Читаем Город тысячи богов онлайн бесплатно

В новостях передали, что начался троллий гон, поэтому вечером я остался дома. Тролли всегда идут по проспекту Якова Брюса. Здесь шестиполосная проезжая часть и широкие тротуары. Семнадцать лет назад, когда люди, напуганные первым гоном, сбрасывали квартиры за бесценок, я приобрел шикарный пентхаус в жилом комплексе по нечетной стороне проспекта. Люблю нечетные числа, и смотреть на троллей.

Сегодня квадратный метр жилья в этом районе уверенно пробивает потолок в семьдесят тысяч драхм. Как только народ смекнул, что тролли относительно безобидны, цены на рынке недвижимости сразу рванули вверх. Сделка по продаже моей берлоги займет едва ли часа два, со всеми формальностями, а вырученных денег вполне хватит, на приличный остров в Карибском бассейне. Потенциальные покупатели только что под дверью у меня не спят, а мировой курс драхмы, как никогда высок… но я купил квартиру не ради инвестиций. Если у тебя есть жилье в таком городе, как наш, значит тебе это для чего-то нужно – случайные люди в Бограде не приживаются. К тому же, мне действительно нравятся тролли.

Первые всегда появляются по весне, ближе к маю. Одиночки, таких я называю разведчиками. Позже пойдут небольшие стаи, три-четыре особи, но в начале гона правило простое: один день – один тролль. Не знаю, с чем это связано, да и никто не знает. Даже местные светила науки, в лучшем случае мямлят что-то про нестабильность портала. Может так оно и есть. А может сначала действительно идут разведчики - для троллей прогулка не всегда заканчивается успешно.

Как-то мне довелось наблюдать стаю из восьми голов – фееричное зрелище. Стекла тряслись и дребезжали, ломкими серыми льдинами вскрывался асфальт, визжало сминаемое железо неубранных машин и фонарных столбов. Громыхая, молчаливо толкаясь и походя проламывая стены, стая перла на север, к вертикали алого зарева, вспоровшего ночь на окраине города. Проспект корежило от ужаса все пять часов, до самого рассвета, а утром, на радость горнодобывающим компаниям, оказалось, что до портала добралось только трое.

Нынешний тролль оказался подростком – угольные пласты на морде чернели назревшими угрями. С годами внутренние процессы превратят их в морщины алмазных нитей, но и без них любая особь, это кладезь редкоземельных металлов. Ростом едва ли выше шестидесяти метров: острая, похожая на сломанный пень голова как раз проплывала в моем окне. Тяжелые грубые лапы тролля по-обезьяньи свешивались ниже колен, безвольно колыхались из стороны в сторону. От мерной поступи великана испуганно вздрагивали стены домов, и стонало дорожное полотно. Непритертые суставы яростно скрежетали, засыпая шоссе раскрошенной породой.

С началом гона Боград спешно гасит огни на проспекте Якова Брюса. Электростанция, питающая район, просто обесточивает всю ветку, во избежание случайностей. Люди поняли, насколько тролли не любят свет, только после череды смертей и разрушений. На пересечении с Лесной улицей стоит девятиэтажный дом с фактурной дырой от многотонного кулака. Ее не заделывают на радость туристам и в назидание потомкам.

К счастью, я прекрасно вижу в темноте. Скрывая ладонью огонек сигареты, я любуюсь угловатыми контурами разведчика. Когда идут тролли, я могу не спать ночи напролет. Тролль идет из неведомого ниоткуда, в неведомое никуда, старательно перенося чудовищный вес с одной ноги на другую. Живая скала, ходячая шахта, напичканная драгметаллами. Их безудержная миграция, улиточно-медленная, неотвратимая, как горный камнепад, приводит меня в состояние медитативной расслабленности.

Туристов на это событие не пускают уже лет восемь, с того памятного случая на Лесной, когда один идиот протащил с собой камеру с профессиональной фотовспышкой. Проспект пуст. Большинство жильцов на время гона съезжают из квартир. Остальные прячутся в дальних комнатах, опустив жалюзи и задернув плотные шторы.

Виски в бокале позвякивает охлажденными камнями. Сигарета прячется в кулаке. Даже сквозь мягкий диван я чувствую, как трясутся перекрытия. Нереальное каменное создание тяжело вышагивает по проспекту имени мертвого мага. Из глубины комнаты, скрытый темнотой, я слежу за троллем, но мне кажется, что минуя окна, он смотрит мне прямо в глаза.

Сколько Гор помнил, мать никогда не злилась. Попросту не умела. Она была самым кротким человеком из всех, что он знал. Самым кротким из всех, что знали его друзья. На ее фоне даже уличные проповедницы учения Христова казались злобными желчными тварями. Мать не пререкалась, не бранилась и никогда не повышала голос. Кроме трех случаев. Каждый из них Гор запомнил на всю жизнь.

Первый, подернутый дымкой забвения, сохранился нечетко, как и все детские воспоминания. Я хожу, я говорю. Я рисую. Я боюсь своей матери. Воспоминание напоминало рдяный пульсирующий ком, мечущий гнутые стрелы электрических разрядов. В нем в равной степени перемешались ужас перед единственным родным человеком и тихое в нем разочарование. Спустя годы детали отказывались проясняться, зато причина по-прежнему горела сигнальным флажком – опасная тема, табу! Так Гор узнал, что об отце говорить нельзя.

Случай второй оставался в памяти ярким и свежим, и грозился оставаться таковым до конца дней. В конце концов, это случилось какие-то пять лет назад. Гору тогда стукнуло тринадцать, и, как всякий мальчишка, проходящий через этот глупый упертый возраст, он решил зайти за флажки, просто, чтобы проверить, что будет. Он не совался туда десять лет. Десять лет держал язык за зубами, хотя желание знать сводило его с ума. Он просто захотел проверить пределы материнского терпения и окончательно уяснил, что оно не безгранично.

В тот день в их доме звенела битая посуда и с грохотом переворачивалась мебель. Мать – обычно хрупкая, бледная, словно выточенная из куска сахара, превратилась в растрепанное чудовище, пунцовое от прилившей к щекам крови, трясущееся от гнева. Дважды в их дверь колотились соседи снизу, ломкими перепуганными голосами угрожая вызвать полицию. Правда угрозы свои они так и не выполнили.

К тому времени, как мать закончила, ни одна вещь, которую можно было разбить, не осталась целой. Даже оконные стекла ощетинились тонкими иглами осколков. На кухонной двери остались глубокие шрамы от мясницкого тесака, а на бескровных щеках Гора багровели отпечатки тонких женских ладоней. Так Гор закрепил знания о том, что об отце говорить нельзя. Совсем.

Третий случай происходил прямо сейчас, отпечатываясь в памяти, как отпечатываются в мокрой глине рифленые подошвы туристических ботинок. Глубоко, четко, на века. Глина высохнет, и след сохранится, долгие годы спустя напоминая о том, кто его оставил. С той лишь разницей, что глине не больно.

Мать безумствовала уже больше часа. За это время чахлое мартовское солнце утомленно скатилось за глухую стену сросшихся многоэтажек. Гор стоял в центре бушующей стихии, безмятежно следя, как искусственный электрический свет вытесняет из окон последние блики жидких оранжевых плетей. Зажатый между стекол колыхался его прозрачный двойник – худощавый, на самом излете старшего подросткового возраста. Прямой нос, резко очерченные скулы и переброшенная через плечо коса, заплетенная цветными шнурками, делали его похожим на индейца.

Спокойствие давалось непросто, детское воспоминание об извергающем молнии облаке ярости то и дело вспыхивало в его голове, и тогда нервно дергалась щека, а ноги лишались костей. Крепкий, широкоплечий, на две головы выше матери, Гор едва сдерживался, чтобы трусливо не сбежать в свою комнату. Хотелось спрятаться в шкаф, или забиться под кровать, или оказаться на другом краю планеты, лишь бы не видеть, как раздуваются тонкие бледные крылья ноздрей, на красном от гнева лице. Он держался на одном лишь упрямстве, потому что еще с начальной школы воспитывал себя сам, и раз решив – стоял на своем до конца.

Под мягкой подошвой маминых тапочек скрипел рассыпанный сахар и черепки битой посуды, а в голове Гора вертелась одна мысль – только бы не порезалась. С радиатора, отчаянно цепляясь корнями за комья земли, свисала умирающая герань. По окошку духовки, через температурный датчик, пролегла широкая трещина. Перевернутые шкафы, выпотрошенные ящики, сорванные дверцы, ложки и вилки, разбросанные по полу, вместе с пакетами крупы и едой из холодильника. Высокие табуретки валялись ногами кверху, унижено прося пощады. В кухне будто прошел обыск, или пьяный дебош. Один лишь стол твердо впечатывал в линолеум гнутые ножки, – бетонный волнолом посреди бушующего шторма. Лист бумаги, самый обычный лист, припечатал его к полу, сделав неподъемным.

- Ты! Никуда! Не поедешь!

Маленький Гор, прячущийся среди стеллажей с воспоминаниями, трясся от страха перед грозовым облаком, но Гор совершеннолетний больше переживал, что мать сорвет голос, и будет сипеть всю неделю, виновато пряча глаза, когда кто-нибудь спросит ее, почему она молчит. Он не просто все для себя решил. Он все сделал.

- Поеду, - ответил Гор, сжимая бескровные губы в нитку.

- Яс-с-с-сказала непоедеш-ш-шь! – сквозь зубы прошипела мать.

Дьявольские фонари вместо глаз, прожигающие до самой души. В желтой блузе с широкими рукавами она напоминала разгневанную бабочку-лимонницу. Острые кулачки сжимались, белея натянутыми костяшками, на висках пульсировали фиолетовые вены. Руки ее вдруг метнулись к столу, к ненавистной бумажке с мертвенно-синей печатью. Разорвать, изничтожить!

- Ты же знаешь, что это ничего не изменит, да? – все еще глядя мимо нее, спросил Гор. – Они просто дадут мне новое разрешение, прямо на вокзале.

Пальцы все же потянули мятые уголки в разные стороны, разорвали, скомкали, и бросили под ноги, вымещая бессильную злобу на клочке бумаги. Мать разрыдалась, в одно мгновение превратившись из богини разрушения в немолодую зареванную тетку. По стенке она сползла на пол, поджала колени, да так и осталась, шмыгая распухшим носом, со свистом втягивая воздух дрожащими губами.

Гор никак не мог поверить, что буря улеглась. Каким-то чудом он угодил в самое око шторма и теперь с удивлением глядел по сторонам, ужасаясь разрушениям, целый и относительно невредимый. Все еще подмывало робко проблеять «ну, я пойду?», - и сбежать, поджав хвост, - вид плачущей матери приносил ему не меньше страданий, чем матери разгневанной, - но Гор чувствовал, если дать слабину сейчас, все вернется на круги своя. К восемнадцати годам эти нехитрые приемы манипуляции распознал бы и тупой. Гор тупым не был.

- Я позвоню, когда доберусь, - солгал он.

Спрятав кривящийся рот за молитвенно сложенными ладонями, мать беспомощно смотрела, как ее сын выходит из кухни. Поле боя осталось за ней, но битву она проиграла. Обрывки разрешения с синей печатью мокли в лужице чая.

Гор чувствовал жгучий взгляд, снайперским прицелом скользящий между его лопаток. Это казалось неправильным и даже ужасным, но Гор не смог ответить на вопрос, чувствовал бы он себя в безопасности, будь у матери настоящее заряженное ружье. В прихожей, забрасывая за спину собранный загодя рюкзак, он едва не вскрикнул, когда вместе с лямкой на плечо ему опустились тонкие птичьи пальцы.

- Егорка, пожалуйста, не надо! Если с тобой что-то случится… - мать протяжно всхлипнула, проглотив окончание фразы. – Не уезжай!

- Нет, мам, - твердо ответил Гор, осторожно, точно ядовитого паука, стряхивая с плеча ее руку.

Уже на лестничной клетке тихо повторил для себя, как заученный урок.

– Нет. Поздно.

Замок щелкнул, как ножницы, что, наконец, перерезали пуповину, связывающую его с матерью. Он все-таки сделал это, все-таки настоял на своем и покинул родной дом, этот невыносимый симбиоз музея, склепа и тюрьмы. Оставил за спиной пропахшие миррой и сандалом комнаты, с распятиями над дверьми и тотемами Запрещенных богов в потайных нишах, с книгами на мертвых языках, черно-белыми фотографиями родственников, про которых мать никогда не рассказывала, с рунной вязью на дверных косяках и арабскими печатями под половиками.

Призрачные крылья несли невесомого Гора по лестнице, ему казалось, что ботинки едва задевают ступени. Улица оглушила тишиной, и он помотал головой, в надежде вытрясти из ушей несуществующие ватные пробки. Из далекого далека донесся пронзительный писк домофона. Сверху, из разбитого окна, камнем упал скраденный расстоянием злобный выкрик:

- …катись куда хочешь! Сдохнешь, ну и черт с тобой!

Мир внезапно раздался вширь и ввысь, стал необъятнее и глубже, чем когда-либо. Далекие горы перестали быть фоновым рисунком, а облачное небо наполнилось суетливыми самолетами, и выше – спутниками, космическими станциями, планетами. Гор затопил легкие выхолощенным, безвкусным воздухом города, с наслаждением выдохнул и, выполняя напутствие матери, покатился, куда глядели глаза. Вылет в пять утра. Есть время попрощаться с городом, людьми и прежней жизнью.

***

Стихийные проводы выплеснулись в посиделки в «Киллфиш» на Молокова. Народу прибилось неожиданно много, под сотню человек. Оккупировали все столы и липкую стойку, звенели посудой и хлопали о доски пустыми донышками. В спертом воздухе висел гул возбужденной, разогретой алкоголем толпы, а из туалета отчетливо тянуло травкой. В нездоровом бледном свете кабака, лица провожающих неузнаваемо менялись, превращаясь в застывшие маски покойников. Впрочем, в лицо Гор знал здесь едва ли половину. По именам, или, хотя бы, прозвищам – хорошо, если с десяток. Другом считал только одного – Лизу.

Вряд ли проболталась она. Виза в Боград – событие не рядовое, список счастливчиков, выбивших заветное разрешение, вывешивали на сайте городской администрации, а уже оттуда он гангреной расползался по новостным ресурсам и соцсетям. Среди Красноярских неформалов были люди, подающие запрос на визу второй десяток лет подряд, - эти изучали список с лупой и пузырьком корвалола. Каждые три месяца, с началом нового цикла, когда Городской совет Бограда отбирал счастливчиков, миллионы идиотов по всему миру вели себя точно так же. Закон больших чисел как всегда работал на китайцев. Следом, вовсю разыгрывая карту общей территории, шла Россия. Потом все остальные. В России роль Китая играла Москва, Красноярск играл роль всех остальных, из самого конца списка. Пять тысяч одноразовых виз в квартал на девять миллиардов человек. Сказать, что Гору чертовски повезло, значило ничего не сказать.