Читаем Город Гоблинов. Айвенго III онлайн бесплатно

Окружающая меня реальность давно и прочно напоминала какую-то безумную ролевую игру, но с той существенной поправкой, что в нормальной игре после принятия неверного решения ты обычно материшься, загружаешь последнее сохранение и идёшь на кухню заваривать себе чай. Здесь же плохое решение оставляло тебя лежать на холодном полу с пробитым виском, рваной икрой и очень полезным жизненным опытом, если тебе, конечно, повезёт выжить. Но сама система развития, как ни крути, была простой и понятной. Есть уровни. Есть параметры. Есть пределы этих параметров. И есть навыки, которые, насколько я успел понять, не растут от одних лишь добрых пожеланий и правильного внутреннего настроя. Хочешь стать сильнее — плати Очки Системы, либо вламывай в спортзале как Мистер Олимпия, рискуй своей жизнью, учись, тренируйся, ищи новые карты и выживай там, где любой нормальный человек уже давно должен был лечь на землю и тихо скончаться.

Сила, достигшая значения девять из одиннадцати, уже позволяла мне делать то, о чём всего месяц назад я бы мог прочитать разве что в дешёвом фэнтези и лишь снисходительно хмыкнуть. Таскать по две сотни килограммов породы за одну ходку. Удерживать на древке копья вес здоровенной пантеры. Работать в кандалах после жестоких побоев и всё равно не разваливаться на части. Смог бы я проделать нечто подобное до прихода Системы в мою жизнь? Да я бы после нескольких ходок с двумя обычными вёдрами камня, скорее всего, просто лёг бы где-нибудь у стены, обнял бы коромысло и попросил бы оставить меня в покое до следующего геологического периода. А теперь вот я сидел в тёмном подземелье, рассуждал о новом Е-ранговом навыке и прикидывал, как бы мне незаметно утащить две мясные туши мимо собакоголовых надзирателей. Вот она, наглядная эволюция личности. Был человек-человеком, а стал проблемой.

Я спрятал карту в пространственный перстень и наконец вернулся к практическим вопросам. Утащить пантеру целиком было невозможно. Она была слишком тяжёлой, слишком заметной, и с неё натекло слишком много крови. Подземную корову тоже нельзя было просто так взвалить на плечо и гордо принести в лагерь к остальным рабам, потому что первый же встречный кинокефал тут же поинтересовался бы, с чего это у презренного имущества вдруг появился собственный мясной рацион и почему оно, не поделилось добычей с хозяевами. Значит, действовать нужно было тихо и незаметно. Разделать хотя бы часть туш. Спрятать мясо в перстень. Кровь по возможности размазать по земле, следы запутать, а сами туши оттащить куда-нибудь в тень или оставить так, чтобы всё выглядело как результат обычной охоты подземного хищника. Правда, с последним пунктом возникала некоторая сложность, поскольку обычная охота подземного хищника крайне редко заканчивается тем, что сам хищник лежит рядом со своей добычей с огромной дырой в груди от системного копья.

Я поднял с земли Посох, вытер его о чёрную шерсть пантеры, ещё раз внимательно прислушался к тишине и заставил себя двигаться. Времени на философию, любовь и самокопание у меня больше не было. Фэйа и Зэн уже наверняка нарубили новую порцию камня, надзиратели могли вспомнить обо мне в любой момент, а Молдра, если бы только знала, что я сейчас торчу в тёмном штреке между двумя свежими трупами и размышляю о психологии собственной ярости, наверняка сказала бы что-нибудь сухое, точное, но до крайности обидное. Например, что понятие «геройство» в её понимании уж точно не включает в себя одиночную драку с огромной чёрной пантерой из-за недоеденной коровы. И она, как это обычно с ней бывало, оказалась бы совершенно права.

Вот только мясо у нас теперь было.

А ещё у меня появилась новая карта.

И где-то там, впереди, за тонкими стенами старых цвергских ходов, оставался путь, по которому сюда пришли эти косматые подземные коровы. А это означало, что под Драконьим Хребтом существовала не только наша клетка, забой и лагерь Рваного Уха. Там, в темноте, было огромное пространство, где кто-то жил, ел, охотился и ходил своими собственными тропами, не спрашивая на то разрешения у псоглавцев. Для человека, который ещё совсем недавно считал себя всего лишь безымянным рабом в чужой шахте, это была слишком хорошая новость, чтобы просто так бросить её без тщательной проверки.

Я наклонился над первой тушей, нащупал в перстне рукоять ножа и впервые за несколько долгих дней позволил себе почти честную, злую улыбку.

Нет. Это пока не свобода.

Всего лишь только мясо.

Но с мяса, если хорошенько подумать, тоже иногда начинается настоящее восстание.

Я втянул носом тяжёлый спёртый воздух штрека и в очередной раз оглядел место недавней схватки. Мои лёгкие всё ещё горели от напряжения, а пальцы, сжимающие древко Посоха Алдара, мелко подрагивали, выдавая пережитый мандраж. Труп мохоеда лежал на боку буквально в трёх шагах от неровной каменной стены. Зверь вытянул свою неправдоподобно короткую шею и распахнул пасть, обнажив плоские зубы. По меркам здешнего подземного стада эта тварь не отличалась выдающимися габаритами, но её мёртвый вес всё равно легко переваливал за шестьдесят килограммов. Косматая жёсткая шерсть у пробитой лопатки уже густо пропиталась кровью и слиплась в грязные колтуны. Один витой рог убитого животного намертво упёрся в неровность пола, а второй торчал вертикально вверх, словно зверь хотел умереть красиво. Попытка закономерно провалилась, потому что живописное достоинство совершенно не монтируется с рваной дырой под левым плечом и перегрызенным горлом, из которых на камни продолжала медленно натекать тёмная лужа.

Пещерный кот раскинул свои лапы чуть дальше, у самой туши своей так и не состоявшейся рогатой добычи. Если эту трёхсоткилограммовую гору чёрных литых мышц и первобытной ярости вообще можно назвать котом без риска нанести глубокое оскорбление всем домашним пушистикам Земли. Гладкая тёмная шерсть хищника в синеватом свете пещерного мха почти сливалась с провалами теней, но свежая кровь на его широкой груди и приоткрытой пасти блестела густо и маслянисто. Передо мной лежали две мёртвые туши, источающие густой, безошибочно узнаваемый запах свежей бойни, и эти запахи служили самым доходчивым объяснением того, почему мне прямо сейчас следовало двигаться максимально быстро, тихо и без малейшей склонности к философским размышлениям.

К моему великому сожалению, именно с бесполезной философией у меня в последнее время всё обстояло подозрительно хорошо. А вот с умением действовать тихо и быстро дела обстояли ровно так, как позволяли рабские кандалы.

Я присел на корточки возле поверженного мохоеда, привычным движением нащупал спрятанный в перстне нож и уже собирался приступить к грубой, торопливой разделке, когда в мою голову наконец-то постучалась здравая мысль. Разделать добычу? Прямо здесь и сейчас? В этом тёмном глухом штреке, сидя между двумя остывающими трупами, на участке выработки, куда в любую секунду может сунуться патрульный кинокефал со своим чадящим факелом? Поистине, Ваня, ты генерируешь отличные идеи, выбирая для них самое подходящее место и время.

Местные трупы, полностью игнорируя привычные мне игровые условности, совершенно не собирались исчезать в воздухе. Они не рассыпались снопом светящихся пикселей, не оставляли после себя аккуратный мешочек с лутом в виде пары клыков, шкуры и трёх кусков отборного мяса, не превращались в удобные иконки инвентаря с лаконичной подписью про свежее филе. Нет, они лежали здесь со всей своей натуральной физиологией. С вывалившимися языками, жёсткой шерстью, сгустками сворачивающейся крови, тяжёлым запахом распоротых внутренностей и всей той неприглядной правдой смерти, которую современный городской житель видит исключительно в документальных фильмах или в мясном отделе супермаркета. Правда, в супермаркете эта реальность уже заботливо нарублена на стейки, упакована в пластик и лишена мёртвой морды с остекленевшими, укоризненно смотрящими глазами.

Я ожидал приступа тошноты, но мой желудок отреагировал на эту скотобойню на удивление вяло. Не стану утверждать, будто вид двух свежих туш пробудил во мне эстетические восторги, однако и привычного отвращения я не почувствовал. Присутствовала лишь глухая бытовая брезгливость, многократно усиленная медным запахом крови и спёртым воздухом тоннеля. В этих старых цвергских ходах любое дыхание долго висело прямо перед лицом и совершенно не торопилось растворяться во мраке. Движение воздуха здесь, конечно, присутствовало, иначе наша бригада давно бы задохнулась от собственных испарений и угольной пыли, но назвать это слабое дуновение полноценным сквозняком мог бы только безумец с крайне плохими отношениями с реальностью.

Я мысленно прикинул свободный объём своего пространственного перстня и быстро осознал неприятный факт. Целиком обе туши я туда при всём желании не затолкаю, если только не хочу превратить своё единственное хранилище в кровавый мясной сарай, где потом невозможно будет найти ничего, кроме ошмётков шерсти и свидетельств моей собственной жадности. Да и не имело это практического смысла. Пещерная пантера оказалась слишком тяжёлой, неподъёмной и крайне неудобной для транспортировки. Мохоед годился на роль провианта гораздо лучше, но даже эту компактную тушу пришлось бы предварительно расчленить на крупные куски. Следовательно, мне предстояло работать ножом в грязи, в спешке и без всяких зачатков мясницкого мастерства, которым я отродясь не владел.

Я уже наклонился над мохоедом и занёс клинок, когда по дальнему изгибу каменного штрека мазнул дрожащий жёлтый отблеск.

В ту же секунду я замер и перестал дышать.

Пятно света неумолимо приближалось, дёргано подрагивая на неровных стенах, выхватывая из плотного мрака влажные прожилки породы и пухлые наросты синего мха. За поворотом явно кто-то шёл. Этот неизвестный двигался не слишком быстро, но целенаправленно и уверенно. Я вслушался в ритм шагов и определил их как человеческие, приглушённые и осторожные. Впрочем, после нескольких дней плотного общения с кинокефалами я уже успел усвоить одно важное правило выживания. Доверять первому звуковому впечатлению в этих шахтах смертельно опасно. Местные псоглавцы тоже умели ступать бесшумно, если ставили себе такую задачу, а ставили они её обычно в самые неподходящие для рабов моменты.

Я бесшумно поднялся на ноги, перехватил Посох Алдара обеими руками и плавно отступил в густую тень, прижавшись спиной к холодному камню рядом с тушей пантеры. Если из-за угла сейчас вывернет надзиратель, мне придётся бить насмерть. Я принял это решение не потому, что внезапно эволюционировал в великого стратега подземной войны, а исключительно из-за полного отсутствия альтернатив. Две свежие туши, кровь на полу, системное копьё в моих руках и следы отчаянной возни создавали слишком много вопросов для обычного раба, чья единственная обязанность заключается в том, чтобы таскать камни, держать рот на замке и не проявлять никакой личной инициативы.

Жёлтое пламя выплеснулось из-за изгиба тоннеля, и следом из темноты вынырнула фигура с факелом.

Я мысленно выдохнул, не разжимая пальцев на древке. Это был не кинокефал.

Передо мной стоял гоблин.

Мои напряжённые мышцы не спешили расслабляться, потому что в реалиях осколка мира Барзах появление гоблина само по себе редко сулило лёгкую жизнь. Мой недавний знакомец Ги тоже принадлежал к этому племени, и я до сих пор понятия не имел, где сейчас шляется этот чернокожий ублюдок с его рабским контрактом и мерзкой привычкой умалчивать самые важные детали сделки. Встретить здесь Игрока означало риск получить удар в спину от запаниковавшего дилетанта, который потом будет долго и искренне сожалеть над твоим трупом.

Однако этот пришелец не входил в число моих прежних знакомых. Сухой как жердь, загорелый почти до состояния древесного угля, выгоревшие до соломенного цвета волосы и смотрел на мир очень светлыми, почти бесцветными серыми глазами. В нём не угадывался негроидный тип Земли, скорее он напоминал степняка, которого годами выжигало безжалостное солнце и сушил ветер, задубив кожу до состояния коричнево-чёрного пергамента. Лицо пришельца казалось нечеловечески жёстким, скуластым, с глубоко запавшими щеками и тем специфическим ледяным выражением, которое навсегда застывает на физиономии после слишком частых и близких контактов с чужой смертью.

Память услужливо подкинула мне его имя. Кажется, его звали Дакай Миил.

Он остановился в трёх шагах от меня, и неровный свет факела лёг на каменный пол, высветив лужи крови, распоротого мохоеда, огромную тушу демонического кота и меня самого. Я стоял над всем этим великолепием с зажатым в руках системным копьём, перемазанный грязью, лохматый, злой и, вне всякого сомнения, производил впечатление человека, который решил максимально нестандартно провести свою рабочую смену.

Дакай смотрел на меня в абсолютном молчании.

Я тоже не спешил открывать рот, прекрасно понимая, что оправдание в стиле детского лепета про случайность не выдерживает критики при наличии двух трупов и магического оружия в руках забитого шахтёра.

— Твоя сделал? — наконец нарушил он тишину, выдавив слова свистящим шёпотом на чудовищно ломаном системном языке.

Я перевёл взгляд с гоблина на разорванную пантеру, затем на мохоеда, и в этот момент внутри меня проснулась острая, сугубо земная потребность ляпнуть в ответ отборную чушь. Например, заявить, что эти двое просто не сошлись в вопросах геополитики и поубивали друг друга в споре за древние цвергские выработки, а я тут мимо проходил.

Я подавил этот идиотский порыв. Почти подавил.

— Я, — ответил я таким же тихим, напряжённым шёпотом. — Да. Моя сделал. Или мой. Моё… Чёрт, как там у вас правильно склоняется?

Дакай даже не моргнул, полностью проигнорировав мои лингвистические страдания, и сделал ещё один осторожный шаг вперёд. Его бесцветные серые глаза цепко скользнули по острию Посоха, задержались на рваной ране в груди зверя, оценили брызги крови на стенах и вернулись к моей изготовке. Под этим рентгеновским взглядом мне стало откровенно неуютно, и дело было вовсе не во враждебности гоблина. Просто он смотрел на меня как опытный воин, который принципиально не верит словам собеседника, пока не сопоставит их с положением тел, характером ран и следами обуви на каменном крошеве.

— Как? — коротко бросил он.

— Копьём, — я чуть приподнял древко Посоха, демонстрируя окровавленный наконечник. — Историю моей жизни расскажу позже, сейчас у нас на это категорически нет времени.