Читаем Город забытых легенд онлайн бесплатно

Пролог.

Воздух в машине был спёртым — пахло разогретым пластиком, чужим потом и чем-то острым, похожим на страх.

Я дышала ртом, медленно и намеренно, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу криком.

Шины выли по мокрому асфальту. Машину кидало в поворотах, и огни города за окном расплывались в длинные светящиеся росчерки — оранжевые, белые, красные, — от которых начинало мутить. Я отвела взгляд и уставилась в спинку переднего сиденья.

Кулон лежал в сжатом кулаке. Обсидиан был холодным и твёрдым, цепочка врезалась в кожу тонкой болезненной линией. Я не разжимала пальцев.

По обе стороны от меня сидели Стражи. За всю дорогу — ни слова. Только напряжённые шеи, только взгляды, которые непрерывно шарили по зеркалам и тёмным провалам переулков за стеклом. Они ждали чего-то.

И дождались.

Удар сверху был такой силы, что у меня лязгнули зубы. Крыша вогнулась — я могла поклясться, что вогнулась, — и крик всё-таки вырвался, короткий и беспомощный. Очки съехали на переносицу.

Снаружи потянуло скрежетом.

Медленным. Намеренным.

Когти вели по металлу, как по школьной доске.

Дракон? Демон? Одно из тех существ, что выходят из разломов — тех самых, которые я до последнего убеждала себя считать галлюцинацией, чужими историями, чем угодно, только не правдой?

Оно было настоящим. Вес его тела продавливал крышу, скрежет был настоящим, и ужас, поднимавшийся от желудка к горлу, тоже был совершенно настоящим.

Потом машина рванула — резко, на пределе, — и скрежет оборвался.

Тишина навалилась почти физически.

Я обернулась прежде, чем кто-то успел меня остановить.

Посреди пустого мокрого шоссе стоял мужчина.

Весь в чёрном. Белые волосы трепал встречный ветер, а глаза — фиолетовые, невозможные — светились в темноте ровным холодным светом. За его спиной медленно, почти лениво расправились крылья. Огромные, белые и перепончатые?

От одного взгляда на него у меня перехватило дыхание. Рядом с ним из темноты шагнула девушка. Я не успела разглядеть лица.

Но холод почувствовала раньше, чем осознала, что смотрю на неё. Он пришёл изнутри — медленно разлился по рёбрам, добрался до сердца и сжал его коротко и больно, как предупреждение.

Двое Стражей развернули меня за плечи — мягко, но так, что не поспоришь.

— Не смотрите назад.

Я послушалась и закрыла лицо ладонями. Обсидиан всё ещё жёг кожу холодом.

Водитель давил на газ.

Город летел навстречу — огни, мокрый асфальт, чужие окна.

А меня мучил один вопрос "Как вообще всё дошло до этого?"

Глава 1. Айла Морган.

Будильник сорвал тишину ровно в половине четвёртого.

Я открыла глаза за секунду до того, как он успел пискнуть во второй раз — просто лежала в темноте и ждала его, как ждут чего-то неизбежного. Сон давно перестал быть чем-то, на что можно рассчитывать. Я даже забыла, каково это — проснуться отдохнувшей. Учёба, работа, больница. День за днём одно перетекало в другое, и тело просто привыкло: семь часов — роскошь, четыре — норма.

Я вытянула руку и выключила будильник. Несколько секунд просто смотрела в потолок.

За окном стояла мартовская темнота — с лёгкой синевой по краям, словно ночь уже знала, что скоро отступит, и особо не сопротивлялась. Восемнадцатое марта. Весна в Бостоне — это холод, который всё ещё пахнет снегом, но уже чуть-чуть — прелыми листьями и чем-то живым, что просыпается под ними.

Я откинула одеяло и встала.

Пол под босыми ногами оказался холодным — именно так, как бывает в марте: напоминает, что зима ещё здесь, просто притихла. Я постояла секунду, привыкая, потом медленно побрела в ванную, придерживаясь за стену в коридоре — в полчетвёртого тело ещё немного чужое.

В ванной я долго стояла перед зеркалом, ничего с собой делая. Просто смотрела.

Тёмные круги под глазами. Волосы, спутавшиеся у висков за ночь. Лицо человека, который устал давно и так основательно, что усталость перестала читаться — просто стала частью выражения.

Я открутила холодную воду и подставила ладони.

Вода обожгла — коротко, честно, без предисловий. Я плеснула её на лицо, потом ещё раз, и где-то на третий раз что-то щёлкнуло внутри, и я наконец проснулась по-настоящему.

Расчёска нашлась там, где я её и оставила — на полочке рядом с тюбиком крема, которым пользовалась от случая к случаю. Я медленно расчесала волосы, глядя в зеркало, и начала заплетать косы. Движения были привычными до автоматизма — правая прядь, левая прядь, снова правая — бабушка учила меня этому столько раз, что руки помнили сами, без участия головы. Две косы. Ни одна другая причёска на мне так и держалась. Я пробовала — хвост выглядел небрежно, пучок разваливался, распущенные волосы лезли в лицо. Косы оставались единственным, что работало.

Наверное, бабушка знала, что делала.

Я вернулась в комнату.

На стуле с вечера лежала одежда — научилась готовить её заранее, чтобы утром ничего искать в темноте. Чёрное худи, мягкое и уже немного вытянутое на манжетах — любимое, то самое, которое жалко выбрасывать. Карго цвета хаки с большими карманами, в которые помещалось всё необходимое. Термобельё снизу — в марте без него никуда, Бостон умеет обмануть: выглядит как весна, а кусает как февраль. Я оделась без спешки, по очереди, и лишь взявшись за кеды, заметила, что левый шнурок развязался ещё вчера и так и остался.

Я завязала его наспех и решила, что разберусь после. После — это слово, на котором держалась вся моя жизнь.

На кухне что-то шло с перекосом.

Запах я почуяла ещё в коридоре — горячий металл и влажный пар, резкий и немного тревожный. Чайник стоял на плите и молчал: свисток сломался несколько недель назад, и с тех пор чайник просто кипел в тишине, словно считал, что это его не касается. Вода тонкой струйкой стекала по плите и собиралась у конфорки небольшой лужицей.

— Чёрт... — я выдохнула тихо, без злости, и перекрыла газ.

На часах было четыре утра.

Я достала кружку — белую, с отбитым краешком, которую давно собиралась заменить — насыпала растворимый кофе, залила кипятком. Размешала. Первый глоток обжёг язык, и я поморщилась, но отставлять кружку не стала. Второй был терпимее. Третий добрался до затылка и разогнал остатки темноты в голове.

Я стояла у окна и смотрела на улицу.

Jamaica Plain в половине пятого утра выглядел так, будто весь мир спит и лишь я по какой-то причине — нет. Фонари заливали тротуар янтарным светом, старые клёны вдоль улицы стояли без листьев — голые, угловатые, с едва заметными набухшими почками на концах веток. За домами небо начинало светлеть, самым краем, осторожно.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Отвела взгляд.

Квартира молчала за спиной. Слишком большая для одного человека, слишком тихая для любого времени суток. К этой тишине я привыкла, но иногда она давила — особенно утром, пока ещё включилось то внутреннее умение просто двигаться дальше, которое вырабатывается от многолетней усталости.

Я допила кофе, сполоснула кружку и поставила её на сушилку.

Взяла сумку. Куртку — тёмно-синюю, на подкладке, достаточно тёплую для марта. Кепку надела у зеркала в прихожей и чуть поправила козырёк.

Задержалась у двери на секунду.

— Доброе утро, Бостон, — сказала негромко. — Постарайся сегодня быть ко мне добр.

Мотор тихо заурчал, стоило повернуть ключ.

Я провела ладонью по рулю — привычно, почти нежно, как здороваются со старым другом, которого видят каждый день, но от этого ценить меньше. Машина была старой и давно просила ремонта: тормозные колодки скрипели на холоде, правое зеркало держалось чуть криво, обогрев лобового стекла включался лишь с третьей попытки. Но она ездила. Упрямо, каждый день, молча — и я уважала в ней эту черту.

— Ну что, моя хорошая, — сказала я. — Поехали.

Улицы Jamaica Plain в этот час были почти пустыми. Я ехала медленно, смотрела на дома по сторонам — старые викторианские постройки с высокими крыльцами и деревянными верандами, тёмные окна за плотными шторами. Кое-где на подоконниках уже стояли горшки с растениями — люди выставляли их на весенний свет, веря, что тепло придёт. В этом районе так делали каждый март, и каждый март Бостон отвечал ещё двумя неделями холода.

Но всё равно выставляли.

Я свернула к Arnold Arboretum и припарковалась у знакомых ворот.

Люблю это место именно в такой час — в промежутке между ночью и утром, когда аллеи принадлежат лишь ветру и птицам. Я вышла из машины и сразу почувствовала запах: влажная земля, прелые листья, что-то едва уловимое и живое — то самое мартовское скоро, которое невозможно описать точнее. Снег здесь сошёл почти весь, лишь в тени больших деревьев ещё лежали серые ледяные полосы — упрямые и некрасивые.

Я шла по дорожке медленно, без цели.Деревья в арборетуме в марте стоят голые, и от этого всё пространство кажется больше, прозрачнее — видно далеко, сквозь ветки, как сквозь решётку. Высоко в кронах уже переговаривались птицы — осторожно, вполголоса, словно и сами ещё решали, стоит ли окончательно просыпаться. Утренний ветер был холодным и сырым, забирался под воротник куртки, трогал лицо.

Я остановилась на середине аллеи и глубоко вдохнула.

Каждый раз, стоя здесь, я чувствовала одно и то же — что-то медленно отпускает. Усталость никуда девалась, и больница никуда девалась, и список дел на день оставался в голове в полном составе. Но здесь, между голыми деревьями и ранним небом, всё это становилось чуть менее срочным.

Я думала о бабушке.

О том, как она всегда говорила, что утро — лучшее время суток, потому что оно принадлежит тебе, пока весь остальной мир ещё предъявил на тебя свои права. Она просыпалась рано всю жизнь — в Греции, потом здесь, в Бостоне. Говорила, что это семейное.

Наверное, поэтому я тоже живу в темноте до рассвета.

Ветер качнул ветки над головой, и несколько капель упало — холодные, точные, прямо за воротник. Я поёжилась и невольно улыбнулась.

— Спасибо, — сказала негромко.

Сама знала, кому. Утру. Богу. Самому городу. Бабушке, которая научила меня вставать в темноте и находить в этом что-то своё.

Я постояла ещё немного, слушая птиц и ветер. Потом повернулась и пошла к машине.

Совсем скоро Бостон наполнится гулом — автобусы, кофейни, голоса, телефонные разговоры на ходу, запах горячего асфальта и свежей выпечки из пекарен на углу. Город станет таким, каким его знают все. Но эти несколько минут в арборетуме — с голыми деревьями, сырым воздухом и птицами, которые ещё решали, просыпаться ли — они были только моими.

Пора было ехать в больницу.Больницу Massachusetts General я знала наизусть — каждый поворот, каждую лестницу, каждый длинный коридор с белыми стенами. Даже запах давно стал своим: антисептик, лекарства, вымытый пол и едва уловимый аромат кофе из автомата на первом этаже — всё это смешивалось во что-то единое, привычное, что встречало меня здесь каждое утро уже несколько месяцев подряд.

Я поднялась на четвёртый этаж и остановилась перед знакомой дверью.

Несколько секунд просто держала ладонь на холодной металлической ручке.

Каждый раз, переступая этот порог, я надеялась застать бабушку чуть бодрее, чем вчера. Каждый раз убеждала себя, что врачи ошибаются. И каждый раз понимала, что чудеса случаются значительно реже, чем хотелось бы верить.

Я тихо открыла дверь.

Бабушка сидела у окна в своём любимом кресле. Мягкий утренний свет ложился на её седые волосы и придавал им серебристое сияние. Аккуратная блуза, лёгкий кардиган, идеально расправленный плед на коленях — она выглядела так, будто собиралась принимать гостей у себя дома, а не проводить ещё один день в больничной палате. Даже здесь, даже сейчас в ней жила та врождённая элегантность, которая всегда меня восхищала.

Кислородная трубка едва заметно покачивалась при каждом вдохе. Сердце болезненно сжалось.

Она подняла голову и внимательно осмотрела меня с ног до головы. Потом тихо фыркнула.

— Растяпа.

Я опустила взгляд. Шнурок на левом кеде снова развязался. Край футболки выбился из-под худи. Из кос выскользнуло несколько непослушных прядей.

Я только виновато улыбнулась.

— Иди сюда.

Она похлопала ладонью по колену.

— Принеси расчёску.

Я тихо усмехнулась и открыла прикроватную тумбочку. Деревянная расчёска с потемневшей от времени ручкой лежала там, где всегда. Я вложила её бабушке в ладонь и послушно села перед ней.

Этот ритуал повторялся столько лет, что давно стал частью нас обеих. Каждый мой визит начинался одинаково. И, если честно, я хотела, чтобы так оставалось всегда.

Тёплые пальцы осторожно распустили косы.

Расчёска медленно скользнула по волосам — плавно, потом чуть зацепилась за спутанную прядь, и я едва заметно поморщилась..Бабушка тихо цокнула языком.— Совсем за собой не следишь...

— Зато экономлю время.

— Выдумываешь.

В её голосе звучала привычная строгость, за которой всегда пряталась забота. Она неторопливо расчёсывала мои волосы, иногда поправляя выбившиеся пряди, и вполголоса напевала что-то старое — греческое, из тех мелодий, которые я помнила с самого детства, но слов которых так и выучила.

Я закрыла глаза.

Её пальцы перебирали пряди — так мягко, так бережно, словно мне снова было десять лет. Я незаметно вдохнула глубже. Духи почти выветрились, но лёгкий аромат лаванды всё ещё жил в складках её кардигана — смешивался с запахом больничной чистоты, лекарств и свежего утреннего воздуха, который просачивался через приоткрытое окно.

От этого запаха защипало глаза. Я знала. Таких утр осталось совсем немного.

И именно поэтому старалась запомнить каждое прикосновение. Каждое движение её рук. Каждую секунду этой тишины.

Расчёска замерла на половину пути. Я почувствовала, как бабушка осторожно отвела мои волосы в сторону. Что-то прохладное коснулось кожи на шее, и я невольно вздрогнула.

Пальцы сами потянулись к груди. Гладкий, холодный и тяжёлый.

Я опустила взгляд.

На тонкой чёрной цепочке покоился кулон. В центре — глубокий чёрный обсидиан, такой тёмный, что казалось, будто внутри него прячется сама ночь. Камень обрамляла тонкая золотая гравировка, складывавшаяся в лепестки цветка — удивительно тонкая, словно её выводили руки, которым были подвластны терпение и вечность.

Я осторожно провела по нему пальцем. Он оказался неожиданно тёплым.

— Бабушка...

Я обернулась.

— Что это?

Она молчала. Долго. Слишком долго. Её взгляд задержался на кулоне так, будто она прощалась с чем-то, что хранила всю свою жизнь — и со мной одновременно.

— Это семейная реликвия, — сказала она наконец.

Я нахмурилась. За двадцать четыре года — ни слова о ней.

— Почему ты мне никогда об этом рассказывала?

Она пропустила мой вопрос мимо ушей.

— Береги его. Всегда.

Я тихо рассмеялась.

— Даже в душе?

Она осталась серьёзной. Совсем.

— Даже тогда, когда тебя будут убеждать, что он тебе больше нужен.

Улыбка медленно исчезла с моего лица. Что-то в её голосе заставило сердце сжаться по-настоящему.

— Ты меня пугаешь...

Она осторожно накрыла мою ладонь своей. Пальцы стали совсем тонкими, почти прозрачными, но хватка оставалась удивительно крепкой.

— Послушай меня внимательно, Айли.

Я кивнула.