинации — продать то и это и купить бОльшую квартиру, или обменять два на одно. Хороша ведь идея? Да, да — Дима чесал щеку и смотрел вбок, а потом ходил и при Маше многозначительно вздыхал, яко Адам о потерянном рае.

Выперлись в мае, в несколько ходок, нанимали грузовую машину, а по мелочам возили сумками в городском транспорте. Дом дяди оказался деревянным, коричневым, об одном этаже, с чердаком. Запах цветущей сирени ласково заглушал ярый дух сортирной будки, будто нарочно укутанной белым и розовым цветом. Будка выглядела много новее и крепче дома. Отхожей канализации на участке не было, телефона тоже.

— Таксофон в минуте ходьбы, — успокаивал Сергей Викторович, отец Маши. Вообще когда стали перебираться, он проявил невероятное участие и показывал и дом, и район. Ведь это его родное гнездо. Он здесь вырос.

— Давайте я вам всё покажу, — и показал в ближайшем переулке длинную, под громадными деревьями, лестницу вниз, к бульвару. Спустившись, Маша спросила:

— Это лестница не небеса? Чтобы подняться и отдать богу душу?

— Это лестница здоровья, вам полезно, с сидячим образом жизни.

Поняв, что впечатлить в положительном ключе не удалось, Сергей Викторович указал на разворотное кольцо напротив через бульвар:

— Конечная. Прямая дорога на Кибцентр! Правда, с пересадкой. А вот еще кое-что.

Поманил рукой. В нескольких десятках метров из подножия холма торчала труба, оттуда лилась слабая струя родника. Около наклонился с бидоном, набирая воду, пожилой мужчина в треугольной газетной шапке.

— Целебный источник, — пояснил Сергей Викторович, — Весь Киев отсюда пьет.

— А вот, — начала Маша, — Выгребные ямы наверху, на каждом участке. Из них сюда не просачивается?

— Что ты. Они же высоко, к тому же земля — отличный фильтр. Ну не хотите, не надо, но вот люди не глупее нас пьют.

Много чего еще показывал Сергей Викторович на прогулке, а потом Дима загибал пальцы и перечислял Маше:

— Магазина нет, надо спускаться на ту улицу…

— Бастионную.

— Да. Магазина рядом нет, автобуса нет, троллейбуса нет…

— Зато внизу и развязка троллейбусов, и трамвай, и автобус мимо ходит.

— Я посмотрю как ты туда зимой будешь по обледеневшей лестнице.

Не довелось однако, потому что Дима нашел на чердаке невиданных размеров, тяжеленный гроссбух в мелкую клетку, где к зеленой дерматиновой обложке была приклеена бумажка с надписью «Гримуар».

Дима полез на чердак во вторую неделю после переселения. Первую они всё расставляли по своим местам, а чужие вещи перебирали, кое-что складывали в мешки как мусор. Куда выносить мусор — предстояло выяснить. Одежду покойного Дима решительно предложил выбросить, Маша хотела, чтобы он померял, а потом приехал Сергей Викторович, наложил руку на мешки и на одежду, и сказал, что продаст всё на барахолке, на Сенном. За словом дело не последовало — ни Сергей Викторович, ни его супруга Екатерина Андреевна, после памятного показа владений на Мичурина не казали носа, и скарб покойного дяди остался на прежнем месте, а частично в мешках у одной стены.

Это уже было начало лета, Слободские обживались и ждали отпуска, чтобы наладить быт серьезно — Машу пугал уровень нечистот под будкой, Диму странные ночные шумы на чердаке, куда можно было залезть через люк в потолке по приставной садовой лестнице. Неудобства заслоняли собой волшебные картины, нарисованные тестем — чистый воздух природы омрачался пресловутой будкой, район не был телефонизирован, до ближайшего магазина надо было порядочно идти в удолье, на Бастионную, а потом порядочно возвращаться, причем под гору. На Чоколовке они выходили, садились в транспорт и ехали куда нужно, пусть и долго, и со множеством пересадок. Здесь же любое желание воспользоваться автобусом ли, троллейбусом ли, трамваем сопрягалось с чертовски крутой горой в любую сторону, куда бы ни пойти, и об этом Дима чуть ли не кричал, и взгляд Маши притягивался к его кадыку, который будто обретал самостоятельность и перерождался в отдельную, яркую личность. Черт возьми.

— Прими как факт, мы теперь живем на горе, — говорила Маша.

— Нам надо вернуться на Чоколовку! — в этом названии района ему мнился уют, вечерние огни хрущовок, конфеты с ликером.

— Папа делает там ремонт, — и это рубило любые возражения, потому что ежели в квартире ремонт, туда нельзя возвращаться по многим причинам. Тебя припашут к ремонту, будешь носить в ведрах краску, мешать цемент или подобную лабуду, твои пальцы будут в оконной замазке, ты даже сам будешь ее жевать со скуки и находить это отменным времяпровождением. А как не станешь циклевать пол, придется скакать между очагами ремонта, уворачиваться и заслоняться от падающих отовсюду щеток, валиков…

— Не всё так плохо, — разрушала картину Маша, но Дима не соглашался. Еще его серьезно беспокоили эти шумы на чердаке. — Ты боишься мышей?

А во дворе всегда была тень, от деревьев, от горы, от соседского забора — кругом тень. Из окон большой комнаты, как ее называли — залы — виднелась сплошная зелень. Сначала вишневые листья, потом темный сад вверх по склону, крапива ковром, и в ней угадывается тропкой земляная лесенка, из колышков и досочек.

Была и другая комната, маленькая, и неверные, пружинныя кровати с такими столбиками и шариками, как на могильных оградах, и пирамиды пыльных подушек, и скрипучий крашеный в бордовый цвет пол из крупных, широких досок, и окна с занавесками, и допотопный шкап с посудой и книгами, так тесно набитыми, что едва выколупали — а там роскошный Брэм, а там «Сорви-Голова», и какие-то самиздаты с эзотерикой — на макулатуру! — и тьма изданий по живописи, ведь дядя Егор художествовал.

Конечно, рядом ботсад, какие угодно природные зоны, ходи себе в берете, ставь этюдник в пригожем месте да рисуй. В ботсаду водилось много художников, они даже чуть ли не коммуной жили неподалеку в особом, большом и белом Доме Художников, и если кто намеревался рисовать ботсад, то выбирал обычно уголок березовой рощи, лучше в ноябре, когда листочки золотые, а небо глубоко синее, уже с холодинкой. Весной писали сирень, вид Выдубицкого монастыря на фоне Днепра, словом, вот такое.

По стенам висело несколько картин дяди Егора — с его подписью. Но дядя ни разу ботсад не изобразил. На его небольших холстах в простых, коричневатых рамах было неуловимое киевское, но причудливо искаженное. Если холм, то великанский, без конца и края наискосок, во весь мир, и где-то там внизу долина. Или над улицей в небе нависает гора словно гриб на ножке, и под нею сооружения промзоны.

— Сюрреализм, — сказала Маша, увидав впервые.

— Надо подождать, пока вырастут в цене, и продать, — предложил Дима, — Это наш капитал, спроецированный в будущее.

Поначалу они думали, что дядины картины лишены жизни — прохожие там не ходили, машины не ездили. Так, улицы — иногда под немыслимо крутым углом, деревья, кладбища в рощах, огромные склоны, покрытые садами и домиками, более высокие дома, вроде в стиле конструктивизма, но не конструктивизм. Но потом Маша разглядела на одной картине, в уголке, человека — сутулого, в темном невнятном плаще, как у шпионов, и шляпе, это придавало ему подозрительный вид еще более. Стоял он далеко и был столь маленький, что лица не разглядеть. Человек мазками.

Маша усмотрела его на другой картине, и еще, и так на всех пяти. Человек не прятался, но старался быть незаметным. Вот он спиной к нам, а лицо отражается в окне первого этажа. Точечками — скулы, подбородок, нос, провалы глаз. Или — сидит на скамейке такого же цвета, как его плащ.

— Это он себя рисовал? — предположил Дима.

— Я не знаю, — Маша чуть было не пожала плечами, но вспомнила, что так часто поступают в худших образцах прозы. И сдержалась.

Хотели найти какие-нибудь альбомы с фотографиями дяди, но отложили на потом.

— А ты его не помнишь? Как он выглядел? — спросил Дима.

— Ну как… Трудно сказать. В любом случае я бы не узнала его в этой манюсенькой фигурке.

Была еще одна картина, необычная, где всё в глухом тумане, по бокам темные пригорки, уходящие валами вдаль, в сизую муть, где снова угадывался, едва обозначался расплывшимся крючком, мазком кисти — сутулый человек в плаще.

Глядеть только на картины Слободским было скучно. Нужен был телевизор, новый денег купить — нема. А около окна на тумбочке стоял дядин, меленький размером с таксу, такой же вытянутый, черно-белый, переносной — сверху ручка как у портфеля, сбоку тумблер переключателя каналов и крутилки подстройки. От него в фортку тянулся кабель к модной тогда антенне, что делалась из двух здоровенных магнитных дисков, как уши, отчего вся конструкция напоминала призрак Чебурашки. Но сколько Слободские ни ворочали ту антенну, сняв ее с гвоздей снаружи оконной рамы, на экране всё равно рябил шум и бежали полосы — диагональные, вертикальные. Из динамика сквозь хаос шипения невнятно пробивались голоса.

— Я куплю новую антенну! — говорил Дима.

— Я сделаю новую антенну! — говорил Дима.

— Я эту антенну распаяю и починю на выходных, — говорил Дима.

Маша даже купила газету-телепрограмму и стала зачитывать ее вслух, чтобы Дима ощутил соблазн приобщения к благам цивилизации, однако…

— На днях куплю новую антенну, — обещал Дима.

Дело в том, что было не по пути никому, надо отправляться в Дом Радио на Леси, или на Кардачи, радиобазар, и вот туда-то по близости жилья был послан Сергей Викторович, и он антенну таки купил, однако между улицей Мичурина и Чоколовкой будто легла невидимая пропасть, преодолеть которую никто не решался.

Именно антенна вынудила Диму наконец подняться на чердак и найти книгу «Гримуар». Там же на чердаке было окно и вот возникла мысль, что антенна оттуда будет брать лучше. А кабель можно дотачать, или вообще перетащить телек туда. Зашел еще такой разговор, что приему мешает гора, но телевышка-то в другой стороне.

До этого Дима уже лазал однажды на чердак, но сразу показушно закашлялся от пыли. Посветил туда фонариком, высветил, в самом деле, поднявшиеся искорки пыли, косые ноги мольберта у стены, вернее ската крыши, прислоненный там же короб сложенного этюдника, и спустился обратно. Кажется, там стояли еще свернутые холсты.