Читаем Готова на все (СИ) онлайн бесплатно

- Любопытно-то как получается! – он отвел глаза от тускло мерцающего монитора и поглядел на такой же тусклый зимний рассвет, заглядывающий в грязноватые окна. И задумчиво повторил. – Любопытно…

Сзади негромко щелкнула дверная ручка. Он удивился, но вовсе не обеспокоился. Дверь в лабораторию была с хитрым вывертом, служившим идеальным индикатор «свой-чужой» - те, кто этого самого выверта не знал, просто бесполезно дергали створку, создавая изрядный шум. Так что сейчас пришел кто-то из своих, знающих… Удивительно только, что в такую рань, он думал, что будет в лаборатории один. Хотя это наверняка Эля… Бедная девочка…

- Что, так родственнички достали, что ты даже после праздников на работу сбежала? – не отводя глаз от экрана, хмыкнул он и начал поворачиваться…

Обернуться он не успел: сзади послышались быстрые шаги и громкий щелчок, утонувший в чудовищном грохоте.

Монитор разлетелся вдребезги.

Кап… кап… кап…

Грохот сменился тишиной.

Home, sweet home[1]

- Ты совершенно напрасно настораживаешься. У меня только благие намерения.

Эля уставилась на отца тоскливым взглядом. Раз благие намерения – значит, гадость впереди не абы каких размеров.

- Будь любезна, зайди ко мне в кабинет… - он предвкушающе-нервно потер ладони.

- Мне Яську надо уложить, - вздохнула Эля.

Отец раздраженно дернул подбородком. Ну да, если их величеству угодно сейчас – должно быть именно сейчас, а необходимость уложить ребенка в кровать – отговорки и нарушение субординации.

- Хорошо, - уголок его рта снова дернулся в сторону, - Укладывай. Но как только освободишься…

- Хорошо, - повторила Элина.

Он внимательно поглядел на дочь, потом перевел взгляд на Яську, увлеченно катившего здоровенный грузовик вокруг новогодней елки. Теперь уже уголок рта у отца брезгливо дернулся в сторону, он непроизвольным движением отряхнул ладони, словно дотронулся до чего-то неимоверно гадкого. Круто повернулся и вышел.

В общем коридоре с легким металлическим стуком захлопнулась дверь – отец ушел на свою половину.

- Ручки умывает, Понтий Пилат доморощенный, - пробормотала вслед Эля. Так, бабушка сегодня весь день с Яськой сидела, к Элиному возвращению была серая от усталости и в свою комнату на отцовской половине квартиры ушла рано. Скорее всего, сейчас она спит, и Эля была стопроцентно уверена – отец специально дожидался, пока его мать уснет. Невольным движением Эля прижала ладонь к груди. Сердце колотилось – жалко, беспомощно. Горло оккупировал тошнотворный комок, а меленький гадостный холодок шастал по ногам вверх-вниз.

- Ну и чего я его боюсь? И не надо мне его бояться, и пора перестать его бояться…

- Кого бояться? – выглядывая из-под толстой елочной лапы, требовательно вопросил Яська, и в серых глазах была готовность немедленно активно поучаствовать в испуге.

- Никого, - резко бросила Эля, - Не лезь во взрослые дела! Спать пора.

Яська немедленно сделал вид, что не слышит и выставив кверху попу, с громким тарахтением покатил грузовик по старому вытертому паласу.

- Ярослав, - железным голосом сказала Эля, - По-моему, ты меня слышал!

Яська поднял голову, маленькая щекастая физиономия сложилась в недовольную дульку – предвестник нытья.

- Ясь, я сейчас не в состоянии тебя уговаривать! Пожалуйста, не надо ныть про еще пять минуточек.

- Ну тогда хоть полчаса, - настырно потребовал Яська.

Эля быстро отвернула голову и подышала себе в плечо. Спокойно, только спокойно, он не издевается, он просто еще не знает, что полчаса – это больше, чем пять минут.

- Еще одно слово… - глухим тяжелым голосом сказала она, - И я просто оденусь и уйду, и тогда делай, что ты хочешь: спи, не спи, играйся…

- Нет! – торопливо и сразу на слезе вскрикнул Яська, - Мамочка, не надо! Не уходи! – он сорвался с места и рванул к Эле. Вскинул ручонки и крепко обхватил ее за пояс, готовый держать изо всех сил, если она и вправду попробует от него уйти.

Эле стало стыдно. Она третирует ребенка из позорного страха перед человеком, которого не уважает, и глупо скрывать от самой себе – уже и не любит. И трусить ей перед ним нечего, она давно уже взрослая женщина, у нее свой ребенок есть, и вообще, что отец ей может сделать… «Все, что угодно, - совершенно четко сказала она себе, - Любую гадость. Ты его знаешь». Она его знала и хотела как можно скорее попасть в его чертов кабинет – выяснить, какую именно пакость отец и его супруга задумали на этот раз, и не мучиться догадками. Лучше всего, конечно, было бы отправиться немедленно и не злить отца ожиданием, но… В конце концов, ребенок должен спать вовремя, а не дожидаться, пока его шибко любящий дедушка возвестит о своем очередном решении!

- Иди в ванную, - суховато бросила Эля и погладила уткнувшуюся ей в живот Яськину головенку.

Ясь поднял физиономию, сверкнул улыбчивыми ямочками и мгновенно успокоившись – никуда мама не уходит – выскочил за дверь. Оглашая темный коридор восторженным «тра-ля-ля», на одной ножке поскакал в сторону ванной.

- Тиш-ше, - по-змеиному прошипела Эля, опасливо косясь на выходящую в общий коридор дверь отцовской квартиры. – Быстрее давай!

Дверь отцовской квартиры, казалось, накалялась, излучая высокомерное неудовольствие и обещая санкции за каждую секунду задержки. Вытряхнув Яся из колготок, Эля затолкала его в ванную, мгновенно намылила, ополоснула и завернула в длинный, до пяток махровый халат. Русая голова мальчишки утонула в складках капюшона.

- Бегом переодеваться, я сейчас кефир принесу, - поморщилась, слыша, как прихлопывая тапками, он с топотом проносится мимо отцовской двери.

Неслышной тенью проскользнув по коридору, Эля внесла в комнату чашку с кефиром:

- Ты пей, а я тебе пока почитаю, - командным тоном, чтоб и мысли не возникло ни о каких возражениях, объявила она Яське.

Молча кивнув, он уткнулся губами в край чашки, нетерпеливо косясь на лежащий на столе глянцевый томик.

Эля взялась за старенького, еще из ее детства «Карлсона». Вот сейчас почитаем про Филле и Рулле и хоть на мгновение позабудем о поджидающих неприятностях.

Яська допил кефир и Эля с сожалением захлопнула книжку.

- В кровать! А я выйду ненадолго, - и увидев панику в его глазах, быстро добавила, - Я недалеко. Я должна… в ту квартиру сходить.

- К дедушке? – Яська столбиком сел на диване, отбросив одеяло. – Я тоже хочу.

- Тебе прошлого раза мало? – Эля зло посмотрела на ребенка.

- Но я же люблю дедушку! – сказал Яська и губы его обиженно задрожали.

Господи, ну что за беззлобное дитя! Дня не прошло, как его чудный дедушка мальца со своей половины вывел – точно приблудного котенка выставил.

Эля тогда не сразу обратила внимания на хлопок отцовской двери, и последовавшие затем тихое поскуливание. А когда все-таки выглянула… В темноте коридора, общего для двух половинок старой коммуналки, стоял Яська, прижимая к себе ярко-золотистый трескучий автомат. Пухлые розовые губешки были изогнуты трагическим сковородничком, а из широко распахнутых глаз катились слезы:

- Я просто игрался, - всхлипнул он, - Я не хотел мешать.

Зато теперь он уже ничего не помнит и готов снова бежать к дедушке. А сердится на маму, что не пускает. Как его защитить, если он не понимает! И как заставить его понять, если сама Эля не понимает!

- Никаких походов на ночь глядя! – из последних сил сдерживаясь, ответила Эля, - Завтра рано подниму! Давай, закрывай глаза.

- Я не буду закрывать глаза, - умащиваясь на диване, упрямо пробурчал Ясь, - Если я закрою глаза, я сразу усну, а спать я не-хо-чу!

Эля растянула губы резиновой улыбкой – то есть вот умом понимает, что мило, забавно, а в душе никакое веселье не пробивается сквозь цепенящий страх и тоску.

- Придется! – заверила она. Задержалась у разбросанных игрушек – убрать сейчас, пока Ясь еще не заснул? Нельзя. Чем дольше она тянет, тем хуже будет. Отец, конечно, оскорблен каждой секундой промедления и заставит ее заплатить – тут уж никаких сомнений.

- Не вздумай туда ходить, - настойчиво сказала она от двери, - Я запрещаю, слышишь?

Яськины глазенки обиженно поблескивали над скрывающей его спинкой дивана. Эля внушительно поглядела на него и вышла из комнаты. Предупреждай – не предупреждай, а если сразу не уснет, непременно отправится в поисковую экспедицию. И все станет еще хуже. Хотя хуже, наверное, некуда.

Она постояла в темном коридоре, держась за ручку двери отцовской квартиры, и глядя в сторону своей кухни. Безумная конфигурация огромной довоенной коммуналки, при давнем, еще 60-х годов капремонте переделанной вроде бы в две отдельные квартиры: общая входная дверь открывалась в длинный извилистый коридор, по одну сторону которого находились две комнаты Элиной квартиры, по другую – ее же ванна, туалет и кухня, а точно посредине – еще одна дверь. В квартиру отца, совершенно отдельную, но попасть в которую можно, только пройдя Элину квартиру насквозь. Эля вздохнула. Из-за этой планировки все и происходит. Или не из-за нее?

[1] Дом, милый дом (англ.)

Она нажала ручку. Дверь медленно, со скрипом отворилась, открывая другой, тоже темный коридор. В проеме дальней комнаты мелькнуло женское лицо – сейчас особенно некрасивое от написанного на нем неприкрытого торжества. Эля отвела глаза. Когда-то, очень давно, там была ее собственная комната. Личная нора. Что бы плохое ни случалось во внешнем мире, достаточно было добраться сюда, окопаться и фиг достанешь… Когда-то…

Эля встряхнулась. Сопли. Слишком много соплей, слишком много жалости к себе. Она звучно прихлопнула за собой дверь и решительно протопала вглубь отцовской квартиры. Рассеянные лучи из-под плотного колпака торшера освещали лишь половину кабинета, оставляя углы в темноте. Отец по-наполеоновски, всем телом развернулся к ней от компьютера – на экране белесо светилась недописанная статья. Эля абсолютно точно знала, что в другом окне у него болтается яркая картинка «Цивилизации», и он только что играл. А на статью переключился, заслышав хлопок двери. Еще бы ей не знать, она сама его этому научила.

Отец посмотрел на нее театрально-вопросительным взглядом – как на нежданного посетителя, который должен теперь объяснить ему, зачем пришел. Эля как всегда, кляня и презирая себя, поддалась:

- Ты меня звал.

- Ах да, - также театрально припомнил он – занятой человек, немудрено и позабыть всякие мелочи. Он поднялся и пересел в кресло под торшером.

Сделав над собой самое настоящее волевое усилие – желание смирно стоять в дверях и ждать, пока ей позволят сесть, было почти непреодолимым – Эля опустилась в кресло напротив.

Отец склонил голову к плечу и долго молча разглядывал ее – так в зоопарке смотрят на свинью-бородавочника: гадость редкостная, глаза б не видели, но деньги «плочены» и надо смотреть. Эля тоже молчала. Они с отцом не разговаривали уже больше месяца, о его намерениях она узнавала только по щедро разбавленным плачем бабушкиным пересказам. Вроде бы не было никакого «объявления войны». Затянувшаяся молчанка имела вполне нормальное, человеческое объяснение, ведь они почти не встречались: на работу Эля уходила рано, с подработок возвращалась поздно, и сразу нужно укладывать Яську в постель. Но когда в прошлые выходные Эля перехватила отца в общем коридоре и по старой памяти предложила приблудившуюся лихую фантастику, он шарахнулся так, будто ему не книжку протянули, а из огнемета прицелились. А его новая супруга с возвышенно-жертвенным лицом метнулась между ним и Элей – словно своим телом прикрыла от грозной опасности.

А потом был Новый год. Судя по нервному вдохновению, с каким бабушка готовила, и как гоняла Элю с уборкой обеих квартир – своей и отцовской – в ту ночь она искренне надеялась на примирение. Как же, такой праздник – не просто новый год, но и новый век! Двадцать первый! Будущее пришло! Разве можно в такую ночь оставаться в ссоре? Она суетилась, любовно накрывала стол и…то и дело с надеждой поглядывала на двери спальни, где уединились отец и его новая жена. Бабушка, ждала, ждала… расставляла любовно приготовленные блюда… меняла местами бокалы… перекладывала вилки…

А отец с женой просто не вышли из комнаты. Эля с бабкой, две идиотки, остались перед накрытым праздничным столом: слушать доносящийся из спальни смех и звон двух бокалов.

Будущее пришло… но радости не принесло, во всяком случае, для Эли.

Но ведь теперь же отец ее позвал? На мгновение Эле вдруг показалось, что он перебесился, приступ злобы прошел – в первый раз, что ли? – и можно будет, наконец, договориться, если не по-человечески, то хоть разумно.

- Элина, ситуация стала совершенно невыносимой. Ее надо разрешить, - объявил отец тоном, в котором ясно слышалось, что именно Эля всячески уклоняется от разрешения невыносимой ситуации.

- Я, конечно, не ожидал, что ты опустишься до такого! Использовать ребенка, пытаясь выторговать для себя имущество – довольно грязная манера, - и он снова брезгливо поморщился. – То, что ты запретила Ярославу приходить к нам, весьма огорчило мою жену.

Эля вдруг почувствовала, как слюна наполняет ей рот. Много слюны, она хлынула разом, словно собиралась утопить Элю изнутри. Эля судорожно сглотнула и выдавила:

- Я ничего не запрещала…

Дальше надо было просто-напросто гаркнуть: «Ты сам выгнал ребенка, наверняка с полного согласия твоей стервы.» Но глаза отца пялились в нее с оловянным, как у прусского фельдфебеля, спокойствием. И она не смогла, просто не смогла…

- Ничего я не запрещала… Ты же знаешь, сколько у него всяких кружков, он устает, а сейчас елки начались, - стала оправдываться она, пытаясь хоть в тоне сохранить некоторую внушительность. Но какое там, лепет – он и есть лепет.

- Я не о ребенке собирался с тобой говорить, - словно она сама навязала ему разговор о Яське, бросил отец, и взмахом узкой ладони отмел такой нестоящий его внимания предмет, как Элин ребенок.

- Элина, я содержал тебя тридцать лет…

Элина поглядела на него в изумлении – чего? Даже если считать с девятью месяцами до рождения, все равно многовато выходит!

- Даже ты не осмелишься сказать, что я был плохим отцом. У тебя было все: английский, поездки, заграницей ты училась…

Элина почувствовала, что сейчас и впрямь захлебнется этой слюной, которая все наполняла и наполняла рот. Конечно, было, но ты-то, родной, какое к этому имеешь отношение?

- Когда ты вышла замуж… - его привычно перекосило, - Квартиру тебе обеспечили, и тебя, и твоего мужа, и ребенка вашего содержали… - сознание своей правоты заливало его до краев, аж выплескивалось.

Эля пристально уставилась на самодельный абажур лампы. Очень давно его делала мама и теперь свет мягко струился сквозь золотисто-коричневые кружевные прорези, и это было единственное место, куда Элина вообще могла смотреть.

- Когда слегла твоя мама, моя жизнь стала страшной…

Где она была страшной? В Испании? В Америке? В прочих заграницах, в которых отец благополучно отсиживался, пока Эля с бабушкой поднимали на утку истощенное болезнью, неподвижное мамино тело и перевязывали кровавые провалы пролежней.

- Все деньги уходили на мамино лечение…