Читаем Государство — это он онлайн бесплатно

Двадцать лет назад, в августе 1991 года, c ликвидацией ГКЧП, по сути, завершилась история

СССР. Все, что происходило в следующие несколько месяцев, вплоть до спуска советского

флага, было предопределено в августе. Когда демонтаж прежней системы власти шел полным

ходом, стало доступно огромное количество дел в партийных архивах. Читая эти документы, я обратил внимание на частое упоминание одной фамилии – Смиртюков. Ему единственному, помимо членов Политбюро, направлялись самые секретные решения этого высшего

руководящего органа страны. А секретарям и заведующим отделами ЦК КПСС предлагалось

согласовывать с ним самые важные планы и постановления.

Столь значительный политический вес не вполне соответствовал должности Смиртюкова –

управляющий делами Совета министров СССР. Я начал расспрашивать о нем деятелей

недавнего прошлого. Недруги бурчали: "Он много на себя брал". А те, кто знал Смиртюкова

близко, восхищались его феноменальной памятью, благодаря которой он помнил едва ли не

все решения правительства за все время его невероятно долгой работы в Кремле – с 1930 по

1990 год.

Ветераны рассказывали истории о поразительном влиянии, которое Михаил Сергеевич

Смиртюков имел на членов советского руководства. В 1950-х годах к нему в кабинет

однажды зашел с новым проектом министр финансов СССР Арсений Зверев: "Миша, ты

знаешь, я тут такую замечательную штуку придумал!.." А тот отвечает: "Знаю. Опять

советскому человеку в карман хочешь залезть". Зверев обиделся и ушел. Но свой проект

больше никому не предлагал.

Был и другой случай. К Смиртюкову пришел молодой сотрудник Совмина и рассказал, что

курируемое им министерство требует срочного выделения дополнительных ресурсов и что на

документах есть резолюция самого Брежнева, гласившая, что нужно помочь. "Что делать?" –

спросил сотрудник. "Положи бумаги на окно, – спокойно ответил Смиртюков. – Если сырье и

оборудование действительно нужны, попросят еще раз. А если министр подсунул Леониду

Ильичу свою писульку на визу, чтобы создать себе на всякий случай запас, поерзает немного

и успокоится".

Встретиться со мной Михаил Сергеевич согласился скорее из любопытства: его живо

интересовало, что я вычитал о нем в партийных документах. Но мало-помалу он

разговорился и начал рассказывать о себе и своей работе. Конечно, о чем-то бывший

управделами умалчивал. Но и в том, что он рассказал, поместилась почти вся советская

история: за 60 лет в Кремле Смиртюков не работал только с первым и последним

руководителями советского правительства – Лениным и Павловым.

Наши беседы о советских премьерах публиковались во "Власти" в 2000 году, но с тех пор

едва ли стали менее актуальными. Смиртюков родился до возникновения СССР и успел

увидеть его распад, а его жизнь сама по себе – важная часть истории государства,

закончившейся ровно 20 лет назад.

Мы собрали прежние публикации, дополнили эпизодами, о которых Михаил Смиртюков

рассказывал позднее, а также его воспоминаниями о детстве, юности и Великой

Отечественной войне. Получился целый номер, который мы и предлагаем вниманию

читателей.

"Я по молодости считал, что так оно и должно быть"

Михаил Сергеевич Смиртюков прожил 95 лет и всегда говорил, что крепким здоровьем

обязан предкам и пристрастию к пешим прогулкам. О начале жизненного пути – от

церковного служки и самогонщика до студента МГУ и сотрудника аппарата Совнаркома –

он рассказывал обозревателю "Власти" Евгению Жирнову.

"Наш уезд называли кулацким"

Так откуда же начался ваш путь в Кремль?

Родился я 13 сентября 1909 года в селе Говоренки Калужской губернии. Потом, правда, наше

село во время разных реформ административного устройства страны и изменений границ

входило в разные области и в конце концов оказалось в Одоевском районе Тульской области, в который входит и до сего дня. Семья наша была крестьянской. Мать моя Прасковья

Павловна никогда в школе не училась и до самой смерти оставалась неграмотной. А вот отец

Сергей Иванович окончил четырехлетнюю школу. Образование его в наших местах по тем

временам считалось немаленьким, и он смог устроиться лесничим в лесную контору. Вот

только проработал он там сравнительно недолго. В бурю упавшее дерево привалило ему

ногу, и он так и остался искалеченным на всю жизнь. Он переменил несколько мест, пока

наконец в 1916 оду не попал на Дудоровский стекольный завод в Брянской губернии.

Благодаря хорошему умению считать и красивому почерку его приняли на работу

конторщиком. В конторе работало десять счетоводов, которые, считая на огромных

деревянных счетах, вели всю заводскую бухгалтерию. Считали они так быстро, а костяшки

на счетах стучали так громко, что, когда они работали, создавалось впечатление, будто

строчит пулемет.

Как тогда жил российский служащий?

В заводском поселке было всего несколько зданий, отличавшихся по своему виду от

крестьянских изб. В отдельном доме жил хозяин завода, в другом – главный инженер,

главный бухгалтер и начальники цехов. А в третьем доме жил священник. Все остальные

служащие и рабочие жили в бараках. Наш, например, состоял из трех квартир. В центральной

квартире жили мы, а по бокам – машинист с семьей и заведующий хозяйственным магазином

завода. Он считался в заводской иерархии уже высоким чином. У нас была прихожая –

метров шесть квадратных, дальше шла гостиная метров в двадцать, из которой был вход в

спальню. Но главное, в квартире была огромная русская печка. Зимой мы укладывались на

ней вчетвером – родители, я и брат Костик, который был на два года младше меня. Хорошо, тепло. Но тараканов на печи было многовато. В печи мать пекла хлеб, варила щи. А летом мы

с братом спали на полу. Кровать была только у матери и отца. Мать, как и отец, не

отличалась большим здоровьем, и по хозяйству ей помогала девушка.

То есть у вас была прислуга?

Это не от большого богатства. Работала она у нас, насколько я помню, за еду. Воду носили из

колодца метров за сто пятьдесят. Был свой погреб, где хранилась картошка и квашеная

капуста на зиму. Каждая семья в рабочем поселке имела участок земли, на котором сажали

картошку. Я как сейчас помню, что наша семья собирала семь мешков картошки, и на весь

год этого вполне хватало. Летом под окном были грядки с луком. С черным хлебом и солью

не было ничего вкуснее и полезнее для здоровья. А главной нашей едой всегда были щи и

каша.

А как обстояло дело с учебой?

В школу я поступил 1 сентября 1917 года. Тогда еще преподавали Закон Божий, и мы под

руководством священника отца Андрея Азбукина на этих уроках хором пели молитвы. Слова

за эти годы я, конечно, позабыл, но названия помню назубок: "Отче наш", "Богородица Дева, радуйся", "Верую". Хотя помнить бы должен, ведь тогда я в церкви прислуживал попу. Я

приходил в храм, облачался в стихарь, и мы вместе с моим приятелем насыпали в кадило

ладан и разжигали его. А на Пасху мы выступали в роли звонарей.

Фото: РГАКФД/Росинформ / Коммерсантъ

"Летом мы с братом спали на полу. Кровать была только у матери и отца"

А что запомнилось из революционных событий?

То, что произошла революция, мы поняли по поведению взрослых. Рабочие и служащие

завода начали ходить по главной и единственной улице поселка с красными знаменами и петь

песни – "Смело, товарищи, в ногу" и "Вихри враждебные веют над нами". Еще они

собирались на митинги и много и горячо о чем-то спорили. Но первое время на нашей учебе

это никак не отражалось. Занятия шли, как и шли. Из школьной жизни запомнилось еще то, что на большой перемене нас подкармливали чечевичной похлебкой, казавшейся нам очень

вкусной. Ее запах я помнил потом несколько десятков лет и в домах отдыха просил

приготовить мне что-нибудь с чечевицей. Может быть, эта похлебка казалась мне такой

вкусной потому, что жили мы скудно. После революции дела на заводе пошли куда хуже: заказов на стекло становилось все меньше и меньше. При этом, насколько я помню из

разговоров родителей, все, что не выращивалось на нашем огороде, – соль, крупа, спички –

стало стремительно дорожать. Прокормить нас с Костей на отцовский заработок становилось

все труднее. А потом завод полностью встал. Я помню, что еды было так мало, что мать стала

печь хлеб с травой повиликой. Намучившись, родители решили отправить меня к деду в

Говоренки. Так что дальше я учился в той самой начальной школе, которую когда-то с

отличием окончил мой отец.

А там было лучше? Ведь началась Гражданская война с разверстками и прочими

реквизициями продуктов у крестьян.

Жизнь у деда по материнской линии Павла Михайловича Лукьянова тоже в то время была

нелегкой. Человек он был правильный и работящий. Но полного комплекта скотины у него

никогда не было. Всегда была свинья, были куры. Но лошади и коровы одновременно не

было никогда. Или та, или другая. Если была корова, то лошадь на посевную и уборочную

приходилось просить у родственников. А если дед оказывался с лошадью, приходилось

выменивать на что-то молоко.

Почти кулак?

Считался он по тогдашней классификации середняком. Поэтому его в коллективизацию не

раскулачили и потом приняли в колхоз. Но все же дед с бабкой жили лучше, чем родители на

заводе. Хозяйство было обширное. Амбар с погребом: на зиму туда ставились кадушки с

салом, с капустой, картофель там хранился. Позади дедова двора росла конопля. Там у

каждого крестьянина был конопляник – вещь в хозяйстве и жизни крайне необходимая. В

высоких зарослях, выше человеческого роста, можно было спрятаться в случае опасности. Не

меньше была нужна конопля и в хозяйстве, ведь в тех местах подсолнечник не вызревал. А в

волости работало несколько пунктов по производству конопляного масла. Это были простые

деревянные прессы. Когда масло стекало, пресс разбирали, и на сукне оставался жмых. Для

меня он тогда был любимым лакомством. С конопляным маслом ели картошку и делали

мурцовку. Готовили ее так: в глубокую глиняную миску бабушка наливала кипяченую воду, крошила хлеб и добавляла несколько ложек конопляного масла. И мы втроем по очереди

начинали черпать эту мурцовку. Ложку дед, ложку бабушка, ложку я. Потом бабушка

говорила: "Ну все, дед, хватит!" И все, что осталось, подвигала мне. В праздники бабка

варила щи с салом. А из ржаной муки пекла очень вкусный хлеб. Главным угощением в эти

дни был творог. Его тоже клали в глиняную миску и заливали сметаной. И в эту сметану с

творогом макали свежий хлеб и ели.

То есть никаких тягот и лишений войны?

Жизнь в Говоренках в то время несколько отличалась от того, как описывали годы

Гражданской войны в книгах. У нас не было банд, никого не убивали и не поджигали. Не

было конфликтов и во время хлебозаготовок. Я почему-то не помню, чтобы при этом было

какое-то недовольство. Сколько сказано, столько и платили. В неурожайные годы голодали.

В детстве мне это казалось нормальным и естественным. И только потом в документах о

двадцатых годах я прочитал, что наш уезд называли кулацким. Губернское начальство

докладывало в Москву, что во все органы власти Одоевского уезда пролезли кулаки и

мешают проведению борьбы с кулачеством. Мне трудно сказать, насколько справедливыми

были эти суждения. Но дед считал, что у нас в Говоренках все делается по справедливости.

"Плохино переименовали в Ульяновское"

После окончания Гражданской войны что-то изменилось?

В 1921 году после окончания начальной школы я вернулся к родителям на Дудоровский

завод. Встал вопрос о моей дальнейшей учебе. Школа в заводском поселке была только

начальной. А ближайшая неполная средняя находилась в двенадцати верстах от поселка в

крупном торговом селе Плохино. По местным легендам, называлось оно так потому, что

вокруг него были овраги да густые брянские леса, где орудовали разбойники. Перед

революцией там проходили большие базары, на которые крестьяне приезжали даже издалека.

Главным товаром, которым было известно Плохино, была пенька, шедшая на изготовление

канатов. Пенька эта считалась лучшей в мире, и даже в Англии она была известна как

"плохинка". Позднее, в середине тридцатых годов, когда умерла сестра Ленина Мария

Ильинична Ульянова, в ее честь Плохино переименовали в Ульяновское. Но я учился еще в

Плохинской школе. Каждый понедельник мы шли из рабочего поселка в школу семь верст

брянским лесом и пять верст полем. В Плохино родители для нашей компании – трех

мальчиков и одной девочки – снимали две комнаты у вдовы дьячка. Поскольку с деньгами

было не густо, платили ей очень мало. Но мы приносили с собой продукты, из которых она

нам готовила еду и сама питалась. Поздно вечером в субботу также пешком мы всей

компанией возвращались домой.

Чем занимались дома?

В воскресенье скучать не приходилось. Я все время был чем-то занят. Ходил на рыбалку, за

грибами. У кладбища устроили стадион и играли в футбол. Конечно, на мне лежала и часть

хозяйственных забот. У деда я научился косить, и потому заготовка сена для нашей коровы

лежала на мне. В школе после занятий жизнь тоже была очень насыщенной. Ставили

спектакли и ездили с ними по деревням. Я, помню, играл какого-то кулака. Мы ни от кого

ничего не ждали. Считали нужным что-то сделать, сами и делали. В школе смастерили

спортивные снаряды и потом выступали на вечерах с гимнастическими упражнениями.

А как обстояло дело с идеологической подготовкой?

У нас в школе, когда я в нее поступил, была скаутская организация. Но потом из скаутов мы

стали пионерами. Когда я учился в седьмом классе, политические веяния проникли и в

школу. Думаю, что произошло это после смерти Ленина. Я хорошо помню, как мы все стояли

на морозе, ожидая сообщений о состоянии его здоровья. Каждый день мы в четыре часа дня

приходили к почтовому отделению. Выходил начальник почты и читал бюллетень о здоровье

Ленина: температура, давление, пульс и еще какие-нибудь несколько слов. После его

кончины, начался ленинский призыв в комсомол. Вот так я и стал комсомольцем.

Фото: РГАКФД/Росинформ / Коммерсантъ

"Луначарский в течение часа с небольшим без всякой бумажки говорил об истоках русской

культуры, лучших наших писателях, поэтах и артистах. И когда кончил, была настоящая

овация"

Организацию создали без затруднений?

Комсомольская организация у нас была благодаря нашему энтузиазму и тому, что учились

мы в крупном селе. В глубинке комсомол прививался, откровенно говоря, нелегко.

Энтузиазма хватало и там. Из волости или уезда приезжали организаторы, собирали

молодежь, и ребята и девушки говорили, что согласны вступать. Но потом дома им

устраивали головомойку, и заявлений о приеме в комсомол они уже не подписывали. Но у

нас политическая жизнь бурлила. Мы организовали импровизированный суд, в котором я

был прокурором. Разыгрывались процессы обо всем злободневном, что происходило в

стране. К примеру, о борьбе с самогоноварением, которое в те годы было очень

распространено.

В некоторых документах оно называется повальным.

В стране тогда был введен сухой закон, водку не выпускали и не продавали. Так что

производство спиртного стало делом подпольным, частным и массовым. Происходило это, правда, не от хорошей жизни. Когда Дудоровский стекольный завод встал, самогон стал

единственным способом добыть пропитание. Его у нас в поселке гнали все, включая

священника отца Андрея. Частью мужики употребляли его по назначению. Но большая часть

шла на продажу. Все от мала до велика знали технологию производства самогона и могли