Читаем GraphO!mania онлайн бесплатно

Графомана надо любить. Графомана надо лелеять. Он – человек увлеченный до маниакальности, его страсть порой бывает болезненна, как подростковая влюбленность, но внимательный читатель видит в его творениях нечто большее, чем просто буквы – он видит все мироустройство, где боль соседствует с привычкой, счастье с зарплатой, талант со смертью. И графоман, когда пишет – счастлив. Как хорошо, что люди не стесняются своих чувств и поливают ими пространство интернета.

Герцен сказал про себя и собратьев по писательскому цеху: «Мы не врачи. Мы – боль». Тогда графомания – это пандемия. Пандемия неразделенных чувств, скованного во взрослом теле детского взгляда на мир, надежд и не пройденных дорог в светлое будущее, поперек которых лежат бетонные балки угрюмых строителей настоящего. Простим графоманам ошибки, их нелепый новояз. Разве детей, когда они учатся говорить, бьют по губам? И чего не отнять у графоманов – это их честности и искренности.

Поговорим с ними не о стихах, а о поводах для стихов, посмотрим на мир глазами графомана. Посмотрим, и улыбнемся, скрыв за улыбкой горечь шутки «Это было бы смешно, если бы было в первый раз».

К себе в этом случае тоже нужно относиться снисходительно.

Сначала эти стихи, возникшие как реакция на несуразности в стихотворениях авторов в интернете, казались мне обычными, и, в общем, не идеальными пародиями. Но по мере их накопления и осмысления появилось ощущение, что в них все-таки появляется нечно интересное, а именно – иной взгляд на описанную автором источника ситуацию. Иногда ответное стихотворение получалось забавным, иногда – нет.

Как я в детстве капризно просился:

«Покачай меня, дед, покачай!»

Я и плакал, и ныл… Допросился!

Дед меня уронил невзначай.

С той поры на башке моей шишка,

В ней сокрыт потрясающий ум.

Так и вырос обычный мальчишка

В человека – носителя дум.

Хромосомы, молекулы, гены

Перемешаны в мыслях моих.

Все на пользу, и с девочкой Леной,

Разделили мы их на двоих.

Но у Лены свое было кредо,

И исчезла она невзначай.

Вдруг приходит пацан: «Ну, ка, деда!

За науку свою отвечай!

Я смотрел на него – человека

С простодушным славянским лицом.

И я думал: три четверти века

Не изменят набор хромосом!

Такие бывают проныры,

От них, как башкой ни крути,

В бюджете огромные дыры

Не меньше, чем в Млечном пути.

Вот так вот пришла как-то дама

(я видел ее в монитор)

Сказала, что ищет Адама,

Я дверь для нее и отпёр.

Прекрасна была, и согласна.

И мой политический взгляд

На тори и вигов опасных

Вполне разделяла. Я рад

Был… не то, что бы долго –

Пока не пропал кошелек…

Течет где-то реченька Волга,

Цветет где-то там василек.

Теперь я в одежде Адама

Словес добываю руду.

И ту распрекрасную Даму

Ищу и никак не найду.

Мы все потомки малых огородов:

Шесть соток, споры у межи.

Быть может, потому и у иных народов

Мы ищем то, что рвется из души.

Там ящериц полно и справа, слева,

Вулканов раздается тихий стон.

А мы себе находим гроздья гнева

И гоним наш российский самогон.

Что эти итальянцы и французы!

Что их вино – перебродивший сок!

А мы не то, мы, заломив картузы,

Все пьем и пьем, и учим свой урок.

Урок тоски, мучений и позора -

Оравой громкой по садам, да вскачь!

Срывая с яблонь яблоки раздора,

Творим чистейший, как слеза, первач.

Вот потому у нас богат – кто нищий

Душой и духом, сердцем и умом.

А нищий ничего уже не ищет,

Сидит и в ус не дует за углом.

И в руку, как в сухую ветку древа

Прохожий сунет камень, и спеша

Уходит прочь, туда, где гроздья гнева,

Шесть соток…

Спорная межа.

Мне позвонил сосед-чудак,

Одетый в балахон.

Сказал: пойдем-ка на чердак,

Хотя бы на балкон.

Чтоб желтый дождик сентября

Шуршал по лицам нам,

И чтоб фонарь, как канделябр

Украсил наш бедлам.

Еще – мне прошептал сосед,

Я приведу к тебе

Кого ты много, много лет,

Как потерял во мгле.

Во мгле листвы, во мгле дождя

Ты за руку не взял,

А я, чуточек обождав,

Осмелившись, догнал.

Теперь она – моя жена,

Но, чтоб крови не стыть,

Подруга есть, по мне, она

К тебе проявит прыть.

Не стой печальной сиротой,

Шампанское открой.

Я – не шаман, но без него,

Кто будет жить с тобой?

Летели быстро, к вечеру

Мы сели в Амстердаме.

Наш гид спросил, чего хочу,

И я ответил – к дамам.

Он нас привел к тем фонарям,

Что светят и краснеют.

Мы разошлись по сторонам,

Исподтишка глазея.

Один фонарь – под козырьком

Был покрасней немножко.

И, будто в детстве пацаном,

Я заглянул в окошко.

В окошке – женщина. Она

Сочилась сладкой негой.

Я пожалел, что у меня

С собою мало денег.

Она махнула мне рукой,

Мол, утолю печали.

Но я отважно головой

Качнул, и сам качался.

Она послала поцелуй

Воздушный, но горячий.

Я поскорей назад шагнул,

Как будто я незрячий.

А позади был – банкомат,

Их там как килек в банке.

Я пожалел, что у меня

Одни долги пред банком.

О, бедность! Ты же не порок.

Ты – скрепа страшной силы.

Когда я беден, то никто

Не разлучит нас с милой.

Любить себя порою очень сложно.

Но женщина на то и рождена,

Чтоб делать то, что, в общем, невозможно

С той формой, что природой им дана.

Прекрасная и нежная… Но странно -

Из тысяч крепких и надежных рук

Как птица вырывается, а сядет

На ту, что протянул хирург.

Он плоть ее срезает осторожно.

Боюсь – не дрогнет ли его рука.

Ведь там – под тонкой персиковой кожей

Течет любовь, как чистая река.

Я думаю, пластическим хирургам

Десятый круг бы Данте посвятил,

Поскольку им не ведомы те муки,

Что ведал Бог, когда Её творил.

А что она? Обманутая модой

Ухмылкой мужиков и торжеством подруг

Идет к тому, кто вопреки природе

Находит к сердцу самый краткий путь.

Кладоискатель долго шел по джунглям.

И в свете дня, и в блеклости подлунной.

Набрел на бастион, поднял лопату:

Вдруг что-то ценное там кто-нибудь да спрятал.

Вонзил ее в щель кладки из гранита,

Пошевелил туда-сюда, качнулись плиты.

Открылся лаз, за ним и тьма, и холод склепа.

Полез герой туда решительно, но слепо.

Нашарил спички, чиркнул – вот дела!

Лежит красавица – раздета догола!

По нежной коже строчки – как шнуровка

Короче – вся в татуировках.

Попался друг! – она ему сказала.

Теперь приляг, читай меня сначала.

Но ей о том осталось лишь мечтать:

Кладоискатель не умел читать!

Писателя по запаху найдя,

и в поисках таких войдя во вкус,

в библиотеку вечером зайдя,

неплохо книги бы попробовать на вкус.

Но если вызовет изжогу старый клей

А лидерин и нитки кашель бешеный,

И, вдруг, захочется чего-то посвежей

То можно пожевать библиотекаршу

Где-то эту песенку я слышал.

Может, насвистал ее скворец.

Или мышь летучая под крышей

Нашептала, обнаглевшая вконец.

В общем, все родится, умирает,

Веселит, нервирует и злит.

Лишь поэт – он никогда не знает,

Что он делает: сидит или летит.

Как и прежде крутится планета,

Все всегда приходит в свой черед.

Вот что удивительно – поэту

Это все покоя не дает.

Лучше бы о мышке той летучей

Или о скворце на проводах

Всколыхнул строкой своей могучей

Все, что скоро превратится в прах!

Может быть, тот дьявол, что в деталях

Спрятался и каверзно глядит

За внимание к созданиям тем малым

Вечностью поэта наградит.

Сам посадил, сам поливал

Сам собирал плоды.

Попробовал – и сам узнал

Что горькие они.

На рынок думал отнести,

За пару сдать монет.

Но, говоря по совести

Тебе там места нет.

Не фермер ты, и поделом

Твой горек урожай.

А время все поет о том,

Что заново сажай.

И так проходит жизнь, как миг.

Лишь в зеркале стареет лик.

А надо ли тебе оно –

То время, что тебе дано?

1.

За кустами затренькали гусли,

Где-то там, у прохладной реки,

Где в полет собираются гуси –

Разжиревшие простачки.

Мне ведь тоже когда-то мечталось

Свить гнездо и хозяйкой в нем быть.

Только что от мечты той осталось?

И виною всему – моя прыть.

Как кобылка я прыгала смело,

Не лягушкой – царевной слыла.

Колебалась, но, впрочем, умело,

И дела, и делишки вела.

Надоели веселые тосты,

Как мошка в отсыревшем лесу…