Читаем Гордость нации онлайн бесплатно

Аверченко Аркадий Тимофеевич

Гордость нации

Городовой Сапогов

   Ялтинский городовой Сапогов получил от начальства почетное, полное доверия к уму и такту Сапогова поручение: обойти свой участок и проверить всех евреев -- занимается ли каждый еврей тем ремеслом, которое им самим указано и которое давало такому еврею драгоценное, хрупкое право жить среди чудесной ялтинской природы...

   Проверять хитрых семитов Сапогову было приказано таким образом: пусть каждый семит сделает тут же, при Сапогове, на его глазах, какую-либо вещь по своей ремесленной специальности и тем докажет, что бдительное начальство не введено им в заблуждение и недостойный обман.

   -- Ты только держи ухо востро, -- предупредил Сапогова околоточный. -- А то -- так тебя вокруг пальца и обкрутят!

   -- Жиды-то? Меня-то? Да господи ж.

   И пошел Сапогов.

   -- Здравствуйте! -- сказал Сапогов, входя к молодому Абраму Голдину. -- Ты это самое, как говорится: ремесло свое... Сполняешь?

   -- А почему мне его не исполнять? -- удивился Абрам Голдин. -- Немножко кушаю себе хлеб с маслом. Знаете -- фотография, конечно, такое дело: если его исполнять, то и можно кушать хлеб с маслом. Хе-хе! На здоровьичко...

   -- Та-ак, -- нерешительно сказал Сапогов, переминаясь с ноги на ногу. -- А ты вот что, брат... Ты докажи! Проверка вам от начальства вышла...

   -- Сделайте такое одолжение, -- засуетился Абрам Голдин, -- мы сейчас из вас сделаем такую фотографию, что вы сами в себя влюбитесь! Попрошу вас сесть... Вот так. Голову чуть-чуть набок, глаза сделайте, попрошу немножко интеллигентнее... рот можно закрыть! Закройте рот! Не делайте так, будто у вас зубы болят. Нос, если вам безразлично, можно пока рукой не трогать. Потом, когда я кончу, можно его трогать, а пока держите руки на грудях. Прошу теперь не шевелиться: теперь у вас за-ме-ча-тель-но культурный вид! Снимаю!! Готово. Спасибо! Теперь можете делать со своим носом что вам угодно.

   Сапогов встал, с наслаждением расправил могучие члены и с интересом потянулся к аппарату.

   -- А ну -- вынимай!

   -- Что... вынимать?..

   -- Что там у тебя вышло? Покажь!..

   -- Видите ли... Сейчас же нельзя! Сейчас еще ничего нет. Мне еще нужно пойти в темную комнату проявить негатив.

   Сапогов погрозил Голдину пальцем и усмехнулся.

   -- Хе-хе! Старая штука!.. Нет, брат, ты мне покажи сейчас... А этак всякий может.

   -- Что это вы говорите? -- встревожепно закричал фотограф. -- Как же я вам покажу, когда оно не проявлено! Нужно в темную комнату, которая с красным светом, нужно...

   -- Да, да... -- кивал головой Сапогов, иронически поглядывая на Голдина. -- Красный свет, конечно... темная комната... Ну, до чего же вы хитрые, жидова! Учитесь вы этому где, что ли... Или так, -- сами по себе? Дай мне, говорит, темную комнату... Ха-ха! Не-ет... Вынимай сейчас!

   -- Ну, я выну -- так пластинка будет совершенно белая!.. И она сейчас же на свету пропадет!..

   Сапогов пришел в восторг.

   -- И откуда у вас что берется?! И чтой-то за ловкий народ! Темная, говорит, комната... Да-а. Ха-ха! Мало чего ты там сделаешь, в этой комнате... Знаем-с. Вынимай!

   -- Хорошо, -- вздохнул Голдин и вынул из аппарата белую пластинку. -- Смотрите! Вот она.

   Сапогов взял пластинку, посмотрел на нее -- и в его груди зажглась страшная, тяжелая, горькая обида.

   -- Та-ак... Это значит, я такой и есть? Хороший ты фотограф. Понимаем-с!

   -- Что вы понимаете?! -- испугался Голдин. Городовой сумрачно посмотрел на Голдина...

   -- А то. Лукавый ты есть человек. Завтра на выезд получишь. В 24 часа.

   Сапогов стоял в литографической мастерской Давида Шепелевича, и глаза его подозрительно бегали по странным доскам и камням, в беспорядке наваленным во всех углах.

   -- Бонжур, -- вежливо поздоровался Шепелевич. -- Как ваше здоровьице?

   -- Да так. Ты ремесленник будешь? А какой ты ремесленник?

   -- Литографический. Ярлыки разные делаю, пригласительные билеты... Визитные карточки делаю.

   -- Вот ты мне это самое и покажи! -- сказал подмигивая Сапогов.

   -- Сколько угодно! Мы сейчас, ваше благородие, вашу карточку тиснем. Как ваше уважаемое имя? Сапогов? Павел Максимович? Одна минутка! Мы прямо на камне и напишем!

   -- Ты куда? -- забеспокоился Сапогов. -- Ты при мне, брат, пиши!

   -- Да при вас же! Вот на камне!

   Он наклонился над камнем, а Сапогов смотрел через его плечо.

   -- Ты чего же пишешь? Разве так?

   -- Это ничего, -- сказал Шепелевич. -- Я на камне пишу сзаду наперед, а на карточке оттиск выйдет правильный.

   Сапогов засопел и опустил руку на плечо литографа.

   -- Нет, так не надо. Я не хочу. Ты, брат, без жульничества. Пиши по-русски!

   -- Так оно и есть по-русски! Только это ж нужно, чтобы задом наперед.

   Сапогов расхохотался.

   -- Нужно, да? Нет, брат, не нужно. Пиши правильно! Слева направо!

   -- Господи! Что вы такое говорите! Да тогда обратный оттиск не получится!

   -- Пиши, как надо! -- сурово сказал Сапогов. -- Нечего дурака валять.

   Литограф пожал плечами и наклонился над камнем. Через десять минут Сапогов сосредоточенно вертел в руках визитную карточку и, нахмурив брови, читал:

   -- Вогопас Чивомискам Левап. На сердце у него было тяжело...

   -- Так... Это я и есть такой? Вогопас Чивомискам Левап. Понимаем-с. Насмешки строить над начальством -- на это вы горазды! Понимаем-с!! Хороший ремесленник! Отметим-с. Завтра в 24.

   Когда он уходил, его добродушное лицо осунулось. Горечь незаслуженной обиды запечатлелась.

   "Вогопас, -- думал, тяжело вздыхая, городовой, -- Чивомискам!"

   Старый Лейба Буцкус, сидя в уголку сквера, зарабатывал себе средства к жизни тем, что эксплоатировал удивительное изобретение, вызывавшее восторг всех окрестных мальчишек... Это был диковинный аппарат с двумя отверстиями, в одно из которых бросалась монета в пять копеек, а из другого выпадал кусок шоколада в пестрой обертке. Многие мальчишки знали, что такой же шоколад можно было купить в любой лавчонке, без всякого аппарата, но аппарат именно и привлекал их пытливые умы...

   Сапогов подошел к старому Лейбе и лаконически спросил:

   -- Эй, ты! Ремесленник... Ты чего делаешь?

   Старик поднял на городового красные глаза и хладнокровно отвечал:

   -- Шоколад делаю.

   -- Как же ты его так делаешь? -- недоверчиво покосился Сапогов на странный аппарат.

   -- Что значит -- как? Да так. Сюда пятак бросить, а отсюда шоколад вылезает.

   -- Да ты врешь, -- сказал Сапогов. -- Не может этого быть!

   -- Почему не может? Может. Сейчас вы увидите.

   Старик достал из кармана пятак и опустил в отверстие. Когда из другого отверстия выскочил кусок шоколада, Сапогов перегнулся от смеха и, восхищенный, воскликнул:

   -- Да как же это? Ах ты, господи. Ай да старикан. Как же это оно так случается?

   Его изумленный взор был прикован к аппарату.

   -- Машина, -- пожал плечами апатичный старик. -- Разве вы не видите?

   -- Машина-то -- машина, -- возразил Сапогов. -- Да как оно так выходит? Ведь пятак-то медный, твердый, а шоколад сладкий, мягкий... как же оно так из твердого пятака может такая скусная вещь выйти?

   Старик внимательно посмотрел своими красными глазами на Сапогова и медленно опустил веки.

   -- Электричество и кислота. Кислота размягчает, электричество перерабатывает, а пружина выбрасывает.

   -- Ну-ну, -- покрутил головой Сапогов. -- Выдумают же люди. Ты работай, старик. Это здорово.

   -- Да я и работаю! -- сказал старик.

   -- И работай. Это, братец, штука! Не всякому дано. Прощевайте!

   И то, что сделал немедленно после этого слова Сапогов, могло быть объяснено только изумлением его и преклонением перед тайнами природы и глубиной человеческой мысли: он дружеским жестом протянул старому шоколадному фабриканту руку.

   На другой день Шепелевич и Голдин со своими домочадцами уезжали на первом отходящем из Ялты пароходе.

   Сапогов по обязанностям службы пришел проводить их.

   -- Я на вас сердца не имею, -- добродушно кивая им головой, сказал он. -- Есть жид правильный, который без обману, и есть другой сорт -- жульнический. Ежели ты, действительно, работаешь: шоколадом или чем там -- я тебя не трону! Нет. Но ежели -- Вогопас Чивомискам Левап -- это зачем же?

Опора порядка

I

   Вольнонаемный шпик (агент царской охранки) Терентий Макаронов с ран­него утра начал готовиться к выходу из дому. Он напя­лил на голову рыжий, плохо, по-домашнему сработанный парик, нарумянил щеки и потом долго возился с наклеиванием окладистой бороды.

   -- Вот, -- сказал он, тонко ухмыльнувшись сам себе в кривое зеркало. -- Так будет восхитительно. Родная мать не узнает. Любопытная штука наша работа! Приходится тратить столько хитростей, сообразительности и увертливости, что на десять Холмсов хватит. Теперь будем рассуждать так: я иду к адвокату Маныкину, которого уже достаточно изучил и выследил. Иду предложить себя на место его письмоводителя. (Ему такой, я слышал, нужен!) А если я вотрусь к нему, -- остальное сделано. Итак, письмоводитель. Спрашивается: как одеваются письмоводители? Мы, конечно, не Шерлоки Холмсы, а кое-что соображаем: мягкая цветная сорочка, потертый пиджак и брюки, хотя и крепкие, но с бахромой. Во так! Теперь всякий за версту скажет -- письмоводитель!

   Макаронов натянул пальто с барашковым воротником и, выйдя из дому крадучись, зашагал по направлению к квартире адвоката Маныкина.

   -- Так-то, -- бормотал он сам себе под нос. -- Без индейской хитрости с этими людьми ничего не сделаешь. Умный, шельма... Да Терентий Макаронов поумней вас будет. Хе-хе!

   У подъезда Маныкина он смело нажал кнопку звонка. Горничная впустила его в переднюю и спросила:

   -- Как о вас сказать?

   -- Скажите: Петр Сидоров, ищет место письмоводителя.

   -- Подождите тут, в передней.

   Горничпая ушла, и через несколько секунд из кабинета донесся ее голос:

   -- Там к вам шпик пришел, что под воротами допреж все торчал. Я, говорит, Петр Сидоров, и хочу наниматься в письмоводители. Бородищу наклеил, подмазался, прямо умора!

   -- Сейчас к нему выйду, -- сказал Маныкин. -- Ты его где оставила, в передней?

   -- В передней.

   -- После посмотришь под диваном или за вешалкой, не сунул ли чего. Если найдешь -- выброси!

   -- Как давеча?

   -- Ну, да! Учить тебя, что ли? Как обыкновенно!

   Адвокат вышел из кабинета и, осмотрев понурившегося Макаронова, спросил:

   -- Ко мне?

   -- Так точно.

   -- А, знаешь, братец, тебе борода не идет. Такое чучело получилось...

   -- Да разве вы меня знаете? -- с наружным удивлением спросил Макаронов.

   -- Тебя-то? Да мои дети по тебе, брат, в гимназию ходят. Как утро, они глядят в окно: "Вот, говорят, папин шпик пришел. Девять часов, значит. Пора в гимназию собираться".

   -- Что вы, господин! -- всплеснул руками Макаронов. -- Какой же я шпик? Это даже очень обидно. Я вовсе письмоводитель -- Петр Сидоров.

   -- Елизавета! -- крикнул адвокат. -- Дай мне пальто! Ну, что у вас в охранке? Все по-старому?

   -- Мне бы местечко письмоводителя, -- сказал Макаронов, хитрыми глазами поглядывая на адвоката, -- по письменной части.

   Адвокат засмеялся.

   -- А простой вы, хороший народ, в сущности! Славные людишки. Ты что же сейчас за мной, конечно?

   -- Местечко бы, -- упрямо сказал Макаронов.

   -- Елизавета, выпусти нас!

   Вышли вместе.

   -- Ну, я в эту сторону! -- сказал адвокат. -- А ты куда?

   -- Мне сюда. В обратную сторону.

   Макаронов подождал немного и потом, опустив голову, опечаленный, поплелся за Маныкиным. Он потихоньку, как тень, крался за адвокатом, и, единственное, что тешило его, это, что адвокат его не замечает.

   Адвокат остановился и спросил, обернувшись вполуоборот к Макаронову:

   -- Как ты думаешь, этим переулком пройти на Московскую ближе?

   -- Ах, как это странно, что мы встретились! -- с искусно разыгранным изумлением воскликнул Макаронов. -- Я было решил идти в ту сторону, а потом вспомнил, что мне сюда нужно. К тетке зайти.

   "Ловко это я про тетку ввернул", -- подумал, усмех­нувшись внутренно, Макаронов.

   -- Ладно уж. Пойдем рядом. А то, смотри, еще потеряешь меня...

   -- Нет ли у вас места письмоводителя? -- спросил Макаронов.

   -- Ну, и надоел же ты мне, ваше благородие! -- нервно вскричал адвокат. -- Впрочем, знаешь что? Я как будто устал. Поеду-ка я на извозчике.

   -- Поезжайте! -- пожал плечами Макаронов ("Ага, следы хочет замести. Понимаем-с!"). -- А я тут к одному приятелю заверну.

   Маныкин нанял извозчика, сел в пролетку и, оглянувшись, увидел, что Макаронов нанимает другого извозчика.

   -- Эй! -- закричал он, высовываясь. -- Как вас?..

Письмоводитель. Пойди-ка сюда! Хочешь, братец, мы экономию сделаем?

   -- Я вас не понимаю, -- солидно возразил Макаронов.

   -- Чем нам на двух извозчиков тратиться, поедем на одном. Все равно ты ведь от меня не отвяжешься! Расходы пополам. Идет?

   Макаронов некоторое время колебался, потом пожал плечами и уселся рядом, решив про себя: "Так даже, по­жалуй, лучше! Можно что-нибудь от него выведать".

   -- Ужасно тяжело, знаете, быть без места, -- сказал он с напускным равнодушием, садясь в пролетке. -- Чуть не голодал я. Вдруг вижу ваше объявление в газетах насчет письмоводителя: дай, думаю, зайду.

   Адвокат вынул папиросу.

   -- Есть спичка?

   -- Пожалуйста! Вы что же, адвокатурой только занимаетесь или еще чем?

   -- Бомбы делаю еще, -- подмигнул ему адвокат.

   Сердце Макаронова радостно забилось.

   -- Для чего? -- спросил он, притворно зевая.

   -- Мало ли... Знакомым раздаю. Послушайте!.. У вас борода слева отклеилась. Поправьте. Да не так!.. Ну, вот, еще хуже сделали! Давайте, я вам ее поправлю! Ну, теперь хорошо. Давно в охранном служите?

   -- Не понимаю, о чем вы говорите, -- обиженно сказал Макаронов. -- Жил я все время у дяди -- дядя у меня мельник, а теперь место приехал искать. Может, дадите бумаги какие-нибудь переписывать, или еще что?

   -- Отвяжись, братец, надоел!

   Макаронов помолчал.

   -- А из чего бомбы делаете?

   -- Из манной крупы.

   "Хитрит, -- подумал Макаронов, -- скрывает. Проговорился, а теперь сам и жалеет".

   -- Нет, серьезно, из чего?

   -- Заходи, рецептик дам.

II

   Подъехали к большому дому.

   -- Мне сюда. Зайдешь со мной?

   Понурившись, мрачно зашагал за адвокатом Макаронов.

   Зашли к портному.

   Маныкин стал примерять новый жакет, а Макаронов сел около брошенного на прилавок адвокатом старого пиджака и сделал незаметную попытку вынуть из адвокатова кармана лежавшие там письма и бумаги.

   -- Брось, -- сказал ему адвокат, глядя в зеркало. -- Ничего интересного. Как находишь, хорошо сидит жакет?

   -- Ничего, -- сказал шпик, пряча руки в карманы брюк. -- Тут только как будто морщит.

   -- Да, в самом деле морщит. А жакет как?

   -- В груди широковат, -- внимательно оглядывая адвоката, сказал Макаронов.

   -- Спасибо, братец! Ну, значит, вы тут что-нибудь переделаете, а мы поедем.

   После портного адвокат и Макаронов поехали на Михайловскую улицу.

   -- Налево, к подъезду! -- крикнул адвокат. -- Ну, милый мой, сюда тебе не совсем удобно за мной идти. Семейный дом. Ты уж подожди на извозчике.

   -- Вы скоро?

   -- А тебе-то что? Ведь ты все равно около меня до вечера.

   Адвокат скрылся в подъезде. Через пять минут в окне третьего этажа открылась форточка и показалась адвокатская голова.

   -- Эй, ты!.. Письмоводитель! Как тебя? Поднимись сюда, в номер 10, на минутку!

   "Клюет", -- подумал радостно Макаронов и, соскочив с извозчика, вбежал наверх.

   В переднюю высыпала встречать его целая компания: двое мужчин, три дамы и гимназист.

   Адвокат тоже вышел и сказал:

   -- Ты, братец, извини, что я тебя побеспокоил! Дамы, видишь ли, никогда не встречали живых шпиков. Просили показать. Вот он, медам! Хорош?

   А борода у него, что это, привязанная?