Читаем Гонцы весны онлайн бесплатно

У л ь я н о в.

К р у п с к а я.

В эпизодах:

Б а б у ш к и н }

К р ж и ж а н о в с к и й }

В а н е е в }

Н е в з о р о в а }

З а п о р о ж е ц } — молодые революционеры.

П е т р, молодой рабочий.

К и ч и н, товарищ прокурора Судебной палаты.

К л ы к о в, подполковник Отдельного корпуса жандармов.

М и х а й л о в, зубной врач.

Р а б о ч и е, ж а н д а р м ы, т ю р е м щ и к и.

Петербург, 1895—1897 годы.

Дом предварительного заключения.

Камера № 193.

Открывается тяжелая дверь с глазком.

В камеру вталкивают  У л ь я н о в а.

Дверь тотчас захлопывается.

Ульянов стоит спиной к зрителям, медленно поворачивается, осматривает камеру, подходит к кровати, к окну, пробует достать рукой решетку. Подходит к столу, садится.

У л ь я н о в. Сон? (Вынимает из кармана часы.) Почти три часа. Ночь на девятое декабря 1895 года. Мой адрес: дом предварительного заключения, камера номер сто девяносто три. Что это — начало конца? (Прислушивается.)

И вдруг в тюремной тишине раздается какой-то звук — сначала это смешок — тихий, противный, потом — захлебывающийся хохот: «Начало конца! Начало конца!»

Что взяли при аресте? Одну листовку и описание хода стачки… Немного.

Хохочущий голос, как эхо: «Немного… немного…»

Как они выследили меня? Как? (Вспоминает.) Я все время старался запутывать следы. После возвращения из-за границы…

Г о л о с. …поселился в Таировом переулке.

У л ь я н о в. Прожил всего около двух месяцев. Затем два дня жил на Верейской, потом переехал на Гороховую.

Г о л о с. Прожил всего пятнадцать дней… (Хохот.)

У л ь я н о в. Значит… значит, все эти дни за мной была дьявольская слежка!.. Где я был в последние дни? Неужели кого-нибудь провалил? (Вспоминает.) Внешне все выглядит благопристойно. Был на студенческой вечеринке в одной из дач в Лесном. Пели, много смеялись, танцевали. Я ухаживал за Надей. Шестого декабря вальсировал с ней на балу в Дворянском собрании… Все довольно невинно.

Г о л о с. Да, невинно… (Смешок.) Но на вечеринке вы говорили о задачах агитации и пропаганды среди рабочих. А в день бала на квартире у Радченко обсуждали первый номер противоправительственной газеты…

У л ь я н о в. Что я делал вчера? Работал у Волькенштейна. А вечером? (Внезапно.) Надя! Вчера я был на квартире у Нади. Да, да, у Нади! Последний раз мы обсуждали статьи для газеты. Значит, я провалил Надю… Это ужасно! Это провал. Полный провал… (Замолчал, сел, обхватил голову руками и вдруг вздрогнул — стена заговорила.)

Г о л о с  А л е к с а н д р а. Мужайся… Ты слышишь, это я — Саша. Разве в детстве ты умел распускать нюни? Ты же всегда был такой сильный. Слушай стихи… Гейне. Я читал их в ночь перед казнью. Да ты и сам знаешь их. Вспомни…

Ульянов слушает, потом оборачивается — заговорила другая стена.

Г о л о с  Ж е л я б о в а. Я — Желябов. Меня они тоже повесили. Но я не трусил. Я сам объявился им. Ты спросишь — почему? Да потому, что не хотел, не мог оставить друзей. Один за всех — все за одного.

Г о л о с  К и б а л ь ч и ч а. Я — Кибальчич. Мой девиз — мечта. Ее не задушишь. Ты знаешь, когда я ждал казни, я чертил схему будущего межпланетного корабля. (Все тише и тише.) Корабля… корабля…

Г о л о с  П е р о в с к о й. А я — Софья Перовская. Мой девиз — любовь. Она бессмертна, любовь… (Все тише и тише.) Любовь… вечная… прекрасная…

Стены замолкли.

У л ь я н о в. Ну что ж… они наконец упрятали меня в тюрьму. Но Надя… Надя все равно со мной. Всегда. Везде.

Свет меркнет. Неслышно открывается дверь, словно и нет никаких запоров. В двери появляется  К р у п с к а я.

К р у п с к а я. Успокойся, Володя… Ты никого не провалил. Усни. Это сейчас так важно. (Разговаривает с ним, находясь в отдалении, словно ее нет в камере.)

У л ь я н о в. Кто нас выдал? Мы собирались однажды у рабочего Галла. Он — английский подданный. Неужели он? Или этот… бывший народоволец Кузюткин? И фамилия такая противная — Кузюткин… Хотя при чем тут фамилия. (Подходит к столу.) Нужно немедленно предупредить товарищей… Впрочем, писать нечем да и не на чем.

К р у п с к а я. Ты напишешь завтра. А сейчас все-таки попробуй уснуть.

У л ь я н о в. Да, да, завтра… завтра я спишусь с Надей, попрошу съездить в Москву к родным. Пусть скорее купят чемодан, похожий на мой… Это очень важно… (Затихает.)

Крупская подходит к кровати, потом отходит к окну с решеткой.

К р у п с к а я. Петербург… Родной город. Здесь я родилась. Здесь встретила Володю…

У л ь я н о в (вскакивая). Проклятый город! Здесь умерла Оля… Казнили Сашу… И вот теперь я. Неужели это и в самом деле начало конца?!

К р у п с к а я. Ну зачем ты так говоришь — проклятый город… Ты помнишь наше первое знакомство? На квартире у Классона? Помнишь?

У л ь я н о в. …Тогда мы ругались из-за «рынков». Я говорил, потом обернулся, нечаянно взглянул тебе в глаза и… запнулся. И даже, кажется, покраснел — так это неловко вышло.

К р у п с к а я. Потом ты провожал меня.

У л ь я н о в. Да, да, мы шли по темной улице. Ты говорила…

К р у п с к а я. …Родители мои происходили из дворян, но не было у них ни кола ни двора, и когда поженились, то бывало нередко так, что приходилось занимать двугривенный, чтобы купить еды… Отец умер рано. Я вместе с мамой ради заработка переписывала бумаги, давала уроки в частных домах. Когда поступила на Бестужевские курсы, мне было двадцать лет, и я даже не слышала о рабочем движении, о коммунизме, о Марксе. И только в кружках Коробко и Классона у меня постепенно начали раскрываться глаза. И так неудержимо потянуло меня в рабочую среду, что я пошла бесплатно преподавать в Смоленскую воскресную школу.

У л ь я н о в (с улыбкой). Помню, ты говорила это сухим тоном учительницы.

К р у п с к а я (смеясь). Но ты же знаешь, что я страшно застенчива, это у меня с детства. А сухость тона помогает мне… иногда. Продолжать?

Ульянов кивает головой.

Зимой девяносто пятого мы узнали друг друга довольно близко… Ты занимался в рабочих кружках за Невской заставой, я там же четвертый год учительствовала в школе и довольно хорошо знала жизнь Шлиссельбургского тракта…

Виден тракт, часть здания школы.

И вот, в один вечер… после занятий я стояла возле школы и ждала…

Проходят рабочие, прощаются с учительницей.

П е р в ы й  р а б о ч и й. А я, Надежда Константиновна, нынче счастливый.

В т о р о й  р а б о ч и й. Уж это так и есть, Надежда Константиновна, — счастливый он, черт, по самое горлышко. Сын у него народился.

К р у п с к а я (смущенно). Поздравляю…

В т о р о й  р а б о ч и й. А ты, дурень, пожелай нашей барышне удалого жениха!

Со смехом проходят.

Т р е т и й  р а б о ч и й. …Я вот, верите ли, всю жизнь бога искал. И вот только нынче на страстной неделе узнал, что бога вовсе и нет. И так, верите ли, легко стало, потому как нет хуже быть рабом божиим — тут уж податься некуда! Рабом человеческим быть куда легче — тут еще побороться можно.

Ч е т в е р т ы й  р а б о ч и й. …Вы нам вот про все толкуете, а мне, признаться, стыдно. Ну, не стыдно, ну как бы совестно, что ли. Никак я из церковных старост уйти не могу. А почему, спрашивается? Да потому, что больно попы народ обдувают и их надо на чистую воду выводить. А церкви я — вы не думайте — и не привержен вовсе и насчет фаз развития понимаю хорошо. (Простившись, уходит.)

П я т ы й  р а б о ч и й. …Надежда Константиновна, вы того… Того, черного, думаю, остерегаться надо, а то он все на Гороховую шляется… (Подмигнув, уходит.)

Крупская стоит одна. Сзади подходит  У л ь я н о в  и закрывает ей глаза руками.

К р у п с к а я. …Володя!

У л ь я н о в. Угадали!

Смеются.

К р у п с к а я. У вас горячие пальцы… А мы с Невзоровой побывали на ткацкой фабрике. (Подает тетрадь.)

У л ь я н о в. Ой ли! (Читает.) «Плохи наши дела. Ткачи в последнее время зарабатывали, почитай что на круг, по три рубля пятьдесят копеек в полумесяц. Семьей из семи человек разве проживешь? Одежонку последнюю поспустили, гроши последние прожили, а прижимка растет своим чередом…» Очень любопытно! Целая тетрадка записей! Надя, да вы же молодчина! Теперь у нас будет отличная листовка! (Кружит ее. Вдруг его начинает бить кашель.)

К р у п с к а я. Что с вами? Вы простудились?

У л ь я н о в. Голова закружилась.

К р у п с к а я. Боже, да вы весь в огне.

У л ь я н о в. Кажется, заболеваю…

К р у п с к а я. Так зачем же вы приходили! Надо лечь в постель и немедленно вызвать врача.

У л ь я н о в. Пустяки… Неужели я не смогу уехать за границу? Так надо встретиться с Плехановым. Необходимо… (Пошатнулся.)

Крупская держит его, прислоняет к стене.

К р у п с к а я. Давайте я укутаю вам горло. (Снимает свой шарф.)

У л ь я н о в (с силой). Надя, я… я люблю вас… да, да, это не фраза, не бред. Я по-настоящему люблю. (Целует ее.)

Крупская отпрянула.

Теперь в луче света мы видим ее одну. Сзади к ней подходит одноногий  с о л д а т.

С о л д а т. Вы, что ли, Крупская будете?

К р у п с к а я. Я обернулась и переспросила: что, что вы сказали?

С о л д а т. Ну учительша из вечерней школы — вы?

К р у п с к а я. Да, я…

С о л д а т. От Михаила я… Волю его исполнить…

К р у п с к а я. От какого Михаила?

С о л д а т. В прошлом году учился у вас.

К р у п с к а я. Грузчик?

С о л д а т. Так точно… грузчики они были. Надорвался на работе. Помер. У меня на глазах. Да-а… Все вас вспоминал. Велел поклониться и жить долго приказал. (Кланяется и уходит.)

К р у п с к а я. Он поклонился и, тяжело повернувшись, ушел, скрипя своей деревянной ногой. А я подошла к Володе, взяла его под руку и, поддерживая, повела домой… болеть.

Снова камера.

У л ь я н о в (встает, смотрит на часы). Прошел час. Всего лишь один час. Как медленно тянется эта первая ночь… (Стучит в стенку. Слушает.)

В ответ — сигналы.

…Так, так, еще… пожалуйста, еще. (Читает.) Старков…

Г о л о с. Стучать запрещено. (Тихий смешок.) …Господин Ульянов, следствию известно, что во время забастовки на фабрике Торнтона, а именно седьмого и двенадцатого ноября сего года, вы вместе с привлеченным по данному делу Василием Старковым посещали рабочего Меркулова и вручили ему деньги для передачи семьям арестованных рабочих. Кроме того, не далее как позавчера вы проводили тайное заседание своей преступной антиправительственной группы, на котором присутствовали: выше означенный Старков, а также Ванеев, Кржижановский, Мартов, Запорожец и Надежда Крупская, известная нам по кличке Минога.

Ульянов, резко повернувшись, идет в угол и стоит там, обхватив голову руками.

У л ь я н о в. Нет, нет, надо спать. Скорее спать. Нельзя даром тратить силы. (Ложится.) Надя, ты рассказывай, а я буду слушать и тихонько дремать.

Высвечивается лицо  К р у п с к о й.

К р у п с к а я. …Болел ты не долго, но сильно. И мы по очереди забегали к тебе и делали все нужное: меняли компрессы, поили чаем, бегали за лекарствами. Потом потянулась канитель с получением заграничного паспорта. И наконец, двадцать пятого апреля ты уехал… Больше четырех месяцев длилась разлука. Сто тридцать два дня… И ни одного письма, ни одной весточки, ни одной строчки. Почему? Писать было нельзя. Письма из-за границы могли натолкнуть охранку на мой адрес. Но матери ты писал. Помнишь?

Мягко, ритмично стучат колеса, мелькают виды, как из окна вагона, и звучит голос — спокойный, уверенный и немного насмешливый.

У л ь я н о в.