Читаем Город снов онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Войдя в свою комнату, я ощутил, что вновь обрел свой привычный сон: усталость, копившаяся весь день, превращала тело и мысли в рваную мягкую вату. Я сел на кровать и вытащил шнур зарядника из телефона. Конвертик в нижнем левом углу экрана застыл в неподвижной улыбке – новая SMS. Я нажал кнопку:

«Вжик накурилась ей плохо… Это по твоей части»

Еще:

«Срочно Джей перезвони по номеру +79057648476»

Позвонил и услышал знакомый голос. Вжика здесь уже не было, и голос посоветовал мне поискать ее на набережной или, в крайнем случае, у Перекрестка…

Мой мозг отказывался соображать, а тело двигаться. Всегда, когда нужно куда-нибудь переместиться, встает дилемма: а стоит ли это делать, если бы можно было трансформироваться в любую точку пространства силой одной мысли или даже чувства, было бы классно. Хотя мне кажется, наши ощущения и мысли и дают нам представление о пространстве, поэтому находиться во всех точках пространства и в то же время нигде не находиться можно лишь в том случае, когда ничего не ощущаешь и не мыслишь ни о чем. Но вот мой мозг решил найти ее.

Я ускоренно шел вперед, не пытаясь понять, что творится вокруг. Ветер и пасмурный день вползал в меня, разбрасывая по сторонам полы черной куртки. Мышцы живота подвело от быстрой ходьбы, хотелось идти еще быстрей, и я еще больше втянул живот, выпячивая грудь под удары ветра, зная, что долго я так не смогу, прибавлял и прибавлял шагу. Вот показалась набережная, я преодолевал последние метры, обходя большую черную лужу и выходя на дорожку вдоль реки. Дыхание мое сбилось, но я по-прежнему втягивал живот до самых ребер и летел вперед, представляя, что Земля сама вертится под моими ногами и перед глазами смешной калейдоскоп.

Так я прошел почти всю набережную, где-то притормаживая, потом, вновь ускоряясь: лавочки, пустые и с незнакомыми людьми, пролетали перед глазами и оставались за моей спиной. И вот подходя к предпоследнему треугольнику, я увидел НЕЧТО… НЕЧТО сидело и, похоже, заметило меня, но продолжало жить своей жизнью, я сбавил ход и добавил развязанности в движения, и в ту же секунду увидел справа от НЕЧТО светло-бордовую куртку Саламандры. Тогда я еще не знал, что это была она. Она сидела на лавочке спиной к тротуару, обхватив колени руками, красная куртка и майка задрались, выдавая полоску кожи и бугорки позвоночника.

Розовое НЕЧТО с нарисованной улыбкой походило на большую картофелину с носом, глазами, головой, щеками в виде картошек, но поменьше. Оно разговаривало на картофельном языке, и было ощущение, что одна картошка у него на уме. Оно смотрело то на меня, то на Саламандру и улыбалось, я как-то неловко, словно пробираясь через картофельные грядки, подошел к ним и поздоровался, хотя мог просто присесть рядом и вряд ли от этого многое изменилось бы… Картошка тоже бодро со мной поздоровалась, как будто отбила подачу. Саламандра находилась в задумчивости, но не прерывала разговора с НЕЧТО. До сегодняшнего момента мне кажется, что разговор был лишним, а слова лишены смысла, потому что все и так можно было понять. Но мы по привычке пытались его поддержать.

- Да, все уже, меня отпустило, - спокойно, будто подводя итог, сказала Salamandra и лениво повернулась в мою сторону.

- А я тоже сегодня курил, - улыбался я злорадной улыбкой…

Они о чем-то разговаривали с картошкой, я же, не понимая и не пытаясь их понять, сел рядом на лавке. Было холодно, и Salamandra замерзла.

- Все кончилось, и вдруг стало резко холодно.

- И было холодно, ты не замечала.

От ее головы и из глаз мерцало каким-то голубым светом, и было видно, что буквально часа два назад мир был другим в глазах Саламандры. Дикие порывы ощущений остались позади, но глаза еще затаили тайну, они еще помнили, еще поблескивали природной остротой… у Саламандры красивые глаза - умные и проницательные, а тогда, тем более, потому что светились неоном звезд.

Картошка все убалтывала и убалтывала, пытаясь у всех в головах засеять картофель. Я смотрел на нее и представлял военные действия: она - главная картошка в каске и гимнастерке цвета хаки, командует отрядами картошки. Они сидят в окопах и отбивают атаки саранчи и колорацких жуков. Главная картошка смело кидает картофельные силы на противника, и численный и стратегический перевес на ее стороне. С улыбкой и дикой сноровкой главная картошка расправляется с врагом. Тут я подумал о детстве картошки, как она маленькая гостит у бабушки, бегает в белых трусиках по зеленой лужайке и ходит в туалет в огороде с картошкой - отложит маленькую кучку, присыплет землей и приговаривает:

- Ты впал в загруз, - продолжала картавить картошка.

- Нет, мне хорошо так, - воспрянул я.

Саламандра к этому времени вскочила на лавку и изображала вечную свободу, потом идущего человека с какой-то японской сосредоточенностью, вообще, она походила на смышленого японского ребенка, капризного и буйного. Я попытался что-то им рассказать, но вызвал только картофельный смех и негодование Саламандры, она не хотела, чтобы я говорил, как будто я и так уже слишком много всего им наговорил за время общения раньше. Она все норовила меня сбить или показывала всем видом, что ей неинтересно меня слушать, я делал ей замечания, предлагал самой что-нибудь рассказать, но ее хватало лишь на препирания со мной. Картошку все это забавляло и бесило одновременно, но помешать нам она не могла. Саламандру что-то задевало во мне, и я чувствовал это. Жажда соперничества наполняла ее до краев как глупую девочку, а мне просто нравились ее волосы и истеричные нотки в голосе, ее неподражаемость и язвительность, но я никогда, почти никогда, не показывал ей этого, просто дурачил, доводил и смешил сообразительного ребенка, хотя уже давно не ребенка. Тогда я еще не знал, что это она.

- А почему ты без истукана? - вдруг спросила картошка.

- Истукан домой улетел, вообще, он давно уже не истукан. Обиделся бы, если бы здесь был, Исконак лучше говорить.

- Почему ты не улетел с ним? - не унималась картошка.

- Крыса мне помешал, это длинный разговор - вам скучно станет. Я вам про восьмидесятые лучше расскажу, сегодня план такой, в восьмидесятые уносит, даже еще дальше, в семидесятые, давно такого не курил, классный план, пять часов таращит как табл, но по-другому. Мы с Крысой накурились, вот нас прибило, все детство вспоминали. Представляли, как люди жили в XVIII веке, потом наше время, восьмидесятые вспомнили - круто, хотели в семидесятых побывать, но Чайлд нас кинул.

-Да, да… круто, - кривлялась Саламандра. И начинала истерично посмеиваться.

-Ты знаешь, что я делал, когда маленький был в 9, 10, 11 лет?

-Что-о?!

-Мы в лагеря ездили, там фильмы крутили на видео, рубль вход, тогда на видаки мода пошла, ведь в семидесятые их еще не было. Мы всякие фильмаки смотрели про ниндзя, кун-фу, ушу. Брюс Ли, Ван Дамм…

-У-у-у, у-у-у…

- А ты что делала в детстве, Саламандра?

- Я не ездила в лагеря. У бабушки в деревне сидела на огороде с картошкой общалась.

- У тебя что, скучное детство было? Ты дралась в детстве?

- Да! Таких, как ты избивала.

- Ты меня передразниваешь, тебе неинтересно? Расскажи что-нибудь про себя.

- Да рассказывай, вон картошке интересно.

Картошка сидела на лавочке и улыбалась, этакое картофельное счастье.

- А вот и не подеретесь, - завопила она, когда я обхватил Саламандру сзади за талию и стал поднимать и подпихивать ее коленом, желая, ее обнять и отшлепать одновременно.

- Ну, отстань, хватит!

- Ты мне не даешь ничего сказать, и сама ничего рассказывать не хочешь, - выговаривал ее я, садясь на лавку.

- Я же тебя не затыкаю. Рассказывай. Просто мне не интересно тебя слушать. Я честно сказала правду, что я врать должна?

- Не должна. Но мне, вообще, ничего сказать не даешь. Орешь какие-то гадости.

- Почему гадости… Мне просто не интересно. Это ты остальное накручиваешь.

- Я не хочу ничего уже рассказывать. В тебе что-то накипело, а сегодня прорвало, и я вижу твое реальное отношение.

- Ну, почему ты так судишь. Мне же так только сейчас. Почему людям нельзя сказать правду - они сразу обижаются?

- Людям не нужна правда, никому она не нужна. Всем нужна красивая ложь.

- Правда глаза колет, - вмешалась картошка.

Я уже насупился и сделал вид, что обиделся, хотя больше испытывал удивление, Саламандра была другой.

- Тебе нравится мне гадости вывозить?

- Да, нет же. Ты меня не понимаешь.

- Прекрасно понимаю, у тебя просто бычка. Исконак мне рассказывал, что у тебя бывает такое под планом.

- Я всего раз пять курила или шесть, и с ним, может, всего пару раз - он не знает, какая я на самом деле. А один раз я их сильно обманула. Потом утром сказала, что на самом деле со мной ничего не было, и они сильно обиделись. Я пожалела их и обманула еще раз, сказав, что обманула их вчера. А самой мне было очень прикольно.

- А им прикольно было?

- Думаю да, я такое вытворяла, что они втроем не знали, как со мной быть.

- А с кем ты тогда была, и когда это произошло?

- В октябре. Тогда я еще в общаге жила. Исконак, Кени и Кирюха, мы вчетвером были.

- Исконак что-то мне такого не рассказывал.

- Ты тогда еще не общался с нами так, как сейчас, да и все этот случай не любят вспоминать: мы чуть не перессорились тогда все.

Надо сказать, очень необыкновенное это место, хотя жили в нем вроде бы нормальные здоровые люди. Здесь было принято рассказывать сны друг другу, поселенцы таким образом искали опору друг в друге, и это придавало им смелости. Эта забава была неотъемлемой частью жизни любого, кто жил в Городе. На самом деле, это был вовсе и не Город, а только его часть, некое поселение в черте Города. Сам Город находился поблизости, и каждый знал о нем и мечтал в него попасть, но это было не просто. Прежде всего, страх мешал поселенцам ходить в Город, а те, кто отваживался в нем побывать, слыли чуть ли не героями и могли подолгу рассказывать простым зевакам о том, что видели. Было престижно заходить далеко в Город: кто-то, например, не уходил дальше второго квартала, а кто-то побывал в пятом или шестом – это деление помогало устанавливать иерархию между людьми, потому что других мерок различия не существовало. Пожалуй, еще одна важная деталь, о которой стоит упомянуть, это то, что у жителей было много разных имен. Не то, чтобы им так нравилось или было принято, но так всегда получалось. Порой можно было уйти в Город с одним человеком, а вернуться с другим или по дороге обнаружить, что это не тот, за кого себя выдает. На миг может даже показаться, что у жителей этого поселения имен-то и вовсе не было, потому что каждый каждого величает, как ему заблагорассудится, и все понимают друг друга или делают вид, что понимают, и у них это хорошо получается.

Все дело в снах. Поселенцы ежедневно обменивались снами, и это им позволяло помнить друг о друге, так как каждый был частью, персонажем сна другого, а другой его, вместе они составляли целостную картину всеобщего сна. Было даже некое соревнование и борьба за сны. Все старались рассказать побольше о своих снах и услышать о снах других – это был универсальный стимул жизни. Поэтому все спешили и суетились, старались изо всех сил быть услышанными и воспринятыми. Сны были самым ценным, самым сокровенным и чтобы пробраться в них, нужно было очень потрудиться. Сны давали энергию жизни, и все верили, что только сны спасают их от смерти. Но был еще Город, где все было по-другому.

Те, кто ходили в Город по возвращении менялись в лице. Не то, чтобы они возвращались другими людьми, но этим самым они давали понять, что сумели на время отказаться от снов, а это удавалось немногим. Те, кто был в Городе, по-разному отзывались о нем: у кого-то охоту посещать его отбивало надолго, а некоторые опять туда стремились. По их словам, очень трудно было предположить, что это был за Город. Вот то немногое, что я о нем узнал: Город был похож на одну прямую улицу, которая убегала далеко вперед и делилась на части, кварталы. Он даже больше походил на нескончаемую дорогу с машинами и людьми, снующими взад и вперед. Где-то можно было раздобыть хот-дог, а где-то мороженое или пиво. И на этой улице было довольно светло, чтобы заблудиться, солнце как раз освещало ее всю и огненным шаром рдело вдали над мостовой. Но это был не весь Город.

Те, кто осмеливались сворачивать с прямой улицы и искали чего-то в другой стороне от солнца, рассказывали, что там темно и происходят странные и непонятные вещи, но говорить о них наотрез отказывались. Странными были люди в Городе: они почти не разговаривали, и чтобы чего-нибудь добиться от них, нужно было сначала задать вопрос…

Более того, никто не мог сказать ничего определенного, дать точный ответ, а вынужден был ссылаться на других людей, книги и мнения или же просто лгал, спасаясь от объяснений. Вообще, задавать вопросы было не в моде в этом Городе, тем более отвечать на них, это расценивалось как наглость, либо глупость, редко любопытство, им никто не страдал, потому что всем и так было все ясно и говорить по существу не о чем. Еще одной особенностью было то, что люди в Городе старались быть незаметными и почти всегда с одним и тем же выражением лица – хмурой сосредоточенности, они были постоянно заняты чем-то в своих мыслях, кто бессмертием, кто детьми или работой, кто кетчупом, кто чем, и по возможности не замечали окружающих. А те, кто привлекали к себе внимание, осуждались, никто об этом не говорил, но все это чувствовали. И, наконец, самое ужасное было то, что в Городе было не принято рассказывать сны, и поселенцы догадывались, но в глубине души до конца боялись себе в этом признаться, в том, что горожане лишены снов. Поселенцы хотели упорно верить, что это не так, но именно отсутствие снов считалось признаком сильной зрелой личности, и в тайне они преклонялись перед такими людьми.