Читаем Гонители онлайн бесплатно
Завтра же пошли людей на быстрых конях. Они должны разыскать мудреца. Если понадобится, пусть перевернут весь Китай. За это дело ты отвечаешь головой.
Он выпил остывший чай и стал обдумывать письмо.
В шатре его поджидала Хулан. Она помогла раздеться. Погасив свечи, сказала из темноты:
— Ты дал Джучи такой большой удел…
По ее голосу, мягкому, воркующему, догадался — неспроста говорит это.
Что-нибудь просить будет.
— Мне чужих владений не жалко.
— Я подумала о нашем с тобой сыне…
— Рановато думаешь. Улус я дал только Джучи. Я завоюю владения для всех моих сыновей. Кулкан не будет обижен. Ты не любишь Джучи — почему?
— Потому, что он не любит тебя.
Хан промолчал. Говорить об этом даже с Хулан не хотелось.
Отрарский наиб Гайир-хан был молод. Лишь недавно бородка подчернила его скулы, еще не отвердевшие, юношески округлые. И как он ни старался показать себя перед Караджи-ханом суровым воином и мудрым правителем — не выходило, забываясь, мог залиться веселым, безудержным смехом, что, конечно же, не приличествовало наместнику шаха. Правда, морщинистое, скуластое лицо Караджи-хана не побуждало к веселью. Гайир-хан догадывался, о чем думает эмир. Он думает: "Наиб, правитель осажденного города… Ну какой это наиб и правитель! Быть бы ему висак-баши[58], а не правителем". Но Гайир-хана все это печалило мало. Пусть Караджи-хан думает, что хочет, вслух своих мыслей он никогда не выскажет. Тень великой родственницы надежно прикрывает Гайир-хана от злословия. И весело-то ему было оттого, что Караджи-хан служил шаху до морщин, до серебра в бороде, а ничего хорошего не выслужил и в последнее время стал прислоняться к тем, кто поддерживал Теркен-хатун. Вот за это шах и толкнул его в Отрар. От этого, должно быть, число морщин на лице эмира сразу удвоилось. Тут не хочешь, да засмеешься.
Гайир-хан угощал эмира в покоях старинного дворца. На дастархане были мягкие лепешки, рыбий балык, жареное мясо, всякие приправы, изюм, виноград, яблоки, ядра орехов — всего вдоволь. А Караджи-хан жевал лениво, нехотя. Посмеиваясь про себя, Гайир-хан спросил:
— Может, позвать танцовщиц?
— В такое-то время? — Караджи-хан вскинул на него хмурый взгляд, осуждающе покачал головой. — Не увеселять себя надо, а молиться всевышнему… — Помолчав, добавил:
— Тебе — больше других. Побил купцов и вовлек нас в пучину гибели.
— Купцов? О нет, достойный! Ты пригласил гостя в дом, а он заглядывает туда, куда постороннему смотреть воспрещено, хватает тебя за бороду, — гость ли это?
— Аллах великий, помоги нам выбраться на берег безопасности… И зачем я пришел сюда!
— Величайший не оставит нас в беде. Он приведет войско.
— Пусть аллах услышит твои слова! Мне нельзя было идти сюда. В Гургандже и дом, и дочь свою единственную оставил на гулямов. Если со мной что-нибудь случится, кто позаботится о ней?
— Ее зовут Фатима?
— Фатима. А что?
Фатиму Гайир-хан видел раза два перед своим отъездом в Отрар. Она удивила его тем, что была не похожа на своих сверстниц, любительниц хихикать, пряча лицо под покрывалом. Такими были все сестры Гайир-хана. А Фатима… Ее взгляд как бы отстранял человека, отодвигал его на расстояние. Она была недоступна. Может быть, поэтому и запомнилась.
— Этот дом пуст, — Гайир-хан повел рукой вокруг себя, — в нем нет хозяйки.
— Дочь у меня хороша. — Морщины на лице Караджи-хана расправились. Аллах не наделил сыновьями. Одна она у меня. Все ей достанется. А я не бедняк. И род мой знатен.
«Ах ты, старый мерин!» — весело подумал Гайир-хан, вслух же сказал:
— И я не беден. И род мой — тебе ли говорить — один из самых знатных.
— Может быть, мы породнимся, — важничая, сказал Караджи-хан. — Я подумаю.
Гайир-хан еле сдержал смех. Эмир — медный дерхем, а хочет казаться золотым полновесным динаром. Долго жил, а ума не нажил.
Слуги принесли кувшин с водой. Омыв руки, эмиры вышли из дворца.
Толстые стены внутреннего укрепления, сбитые из глины, смешанной с скатанными речными камнями, возвышались над черепичной дворцовой крышей. У стен лежали мешки с мукой и зерном, укрытые полосами ткани. Гайир-хан успел свезти урожай со всей округи. Зернохранилища были забиты до отказа.
Голод не грозит осажденным. Они могут сидеть за стенами и полгода, и год до тех пор, пока у неверных не истощится терпение и они не уберутся в свои степи или пока их не отгонит шах.
Перед эмирами распахнулись тяжелые, окованные железом ворота, и они выехали в город. В Отрар стеклось много народу. Расположились, кто где мог. На площадях, в переулках стояли палатки, шалаши, телеги, кучами лежали узлы, и по ним ползали дети. Тут же горели огни, женщины пекли лепешки, варили рис с бараниной. Синий чад плыл в небо.
У городской стены спешились. По крутой, с истертыми ступенями лестнице Гайир-хан взбежал вверх. Следом, пыхтя и отдуваясь, взобрался Караджи-хан. За стеной, на серой равнине, изрезанной желтыми полосами жнивья, вольно раскинулся стан врагов.
— Сколько же их, проклятых! — сдавленно проговорил Караджи-хан, вытягивая жилистую шею.
Один из воинов потянул его за рукав.
— Осторожней. Они хорошо стреляют.
