Читаем Госпожа Гидра (СИ) онлайн бесплатно

========== Часть 1 ==========

Карпов впервые назвал ее Черной Вдовой в 1946-ом. Иногда он вносил понятное на тот момент лишь ему одному уточнение – Вдова Солдата. Спустя двадцать шесть лет, со смертью Золы и сменой руководства изменилось и ее имя. Лукин негласно закрепил за ней прозвище Госпожа Гидра, которое, в конце концов, стало ее сущностью, в полной мере олицетворяющей то, чем она являлась – мозгом для величайшей террористической организации всех времен, правящим сотнями и тысячами неустанно отрастающих голов.

Фаворитка Сталина – Дарья Савко, создатель проекта «Зимний Солдат», агент спецподразделения КГБ «Департамент Х» – доктор Диана Хартманн, первая в истории мировой разведки Черная Вдова, обезличенный призрак кремлевской подземки и, наконец, Госпожа Гидра. Определяющие ее биографию, все как один, фальшивые имена и клички, наряду с дюжиной прочих, оставшихся в тени и пыли на страницах неизвестной истории.

Девочка с типичной арийской внешностью, однажды загоревшаяся целью отомстить виновным за смерть отца и смешение его имени с грязью. Девушка, сознательно отрекшаяся от имени, данного при рождении, от страны, в которой выросла, в конце концов, превратившаяся в марионетку в руках всех тех, кому клялась неустанно мстить. Роковая женщина, идущая по головам живых и трупам безжалостно убитых. Влюбившая в себя инструмент достижения цели. Влюбившаяся без памяти в собственный проект. Дочь ученого, отдавшего жизнь за веру в хороших людей. Любовница солдата, отдавшего жизнь за свою Родину. Вдова, погубившая и одного, и второго, и еще многих других мужчин, с которыми так или иначе пересеклась ее судьба. Фройляйн Эрскин.

- Госпожа Гидра!

- Хайль ГИДРА!

Звучало ревом тысячи голосов, резонирующим в черепе, вибрирующим в костях и мышцах, выламывающим, выкручивающим, вырывающим надсадный крик из разодранного горла. Вскинувшись на измятом подобии постели, она вгляделась в полумрак обезумевшим взглядом, выискивая несуществующую, но слишком реальную для всех ее чувств угрозу.

Темной и мощной грудой мышц, словно утес в волнах штормового океана, на краю еще одной импровизированной койки из старого матраса и сваленного в одну большую кучу тряпья, сидел тот самый Солдат. Его бионическая рука отбрасывала в пространство зловещие блики. Он ничего не говорил, сидел так неподвижно, что лишь по его сгорбленной позе можно было судить, что он не спал. Сидел, обреченно уронив на руки тяжелую голову, и молчал. Слышал, слушал, видел, но молчал и ничего не делал. Сам не спал и не будил.

- Прости… - выхрипела она в темноту, борясь с желанием включить единственную тусклую лампочку и убедиться, что ей не кажется, что он действительно сидит в том углу, что он жив и что это именно он, а не очередной безымянный, так или иначе прошедший через ее руки, давным-давно превратившиеся в ядовитые щупальца под стать прозвищу. – Я не хотела тебя разбу…

Она не договорила, а он никак не отреагировал на ее попытку, продолжив правдоподобно изображать посмертный памятник самому себе.

Свет остался погашенным, терзаемые ветром ветки кустарника зловеще скребли по стеклу с обратной стороны единственного окна, в ночной тишине особенно громко. Ее сотрясала мелкая дрожь. В попытке укрыться от воображаемого холода она сильнее укуталась в покрывало и поджала ноги к животу. Мужская фигура в поле ее зрения оставалась недвижима. Спустя пять минут, спустя десять тоже. Через полчаса это могло бы стать поводом для тревоги, но она владела ситуацией слишком хорошо, чтобы знать, что приблизиться к нему без его позволения она не имеет права. Он не позволял. И только тени, созданные ветвями на стекле, время от времени смещались, сдвигая блики на металлической руке. Он не издавал никаких звуков, кроме размеренного дыхания, настолько ровного, словно он практиковал дыхательные упражнения.

- Джеймс… - она зовет его по имени, тихо, вкрадчиво. В памяти тут же ребром встает осколок воспоминания, его голосом вторящий: «Баки. Я Баки, не Джеймс», - и она вздрагивает, съеживаясь сильнее.

Едва заметной в темноте дрожью на зов откликается его тело, подсвеченные бликами участки обнаженной спины покрываются мурашками, и он скованно ведет левым плечом, отчего пластины его левой руки шелестят в тишине раздражающе громко. Он вновь замирает в этом полудвижении, и воздух вырывается из его легких тихим, в тон механизму руки, свистом. Полуболью, задушенным чувством.

Больше всего на свете ей хочется натянуть покрывало на голову, сцепить зубами подушку и орать до забытья: от всепоглощающего чувства вины, от ненависти к самой себе, от страха, боли, загнанности в угол, безысходности и не унимающихся воплей в раскалывающейся голове. Еще лучше – дотянуться рукой до спрятанного под подушкой девятимиллиметрового, облизать с наслаждением дуло и с мыслью об избавлении пустить себе пулю.

В итоге она не делает ни первого, ни второго. Преодолевая оцепенение холода, встает и, переступая через горы сваленных вещей и снаряжение, идет на когда-то давно существующую в этой хибаре кухню, где порядка ничуть не больше, в темноте, на ощупь открывает чудом работающий холодильник и не глядя достает оттуда бутылку. Она греет металлическую кружку, которая, как и она сама, родом из советских времен, на остывших углях камина, в котором давным-давно погас огонь. Она вслепую ищет в сумке с медикаментами баночку от аспирина, в которой, кажется, оставалось немного сахара, и ссыпает измельченный рафинад в едва подогретое молоко.

Она возвращается в комнату, где застает солдата все таким же неподвижно сидящим, как будто насильно фиксированным в одной позе.

«Баки, - ей хочется звать. – Баки, где болит? Баки, они тебя не найдут. Баки, пожалуйста… Я так виновата… Я не хотела, Баки… - она упала бы перед ним на колени и умоляла о прощении или подставилась бы добровольно под карающую мощь его бионической руки, если только это изменило бы хоть что-нибудь в текущем положении вещей. Для него, для нее, для всех, кто страдал и умер по их вине. – Баки-Баки-Баки…»

В несвойственной для армейской выучки манере она намеренно громко шлепает босыми ногами по скрипучим половицам и пальцами стучит по кружке, предупреждая его о своем приближении.

- Джеймс… - она зовет чуть более настойчиво, но он ничем не выдает, что слышит, и ей ничего не остается, кроме как приготовиться к удару. Он не нападает. Она обходит его и опасливо опускается на корточки точно напротив темной завесы волос, впутанных в немилосердно вжимающиеся в голову пальцы. Бионика угрожающе гудит в тишине, наталкивая на неутешительную мысль, что еще чуть-чуть – и он собственной рукой снимет себе скальп. – Джеймс, пожалуйста…

Она не ждет, что он отреагирует, но в этот раз он именно это и делает – механически-медленно отнимает лицо от ладоней. В темноте выражение не читаемо, но его выдает дыхание – хриплое с присвистом, влажное. Когда-то давно, когда ему было плохо также, как сейчас, она обнимала его, прижимала к себе и долго-долго гладила по спине, по волосам… Когда-то давно он давался, он шел к ласке, он ей доверял. Знать, чем окупилось его доверие, было для нее невыносимо. Молоко плескалось о стенки кружки в немилосердно трясущейся руке, грозя пролиться.

- Выпей, - просит она, и голос дрожит от эмоций. – Тебе нужно.

Баки, словно в ответ на дрожь ее голоса, громко клацает зубами. Раз, другой, а затем он перестает сдерживаться и крупно вздрагивает всем телом, руша стылую неподвижность.

Последние пару дней единственным, что он ел, не считая горстей таблеток, была глюкоза. И вода. Не то, чтобы скрываясь с едва живым солдатом в глуши цивилизации от всех и вся, у нее было так уж много возможностей подумать о съестных запасах, но факт оставался фактом – мужчина весом под сотню, с ускоренным метаболизмом и регенерацией, голодал. И это было нехорошо. Если в их вынужденном положении вообще имелось хоть что-то хорошее.

Баки не взял кружку. Только посмотрел, и ей не нужно было видеть, чтобы знать, куда именно.

У нее задрожали губы и по щекам покатились совершенно бесполезные слезы.

- Мне было плохо. Я не мог уснуть, и ты приносила мне теплое молоко, - Баки озвучил так, словно процитировал по памяти заученный наизусть, кем-то написанный текст. – Не знаю, вели ли об этом записи и читал ли их Пирс, но он, сука, основал на этом свой собственный блядский ритуал… - ровный голос дрогнул, в одно мгновение переполненный ненавистью и злобой. – Солдат плевать хотел на все это, у него не было моей памяти, а у меня его есть, и я…

Откровение оборвалось на середине. Снова повисла тишина, в которой обостренному слуху вполне могло быть доступно, как безудержные слезы, срываясь с ее подбородка, мелкими каплями падали на пыльный стылый пол.

Она колола его, и он молчал о том, что помнит, она промывала его раны и поила с руки, и он ничего не сказал. Не видя и не пробуя содержимого кружки, он вспомнил молоко. Спустя бесконечные семьдесят лет.

- Я не мог заснуть. Охрану жутко донимала собственная невозможность поспать, и тогда они звали тебя. Ты приносила молоко и… и книжку. Какую-то русскую-народную нелепицу.

Она слышала все, о чем он говорил, не могла не слышать, хотя уже давно стекла по сырой стене на пол, ослепнув от слез и задыхаясь в беззвучных рыданиях.

- Меня от еды выворачивало. Особенно поначалу. И ты примешивала к молоку мед, а чтобы я зубами не колотился о край, ты кусок капельной трубки приноровилась опускать в кружку вместо соломинки. Не знаю, что они с тобой делали, и как работает эта чудовищная штука в твоей голове, но…Ты это помнишь?

- Джеймс, я сделала это с тобой, - слезы кончились, оставив после себя тупую пульсацию фактов. - Добровольно, а не по чьему-то приказу. Вот, что я помню.

Баки словно вовсе ее не услышал.

- У меня спина болела. Из-за руки, - раздался звук, похожий на скрежет – Баки небрежно поскреб металлическое плечо. - После ломок особенно сильно. Ты спрашивала, болит ли что-то, я ничего не говорил, а однажды ты просто велела мне перевернуться на живот. У койки стояла охрана с автоматами. Я думал, стрелять станут или удары прикладами отрабатывать, но ты выставила их за дверь. Всегда выставляла, когда приходила.

Он договорил, дрожь зубов наслоилась на шелест пластин, когда Баки обеими руками обхватил тело поперек, словно пытаясь согреться или защититься, или уменьшить боль, заняв в пространстве меньшую площадь.

Раненый, голодный, замерзший, усталый. За неполные десять минут в пересчете на количество слов он сказал ей больше, чем за последние несколько дней, включая сам момент их встречи впервые с роковых событий 46-го. И были это ни разу не обвинения, которых она ожидала.

- Джей… Баки… - имя кинжалом встало поперек горла, цеплялось о зубы, путало мысли.

«Солдатик, ну пожалуйста, ляг, - хотелось ей повторять заученные давным-давно монологи, обращенные к безымянному в то время пленному. - Тебя никто не тронет. Никто не ударит. Пожалуйста, перевернись на живот. Они ушли, видишь? Посмотри. У меня ничего нет. Я не стану ничего тебе колоть».

В первый день солдат так и не перевернулся. На следующий день лежал камнем, который расслабить было все равно, что раздробить гранит. Еще через несколько дней он сам подался к руке, нерешительно, словно дикий зверь, позволил пальцам единожды огладить литые мышцы.

Солдат, вспомнивший свое имя – Баки – переворачивался всегда. Он знал, что за просьбой «перевернись» его ждало облегчение, а не пытка, он доверял, слепо тычась лицом в подушку и подставляя измученную тяжестью протеза спину теплу умелых рук.

- Баки, пожалуйста, ляг, - она шепчет чужим голосом наивной девчонки из далекого 45-го, проваливаясь в собственные же воспоминания. И Баки подчиняется на удивление легко, быстрее себя самого семидесятилетней давности. – Здесь никого нет…

«Здесь пустошь на километры вокруг. Нас здесь не найдут. Тебя больше не станут искать…» - где-то в куче израсходованного на перевязки тряпья, в не стертой до конца крови еще валялся вырезанный крошечный «жучок», от которого у Баки еще не сошел до конца кровавый рубец, тянущийся припухшей вертикалью от шеи к затылку.

Баки юлозит по матрасу и перекатывается на живот, словно и не было этих семи десятилетий, словно не нарекал ее в насмешку Карпов Вдовой Солдата, а Лукин не отождествил с ГИДРой. Баки замирает и стонет едва слышно в отсыревшую подушку, когда впервые за семьдесят лет позволяет чужим рукам коснуться спины, огладить уязвимую, чувствительную границу перехода. У Солдата не болела спина, у него вообще ничего никогда не болело, и не волновало это никогда и никого. У Баки вне режима Солдата случались особенно плохие дни, как две прошедшие недели, когда болело всё и очень сильно. Болела шея, после того, как в ней побывал охотничий нож, болело левое плечо, а за ним вся левая сторона тела от того, как яростно он отбивался от ищеек ГИДРы, раскалывалась на множество мелких осколков голова от того, что ему снова почти прожарили током мозги. Баки было больно, ему было страшно и он почти не пытался это скрывать. Поэтому он покорно перевернулся, поэтому подставлялся под неожиданную ласку, поэтому сам искал телесного контакта.

Он устал быть один.

Солдату было все равно на окружение, если это не мешало или не способствовало выполнению миссии, Солдат не нуждался в контакте с людьми, его программой это было не предусмотрено. После битвы на геликарриере и смерти Пирса Баки избегал людей, чтобы выжить самому и не навлечь опасность на невинных. Но он так устал… Когда собственное тело предает, без предупреждения швыряя в мрачное бессознательное, одному плохо, одному страшно, одному больно. Поэтому Баки доверчиво подставил спину, поэтому зажмурился, пытаясь насильно воскресить в памяти поврежденные образы. Он помнил холодный 45-ый год. Он помнил его слишком хорошо.

У него болела спина, и вместо того, чтобы закармливать его обезболивающими или морозить в криогене, она делала ему массаж, поила теплым молоком и читала сказки. Поэтому Баки помнил 45-ый почти так же хорошо, как Стива.

Вот только Стив совсем недавно предотвратил конец света, не дав городу улететь в космос. Ему не сдались проблемы ГИДРы, которые Баки, несомненно, навлек бы, если бы пришел к Стиву. Он не пришел. А она к нему пришла, она… за ним пришла, совсем как тогда, чтобы забрать его из цепких щупалец. Она лечила его и поила молоком, она была рядом с ним.