Читаем Гранитный барин онлайн бесплатно
Гранитный барин
«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.
Юмор / Юмористическая проза / Прочий юморAnnotation
«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.
booktracker.org
РУССКИЙ БЕРАНЖЕ
ЛЕДА И ЛЕДИ
ИШАК И АБДУЛ
СТУДЕНЧЕСКАЯ ОБИТЕЛЬ
В ДУХЕ ВРЕМЕНИ
«ФИ!»
СЛОН И МУХА
МЕЧТЫ!.. МЕЧТЫ!.
ЯНВАРСКИЕ РИФМЫ
ЛЕДА И ЛЕДИ
КОРОЛЬ И ШУТ
ПЯТЬ МИНУТ
КОРОЛЬ И ШУТ
ГИЛЬОТИНА
ЕЛИСАВЕТ
ВОТ И ВСЕ!
ПРИНЦЕССА АННА
РАССЕЯННЫЙ КОРОЛЬ
БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
ВДАЛИ ОТ ТЕБЯ,
ЗАМОРСКИЕ ПАВЫ
КОРОБКА СПИЧЕК
ГРАНИТНЫЙ БАРИН
В. О. 17 Л
НА «ПЕТЕРБУРГСКОЙ СТОРОНЕ»
ДАМА В КАРЕТЕ
БЕЛОЙ НОЧЬЮ
СНОВА В ПЕТЕРБУРГЕ
ГРУЗОВИК № 1317
МЫ
ГРУЗОВИК № 1317
ТРАМВАЙ «А»
КЕПКА
КИРПИЧНАЯ ПЕСЕНКА
МЭРИ ПИКФОРД
КООП-ЛАРЕК
МОССЕЛЬПРОМЩИЦА №…
ШПАГА ДЕКАБРЯ
СМЕРТЬ ПОЭТА
Более подробно о серии
INFO
notes
1
2
3
4
5
6
Николай АГНИВЦЕВ
ГРАНИТНЫЙ БАРИН
Составитель Виктор ШИРОКОВ
Рисунки В. МОЧАЛОВА
РУССКИЙ БЕРАНЖЕ
Недавно исполнилось 100 лет со дня рождения Николая Яковлевича Агнивцева (1888–1932).
Сегодня мало кто знает его блистательные, остроумные стихотворения. Разве что завзятые книгочеи обратили внимание на его имя в книге «Русская стихотворная сатира 1908–1917 гг.» (большая серия «Библиотеки поэта»), причем в книгу «Поэты «Сатирикона» в той же престижной серии стихи его, увы, не включены.
Между тем стихи «русского Беранже» (как он сам себя порой назы-вал) были весьма популярны в 20-е годы, их исполнял известный актер Н. Ходотов, автор книги воспоминаний «Близкое— далекое»; кое-какие положил на музыку и напевал А. Вертинский, они нравились К. Чуковскому, В. Маяковскому, И. Эренбургу…
Николай Яковлевич родился в Москве, в семье известного юриста. Вместе с отцом объездил Дальний Восток, а в гимназии учился в Благовещенске. Поступил в Петербургский университет, но его не окончил, может быть, потому, что начал печататься…
После революции кочевая судьба забросила Н. Агнивцева через Константинополь в Париж, там поэт испытал приступы жгучей ностальгии и уже в 1923 году вернулся на родину, где через три года издал своеобразное «избранное» — «От пудры до грузовика», куда вошли стихи о принцессах и фрейлинах, о «блистательном Санкт-Петербурге» (так называлась его берлинская книжка), о моссельпромщице и беспризорниках… И хотя оставшиеся годы жизни поэт много и интенсивно работал, преимущественно для детей и эстрады, ни одной «взрослой» книги больше не появилось вплоть до наших дней. Впрочем, в Париже и даже в Сан-Франциско его сборники на русском языке продолжали появляться.
Думается, сегодня, в дни активного возвращения в литературу и в широкий читательский обиход многих незаслуженно забытых имен, Николай Агнивцев обретет новых друзей и поклонников, почитателей остроумной шутки, изящной иронии и гротеска, искрометного юмора.
ЛЕДА И ЛЕДИ
ИШАК И АБДУЛ
Раз персидскою весною
Шел Абдул к Фатиме в дом
С нагруженным косхалвою
Очень глупым ишаком…
Шел Абдул и пел: «Всю ночь-то
Процелуюсь я! Да как?!!
Ты ж не будешь! Оттого, что
Я — Абдул, а ты — ишак!»
Так, смеясь весьма ехидно
И хватаясь за бока,
В выражениях обидных
Пел Абдул про ишака:
«Вот идет со мной ишак!
Он один, а глуп, как два?
Ай, какой смешной ишак!
Вва!»
И, придя к ней, стук в окошко:
«Вот и я, Фатима, здесь!
Целоваться вы немножко
Не интересуетесь?!»
Но она ему на это
Отвечала кратко, что
Мужу, старому Ахмету,
Не изменит ни за что!
Он сказал: «Ай, как вы строги!»
И ушел домой он… так!
И обратно по дороге
Про Абдула пел ишак:
«Вот идет со мной ишак!
Он один, а глуп, как два!
Ай, какой смешной ишак!
Вва!»
СТУДЕНЧЕСКАЯ ОБИТЕЛЬ
Справа — дружный топот.
Слева — страстный шепот,
Там курсистка Лена
Мучает Шопена,
Тут из горла Оли
Просятся «бемоли»,
Здесь две диких дамы
Вместе тянут гаммы…
То мальчишке Гришке
Всыпят за делишки,
То он сладострастно
Гаммам подпевает,
То ему ужасно
Кошкин хвост мешает…
…Ноет балалайка,
Тренькает хозяйка…
Ну, а рядом с чувством,
Болен весь искусством,
Брат телеграфиста
С помощью лишь свиста,
Как на откупу,
Жарит «ки-ка-пу»[1]…
В ДУХЕ ВРЕМЕНИ
Сердце трепещет, как дикая лань,
Хочется очень усиленной ласки!..
Ах, от отсутствия Надей и Тань
Липнет на сердце какая-то дрянь:
Так… что-то вроде оконной замазки!
Взор застилает истомная муть,
Мысли по весу равняются олову…
Нет-с! Не могу! Прочь, тоска! Будь не будь:
«ФИ!»
С томной Софи на борту пакетбота
Плыл лейтенант иностранного флота.
Перед Софи он вертелся, как черт…
И, завертевшись, свалился за борт!
В тот же момент к лейтенанту шмыгнула,
Зубы оскалив, большая акула!..
Но лейтенант не боялся угроз
И над акулою кортик занес!
Глядя на это в смущенье большом,
Вскрикнула, вдруг побледневши, Софи:
«Ах, лейтенант! Что вы? Рыбу — ножом?!
— Фи!»
И, прошептавши смущенно «Pardon»,—
Мигом акулой проглочен был он!
СЛОН И МУХА
Однажды некий толстый слон,
Красою мухи поражен,
К той мухе, словно феодал,
Преступной страстью воспылал!
Но муха, быстро рассудив,
Что толстый слон, хоть и красив,
Но все ж велик для жениха,
Взяла и скрылась… от греха?
Влюбленный слон не пил, не ел,
Влюбленный слон худел, бледнел
И таял, таял по часам…
«Dans chaque malheure — cherchez- la femme!»[2]
И, как французский томный граф,
Он умер, тихо прошептав:
«Не для меня придет весна»…
Так муха слопала слона!
Отсюда ясно, что слоны
Влюбляться в муху не должны,
Зане на сей предмет для них
Судьба назначила слоних!
МЕЧТЫ!.. МЕЧТЫ!.
Хорошо, черт возьми, быть Карнеджи,
Жить в каком-нибудь, этак, коттедже
И торжественно, с видом Сенеки,
До обеда подписывать чеки!..
На обед: суп куриный с бифштексом,
После чай (разумеется, с кексом),
В крайнем случае можно и с тортом,
Вообще наслаждаться комфортом.
Чтобы всякие там негритосы
Набивали тебе папиросы,
А особые Джемсы и Куки
Ежедневно бы чистили брюки!
Чтобы некая мистрис прилежно
Разливала бы кофе и нежно
Начинала глазами лукавить,
Потому что иначе нельзя ведь!..
Чтоб в буфете всегда было пиво,
Чтоб, его попивая лениво,
Позвонить Вандербильду: — «Аllо, мол,
Взял ли приз ваш караковый «Ромул»?!»
В пять часов на своем «файф-о-клоке»
Спорить с Гульдом о Ближнем Востоке
И, на тресты обрушившись рьяно,
Взять за лацкан Пьерпонта Моргана!
А затем в настроенье веселом
Прокатиться по всем мюзик-холлам
И в компании с лучшими денди
Исключительно пить «шерри-бренди»…
…Если же денег случайно не хватит
(Ну… Китай, что ли, в срок не уплатит…),
То вздыхать не придется тревожно:
Призанять у Рокфеллера можно!..
…Хорошо, черт возьми, быть Карнеджи,
Жить в каком-нибудь, этак, коттедже
И, не сдав даже римского права,
Наслаждаться и влево, и вправо!
ЯНВАРСКИЕ РИФМЫ
Мое пальто — предел мечтаний,
Мое пальто — венец желаний,
И, отвечаю рубль за сто,
Что никогда, никто,
Ну, ни за что
Не видел лучшего пальто!
Его воспеть не в силах бард,
А оценить ломбард!..
Клянусь текущим январем:
Нет даже пятнышка на нем,
Пальто моем!..
Что за покрой?! Что за сукно?!
Но
Не нравится мне лишь одно:
Оно… оно…
Да.,
ЛЕДА И ЛЕДИ
Между статуй прямо к Леде
Шла по парку гордо Леди…
А за нею чинно следом
Шел лакей с шотландским пледом.
И сказала строго Леди,
Подойдя вплотную к Леде:
«Шокинг!» И за этим вслед
Завернула Леду в плед!
О, заботливая Леди,
Плед не нужен вовсе Леде!
Уверяю вас: для Лед
Нужен лебедь, а не плед!
КОРОЛЬ И ШУТ
ПЯТЬ МИНУТ
Бьет полдень! И чеканным шагом
Наряд дворцовых егерей,
Склонившись к золоченым шпагам,
У королевских встал дверей!
В заботах вечных о народе.
Любовью к подданным согрет,
Его величество проходит
На 5 минут в свой кабинет!
«Раrbleu[3]! Как вы неосторожны?
Эй, тише там? Эй. чернь, молчать?
Тсс! Тише? Тише? Разве можно
Его величеству мешать?!»
Настала ночь! Потухли свечи,
Оделся тьмой дворцовый сад…
Лишь под боскетом[4] чьи-то плечи
Зигзагом молнии блестят…
Забыв на время о народе
И чуть нарушив этикет,
Его величество проходит
На 5 минут к мадам Жоржет…
«Раrbleu! Как вы неосторожны!
Эй, тише там! Эй, чернь, молчать!
Тсс! Тише! Тише! Разве можно
Его величеству мешать?!»
Блеснуло утро! И, как птица,
Сквозь смятый строй рапир и шпаг
Над побледневшею столицей
Взметнулся гневно красный флаг!
И снова, вспомнив о народе,
Увидев в первый раз народ,
Его величество восходит
На 5 минут — на эшафот!
«Раrbleu! Как вы неосторожны!
Эй, тише там! Эй, чернь, молчать!
Тсс! Тише! Тише! Разве можно
Его величеству мешать?!»
КОРОЛЬ И ШУТ
Жил-был в некоем царстве когда-то
Могучий король Альтоном…
А с ним королева Беата
И шут в красной шапке с пером…
Беата подобна Венере!
И в спальню, лишь станет темно,
Король к ней входил, стукнув в двери…
А шут прямо через окно!..
И вот, к изумленью старушек,
В один из параднейших дней,
Под грохот ликующих пушек
Вдруг двойня явилась у ней!..
А ну-ка, узнайте вы гут,
Где здесь король и где шут?
Согласно придворной программе
На радостном празднике том
Король пировал за столами,
А шут доедал под столом…
Шли годы так?.. И на финале,
Хотя и в различные дни,
И шут, и король поикали
И померли оба они!..
Как солнечный луч на обоях,
Промчались столетья… И вот
Остались от них от обоих
Два черепа? Этот и тот!
А ну-ка, узнайте вы тут,
Где здесь король и где шут?!
ГИЛЬОТИНА
Король дал пергамент с печатью кольца —
Внести гильотину под окна дворца!
Барабан, бей тревогу!
Запели литавры и трубы! И вот:
Сбежался на площадь вприпрыжку народ!
Барабан, бей тревогу?
Но дни, месяца и года у окна
Стояла, не вздрогнув ни разу, она!
Барабан, бей тревогу!
Но как-то, услышав под окнами гул,
Король из окошка платком ей махнул!
Барабан, бей тревогу!
И вздрогнула сталь! И был долог и густ
В стране той голов перерезанных хруст!
Барабан, бей тревогу!
И, мертвыми веками зашевеля,
Последней была голова короля!
Барабан, замолчи!
ЕЛИСАВЕТ
Ау, века? Ах, где ты, где ты,
Веселый век Елизаветы,
Одетый в золото и шелк?..
Когда в ночи, шагая левой,
Шел на свиданье, как Ромео.
К императрице целый полк!
Когда на царском фестивале
Сержанты томно танцевали
С императрицей менуэт…
Любила очень веселиться
Веселая императрица
Елисавет!
Ay, века? Ax, где ты, где ты,
Веселый век Елизаветы,
Когда на площади Сенной
Палач в подаренной рубахе
К ногам царицы с черной плахи
Швырнул язык Лопухиной!
И крикнул с пьяною усмешкой:
«Эй, ты, честной народ, не мешкай!
Кому язык? Берешь, аль нет?!»
Любила очень веселиться
Веселая императрица
Елисавет!
ВОТ И ВСЕ!
В саду у дяди-кардинала,
Пленяя грацией манер,
Маркиза юная играла
В серсо с виконтом Сен-Альмер.
Когда ж, на солнце негодуя,
Темнеть стал звездный горизонт,
Тогда с ней там в игру другую
Сыграл блистательный виконт…
И были сладки их объятья,
Пока маркизу не застал
За этим ветреным занятьем
Почтенный дядя-кардинал.
В ее глазах сверкнули блестки
И, поглядевши на серсо,
Она поправила прическу
И прошептала: «Вот и все!»
Прошли года?.. И вот без счета
Под град свинца — за рядом ряд —
Ликуя, вышли санкюлоты
На исторический парад…
«Гвардейцы, что ж вы не идете?»
И в этот день, слегка бледна,
В последний раз — на эшафоте
С виконтом встретилась она…
И перед пастью гильотины
Достав мешок для головы,
Палач с галантностью старинной
Спросил ее: «Готовы ль вы?»
В ее глазах потухли блестки,
И, как тогда, в игре в серсо,
Она поправила прическу
И прошептала: «Вот и все?»
ПРИНЦЕССА АННА
Из своей опочивальни,
Чем-то очень огорчен,
Побледневший и печальный
Вышел в зал король Гакон.
И в тоске невыразимой
Молвил, вставши на ступень:
«Здравствуй, мой народ любимый?»
И сказали: «Добрый день» —
114 гофмейстеров,
30 церемониймейстеров,
48 камергеров, 345 курьеров
И 400 пажей!..
И дрожа, как от озноба,
Продолжал Гакон-король:
«Нам сейчас одна особа
Причинила стыд и боль!
Видно, нас днесь в это лето
За грехи карает бог?
Что вы скажете на это?»
И сказали грустно: «Ох!»—
114 гофмейстеров,
30 церемониймейстеров,
48 камергеров, 345 курьеров
И 400 пажей!..
«Наша дочь принцесса Анна,
Позабыв свои дела,
Неожиданно и странно
Нынче сына родила!
Мы б узнать от вас хотели
(Будьте ж честны и прямы!),
Кто замешан в этом деле??»
И сказали тихо: «Мы?» —
114 гофмейстеров,
30 церемониймейстеров,
48 камергеров, 345 курьеров
И 400 пажей!..
РАССЕЯННЫЙ КОРОЛЬ
Затянут шелком тронный зал.
На всю страну сегодня
Король дает бессчетный бал
По милости господней.
Как и всегда, король там был
Галантен неизменно
И перед дамой преклонил
Высокое колено…
Старый шут, покосившись на зал,
Подняв тонкую бровь, прошептал:
«Он всегда после бала веселого
Возвращается без головы!..
Как легко вы теряете голову!
Ах, король, как рассеянны вы!»
Затянут красным тронный зал!
На всю страну сегодня
Народ дает свой первый бал
Без милости господней!
Как и всегда, король там был
Галантен неизменно
И перед плахой преклонил
Высокое колено…
Старый шут, покосившись на зал,
Подняв тонкую бровь, прошептал:
«Он всегда после бала веселого
Возвращается без головы…
Как легко вы теряете голову!
Ах, король, как рассеянны вы!..»
БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
ВДАЛИ ОТ ТЕБЯ,
ПЕТЕРБУРГ
Разбросано много
Дорога в дорогу
По миру стран всяких вокруг…
Но все эти страны
Так чужды и странны
Вдали от тебя, Петербург!
Пусть звезды там краше!
Пусть Солнце там пляшет
И пусть золотится бамбук,
Черны, как погосты,
Все солнца и звезды
Вдали от тебя, Петербург!
И хоть вечно тут он
Туманом закутан,
Но в Солнце нездешнем — ах, вдруг —
Так сердцу желанны Волокна тумана
Вдали от тебя, Петербург!
И в Ниццкой аллее
Мне дождь твой милее!
И хочется питерских вьюг!
И нету покоя
Плененным тобою
Вдали от тебя, Петербург!
ЗАМОРСКИЕ ПАВЫ
У заморских пав краса
Никогда не хмурится!
Перед их красой глаза,
Как от солнца, жмурятся!
Истукана вгонят в дрожь
Взоры их испанские?
Только мне милее все ж
Наши-то: рязанские?
Эх, ты, Русь моя? С тебя
Глаз не свел ни разу я?
— Эх, ты, русая моя?
Эх, голубоглазая!
КОРОБКА СПИЧЕК
Как вздрогнул мозг? Как сердце сжалось?
Весь день без слов? Вся ночь без сна?
Сегодня в руки мне попалась
Коробка спичек Лапшина…
Ах, сердце — раб былых привычек!
И перед ним виденьем, вдруг
Из маленькой коробки спичек
Встал весь гигантский Петербург:
Исакий! Петр? Нева? Крестовский!
Стозвонно-плещущий Пассаж!
И плавный Каменноостровский!
И баснословный Эрмитаж!
И первой радости зарница!
И грусти первая слеза!..
И чьи-то длинные ресницы…
И чьи-то серые глаза…
Поймете ль вы, чужие страны,
Меня в безумии моем?
Ведь это юность из тумана
Мне машет белым рукавом…
Последним шепотом привета
От Петербурга лишь одна
Осталась мне всего лишь эта
Коробка спичек Лапшина…
ГРАНИТНЫЙ БАРИН
Париж, Нью-Йорк, Берлин и Лондон!
Какой аккорд! Но пуст их рок!
Всем четырем один шаблон дан,
Один и тот же котелок!
Ревут моторы, люди, стены,
Гудки, витрины, провода…
И, обалдевши совершенно,
По крышам лупят поезда!
От санкюлотов до бомонда
В одном порыве вековом
Париж, Нью-Йорк, Берлин и Лондон
Несутся вскачь за пятаком!..
И в этой сутолке всемирной
Один на целый мир вокруг
Брезгливо поднял бровь Ампирный
Гранитный барин Петербург!
В. О. 17 Л
Вот раскрытое окошко!..
И задумчиво сидит
В том окошке рядом с кошкой
Госпожа Агнесса Шмидт.
Где-то мерно бьет «12»…
