Читаем Гонец в преисподнюю онлайн бесплатно

Повесть о торговцах запретным Большая удача вызывает много мелких неприятностей. Пословица Глава первая Дракон с радужной чешуёй 1 Пруд в тени деревьев Поднос был покрыт лаком цвета корицы. Тёмный в центре, ближе к краям лак светлел. Создавалось впечатление, что на столе лежит не поднос, а вечерний пруд в тени деревьев. Впечатление усиливалось ещё и тем, что из пруда местами выныривали чешуйчатые изгибы длинного и могучего тела. Ага, вот и голова с парой рогов, и блики света играют на клыках в разинутой пасти. Дракон, точно, дракон. Рядом с драконьими кольцами беспечно резвились декоративные карпы, ничуть не боясь опасного соседства. Таких карпов называют кохаку — снежно-белых, с красными или оранжевыми пятнами. Их присутствие добавляло пруду глубины и величия. Чайник из пористой глины и маленькая чашка на три глотка, изготовленная в стиле «шёлковой радуги», казались лодками, вольно качающимися на воде. — Налей чаю для господина, — сказал кто-то. Человек, отдавший приказ, виден не был. Кроме подноса, чайника и чашки был виден — и то частично! — лишь крепкий, простоватого вида парень, одетый в дорогой и яркий наряд. Чувствовалось, что парню в этом наряде не по себе. Так бывает, когда ты привык к одежде неброской, поношенной с годами. Всё, открывшееся взору, ясно говорило, что наблюдатель прячется за ширмой и подглядывает в щель между рамами, не дающую широкого обзора. — Налей! — с нажимом повторил кто-то. Голос был мужским, хриплым. Парень подчинился. Чайник он брал с неуклюжей осторожностью, боясь уронить и разбить драгоценную вещь. Чай он наливал точно так же, с видимой опаской, стараясь, чтобы струя не брызгала, падая в чашку, а содержимое чашки не перелилось через край. Глядя на действия парня, можно было предположить, что его опоили каким-то зельем, притупляющим восприятие окружающей действительности. Но по зрелому размышлению делалось ясно, что зелье ни при чём. Так роют себе могилу, понимая, что выбора нет, и смирившись с прискорбной участью. — Ты знаешь, что делать дальше? — спросил кто-то. По идее, хозяин голоса должен был велеть парню поднести чай господину, кем бы ни был этот господин. Но он не захотел отдать такой приказ, перекладывая всю ответственность на плечи парня — широкие, сильные, поникшие плечи. — Я знаю, — еле слышно откликнулся парень. И добавил: — Выпейте чаю, господин. Взяв чашку, он протянул её вперёд. В узкой щели, через которую велось наблюдение, появились руки — старческие, жилистые, помеченные пятнами возраста. Цветом пятна неприятно напоминали лак на подносе, — там, где он светлел по краям. Рукава синего шёлка, расшитого красными и золотыми нитями, сползли к локтям, открывая всю неприглядность старости, а может, ещё и болезни. Сухие пальцы приняли чашку у парня и унесли её за пределы обзора — видимо, ко рту господина. Раздались звуки, обычно сопровождающие процесс питья. Судя по ним, старик выпил чай не в три глотка, как полагалось на чайной церемонии, а залпом, в один присест, как если бы куда-то спешил или чего-то боялся. Руки, покрытые пятнами, снова протянулись вперёд, неся чашку к подносу. Вероятно, старик хотел поставить чашку на прежнее место или попросить, чтобы её наполнили ещё раз, но этого не случилось. Пальцы разжались, чашка выпала. Она покатилась по рукотворному пруду, смочив голову дракона жалкими остатками чая. Карпы оживились, устроили охоту за чаинками — нет, это был обман зрения, созданный бликами света и движением чашки. Руки старика бессильно упали, не задев стола. После недолгой паузы раздался слабый задушенный хрип и очередной звук, который было трудно спутать с чем-нибудь другим: падение мёртвого тела на циновки. Если ты не раз слышал, как на бок валится труп, ещё недавно бывший живым человеком, тем, кто сидел на подушках, протягивал руки и пил чай, — даже не глядя, ты сразу понимаешь, что да, упало тело, лишённое души. Парень вздрогнул. Глаза его широко раскрылись, взгляд утратил осмысленность. — Господин Лю? — спросил кто-то. — Вы слышите меня? — Да, — пробормотал парень. — Вы видите меня? Парень молчал. Кусал губы. — Вы видите меня, господин Лю? — с нажимом повторил кто-то. — Да, — во взгляде парня блеснуло узнавание. — Я вижу вас. — Как вы себя чувствуете? — Не знаю. Ещё не знаю. — Лучше, чем раньше? — Да. Лучше. — Вам не следует сразу возвращаться домой. Всё подготовлено, вы это знаете не хуже моего. Но я бы посоветовал вам ещё на некоторое время воспользоваться моим гостеприимством. Дня три-четыре, не больше. — Да, я понимаю. Губы парня шевелились с болезненной вялостью, язык туго ворочался во рту. Впору было поверить, что он заново учится разговаривать. — Лучше, — вдруг произнёс он. — Гораздо лучше. — Я рад, — кто-то засмеялся. — Слуга проводит вас в ваши покои. Вы сможете самостоятельно выйти из комнаты? — Попробую. — Если не получится, я вам помогу. С третьей попытки парень встал. Бросил взгляд на поднос, затем — туда, где лежало тело старика, невидимое для наблюдателя за ширмами. Шаг, другой, и парень тоже стал невидим для наблюдателя. Стало слышно, как дверь открылась, а потом закрылась. — Его лицо, — сказали за ширмами. — Ты видел его лицо? Голос был женский. — Лицо? — удивился кто-то. — При чём тут его лицо? — Мне показалось, что у него не всё в порядке с лицом. И румянец пропал. — Показалось, — уверенно откликнулся кто-то. — Всё в порядке. Ему следует отдохнуть и пообвыкнуть. Это как новый наряд: поначалу тесно, и под мышками режет. — Тело надо сжечь, — сказала женщина. — Я распоряжусь. — Втайне, — согласился кто-то. — Так, чтобы никаких следов. — Разумеется. Мои люди умеют держать язык за зубами. — Люди твоего мужа, — уточнил кто-то. Женщина не ответила. — Слишком просто, — сказал кто-то. — Я не люблю, когда дела делаются слишком просто. Это не к добру. Женщина засмеялась: — А что мы делаем к добру? Сложно или просто, мы всё делаем ради выгоды. Дракон на подносе сверкал острозубой ухмылкой. 2 «Вы плачете от радости?» — Я вынужден сообщить вам, — сказал господин Сэки, — пренеприятнейшее известие. Я смотрел на начальство, словно видел его впервые. Господин Сэки восседал на походном стуле, словно полководец во время сражения. На нём — в смысле, не на стуле, а на господине Сэки! — было тёмно-синее кимоно с золотым узором. Голову венчала чёрная шапка чиновника. В руке старший дознаватель держал расписной веер, которым время от времени обмахивался. За его спиной на стене, в брызгах и пене, метался в волнах упрямый карп. Презирал трудности, плыл в драконы. Интересно, подумал я, сколько карпов не доплывают до вожделенной цели? Теряют силы, идут на дно? Пожалуй, лучше не знать. — Торюмон Рэйден, — после долгой паузы произнёс господин Сэки. — Вы больше не служите в этой управе под моим началом. Сперва я не понял. Потом решил, что ослышался. Потом я умер. — Но почему? — шевельнулись мёртвые губы. А мёртвый язык добавил: — В чём я провинился? Мёртвый разум тем временем перебирал все проступки, какие я мог бы совершить за шесть месяцев, минувших после моего возвращения с Окинавы, и не находил ни одного, достойного столь суровой кары. Да что там! Мёртвый разум не находил вообще ни одной провинности. Я словно хватал воздух, пытаясь спастись от падения. Дел было мало, и все, что называется, на один укус. Нелепые случайности, допрос, вывод, грамота. Краткие описания ложились в пыль архива, чтобы утонуть в забвении. Что ещё? Дважды приезжал инспектор Куросава. Уединялся со мной в кабинете господина Сэки, но без господина Сэки, вежливо попросив начальство позволить нам остаться наедине. Это можно счесть виной, достойной наистрашнейшей из кар? Нет, пожалуй, нельзя. Я же не мог возразить инспектору или отказаться от беседы с глазу на глаз! Мог ли старший дознаватель затаить обиду за то, что его выгнали из собственного кабинета? Ну, допустим, мог. Затаить обиду и, не имея возможности выместить злобу на инспекторе всесильного тайного надзора, отплатить за унижение беззащитному Торюмону Рэйдену… Если он это сделал, значит, я совершенно не знаю господина Сэки. Что ещё? Инспектор расспрашивал меня о моём визите на Окинаву. Заставлял повторять одно и то же, уточнял мелочи и подробности. Я ограничивался голыми фактами, ни словом не обмолвившись о догадках и подозрениях, какие не сумел бы доказать. Было ясно, что моя бездарная пьеса, обронённая в конюшне, получила ход, но обвинять кого бы то ни было вслух я поостерёгся. Второй визит Куросавы прошёл точно так же: он спрашивал, я рассказывал, повторял, пересказывал, и оба мы прекрасно понимали, о чём я умалчиваю — и по какой причине. Судя по инспектору, он был доволен. Впрочем, его улыбка ничего не значила, он всегда улыбался. Прощаясь, он передавал мне приветы из Эдо, но не говорил, от кого эти приветы. Он не говорил, я не уточнял. Это можно счесть провинностью? Перед старшим дознавателем? Мёртвый разум ели черви сомнений. — Что же я натворил? — выкрикнул я, словно ребёнок, стоящий на коленях перед суровым отцом. — Скажите, что?! — Натворили? — удивился господин Сэки. Густые брови его поползли на лоб, как две снеговые тучи ползут на небо, грозя метелью. — Ничего. Во всяком случае, ничего сверх обычного. — Тогда за что вы меня наказываете? — Наказываю? Вас?! Его удивление превратилось в изумление. — Вы гоните меня со службы! Разве это не наказание? — Гоню со службы? — Сэки Осаму с раздражением взмахнул веером, будто плетью. — Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! С чего вы взяли, несчастный, что вас гонят со службы? — Но вы же сами сказали… Он встал со стула: — Я сказал, что вы больше не служите в этой управе. Не служите под моим началом. Разве это значит, что вас гонят со службы? — А что же это значит?! Я решительно отказывался что бы то ни было понимать. — Это значит, — наставительно сообщил старший дознаватель, — что господин Симадзу Цунатака, князь Сацума, принял решение. И, замечу, вполне благоразумное решение, исходя из сложившихся обстоятельств. После этого он связался с первым министром Танидзаки, и первый министр одобрил решение князя. Также решение было одобрено святым Кэнсё, главой столичной службы Карпа-и-Дракона. Ну как, вы уже догадались? Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Мне стыдно за вас, Рэйден-сан, — господин Сэки сокрушённо вздохнул. — Даже младший писец из нашей канцелярии, взятый на работу три дня назад, уже сообразил бы, что на острове Окинава впервые за всю историю острова открывается управа службы Карпа-и-Дракона. — Открывается, — глупо повторил я. — Впервые. — И вы назначены старшим дознавателем этой управы, — добил он меня. — Поэтому вы больше не служите здесь, и уж тем более под моим началом. Поздравляю, Рэйден-сан, поздравляю от всей души! — Позвольте мне вспороть себе живот! — попросил я. — Нет уж! — Сэки Осаму расхохотался. — Ваш живот останется целёхонек! Я мучился, теперь помучьтесь вы! Он шагнул с помоста ко мне: — Карп стал драконом? Вот и чудесно! А вы что, думали, у драконов жизнь — сладкий мёд? Рыба на стене ударила хвостом. С хвоста слетели капли воды — и обожгли мне щёки. Я машинально утёр лицо ладонью. — Вы плачете от радости? — спросил господин Сэки. — Не стыдитесь, радость — прекрасный повод разрыдаться для самурая. Это так возвышенно! И не забудьте, что с вас саке для сослуживцев. Но саке потом, сперва я должен ввести вас в курс дела. 3 «Я понял, Сэки-сан» — Вы отплываете через три дня. — Слушаюсь, Сэки-сан! — Так отвечать не следует. Я более не начальник, вы не подчинённый. Мы равны по положению. — Как вы можете? Вы всегда останетесь для меня… — Хватит! Иначе мы потратим всё оставшееся время на признания в любви. Три дня односторонних безнадёжных признаний, поскольку я вам в любви объясняться не собираюсь. В дальнейшем отвечайте так: «Я понял, Сэки-сан». Или: «Я принял к сведению, Сэки-сан». — Я понял, Сэки-сан. — Вы делаете успехи. Итак, отплытие через три дня. — Я плыву один? — Разумеется, нет. Надо быть жестоким и бессердечным людоедом, чтобы разлучить молодого самурая с его семьёй. Вы вольны взять с собой жену и ребёнка. Захотите взять ещё кого-то, возражений не будет. Это говорю не я, это говорит князь Сацума. — Я рад. Передайте князю мою нижайшую благодарность. — Это вы сейчас радуетесь. О наивность молодости! Как бы вскоре вам не выяснить, что самураю куда легче высылать семье деньги из далёких краёв, чем держать родных под боком! Кстати, о деньгах. Мы равны по положению, то есть ваше жалованье теперь равно моему. — Будда Амида, будь милостив к нам! — По-моему, он милостив к вам сверх всякой меры. Я бы на его месте был бы куда как строже. Двойное увеличение жалованья, дарованное нам высочайшей волей сёгуна в Эдо, сохранится. Также сохранятся четырнадцать процентов надбавки, дарованных вам торговым домом Исиба после дела о попрыгунчике. Господин Исиба уведомил меня, что уже более десяти лет ведёт дела с торговыми домами Окинавы — и с попутным кораблём передал своим партнёрам извещение о начислении вам положенной доли. — Девять процентов. — Что? — Исиба дал мне девять процентов. — А мне четырнадцать. Теперь он и вам даёт четырнадцать. Я забыл упомянуть об этом? Господин Исиба — предусмотрительный человек. Заполучив полезное знакомство, он не теряет его — и хорошо понимает разницу между дознавателем и старшим дознавателем. Вы довольны? — У меня нет слов. — Прекрасная новость! Таким образом я смогу добавить ещё кое-что, а вы не будете меня перебивать. Ко всему вышеперечисленному клан Симадзу выделяет вам два подарка в год. Ещё один подарок вам выделяет клан Коноэ. — Коноэ? Кто это? — Знатный род на Кюсю, главные союзники Симадзу при дворе императора. Симадзу с давних времён отдают своих дочерей в семью Коноэ. Тира-вторая, приёмная дочь князя, также была выдана за Коноэ Сидахиро, высшего императорского советника. Выписав грамоту о фуккацу, вы устроили неплохую судьбу бывшему княжичу Мунэнобу. — Надеюсь, он счастлив в браке. — Вероятно. Говорят, советник обожает охоту. На кабана с ножом не ходит, но в остальном — чудесная пара для Тиры-второй. Далее: с вами на Окинаву плывёт Широно. — В качестве моего помощника? — У старших дознавателей не бывает помощников. Широно плывёт в чине дознавателя. В управе не может служить только старший дознаватель, вы же понимаете? Остальных служащих вы наберёте сами, на ваше усмотрение. — Где я их наберу? На Окинаве? — А где ещё? Если вы попытаетесь сманить кого-нибудь из Акаямы, я сделаю так, что вы проклянёте тот час, когда вам в голову пришла эта сумасбродная идея. — На Окинаве будет трудно найти подходящих людей. Там ни у кого нет ни опыта, ни самого простого представления о фуккацу. — Разве вы не любите головоломных задач? — Не люблю. — Странно. У меня сложилось обратное впечатление. Так или иначе, но ваши будущие служащие живут на Окинаве. Они только и ждут, когда вы обратите на них своё благосклонное внимание. — Я принял к сведению, Сэки-сан. Я теперь вассал клана Симадзу? — Немыслимая глупость! Впрочем, как обычно. Вы по-прежнему прямой вассал сёгуна в ранге гокэнин . В этом смысле для вас ничего не изменилось. — К немыслимой глупости я осмелюсь добавить неслыханную дерзость. Окинава — владения Симадзу. Там они царят безраздельно, да простит мне правительство и великий сёгун эти дерзкие слова. При всех щедротах, какими меня осыпал князь Сацума… — Продолжайте. — При всей благосклонности князя я остаюсь прямым вассалом сёгуна, — как и сам князь, несмотря на разницу в положении между ним-великим и мной-ничтожным. Вы не усматриваете здесь замысла, суть которого для меня туманна? — Замысел? Я ничего не могу добавить по этому поводу. Разве что ещё раз напомню, что предложение князя Сацумы об учреждении управы Карпа-и-Дракона на Окинаве было одобрено первым министром. — Значит ли это, что на Окинаве мне придётся выполнять ещё какие-то обязанности и поручения, помимо служебных? — Не знаю. А вы станете их выполнять? Так, как вам будет велено, и никак иначе?! Мне хорошо известны ваши строптивость и упрямство, Рэйден-сан. Уверен, кое-кому тоже суждено с ними познакомиться. — Я понял, Сэки-сан. * * * Обычно истории моей жизни заканчивались театром. В этот раз история с театра началась. Не знаю, существует ли где-нибудь такой театр — ни актёров, ни декораций, лишь два голоса в гулкой чёрной пустоте. Не знаю, будет ли он существовать когда-нибудь. Знаю другое. Меня возвышали, осыпали золотом. Кормили с руки сладкими пирожками. Одевали в новый наряд из чистого шёлка. Дарили милостями и разрешениями. Отсылали на край света, туда, где Чистая Земля соседствует с нечистыми землями, да так тесно, что и не понять, где начинается одно — и где заканчивается другое. Всё это следовало хорошенько обдумать. Отказаться я не мог. Но обдумать — о, это всегда было в моём распоряжении. И вот ещё о чём следовало помнить, не забывая ни на миг. На Окинаве меня могли убить безнаказанно. У Нагусику это не получилось бы, но на острове — слуге двух господ! — без труда нашёлся бы кто-то, скорый на расправу, кто не так глубоко пропитался духом Чистой Земли. Он мог найтись, а мог бы и приплыть на Окинаву, проскользнув мимо блокады хитрыми торговыми путями, о которых я сейчас знал больше, чем хотелось бы. Убить безнаказанно могли не только меня. Широно? Этот способен сам о себе позаботиться. Речь о другом: «Надо быть бессердечным людоедом, чтобы разлучить молодого самурая с его семьёй. Вы вольны взять с собой жену и ребёнка. Захотите взять ещё кого-то, возражений не будет…» Дозволения такого рода — приказ, который не подразумевает ослушания. Выбор без выбора. Жизнь научила меня читать между строк и слышать между слов. Ран и Момико плывут со мной. 4 Пьеса имела успех — Я вынужден сообщить вам, — сказал я, — пренеприятнейшее известие. — Да? — без особого интереса спросил Широно. — Я весь внимание. И выловил из суповой чашки гроздь лапши. Я смотрел на него, стараясь запомнить, каков он сейчас, до мельчайших подробностей. Когда же память впитала облик Широно, как сухой песок впитывает воду, я продолжил: — Вы более не являетесь моим помощником. Широно не изменился в лице. Он отложил палочки в сторону, шумно всосал лапшу и утёр рот платком, достав платок из рукава. После этого Широно встал из-за стола и, не обращая внимания на посетителей лапшичной, заинтересованных его необычным поведением, опустился на колени. Склонившись вперёд, он коснулся лбом пола. — В чём я провинился? — спросил Широно. Его спокойствие. Его мёртвое спокойствие. В деревянном мече, который Широно достал из-за пояса, прежде чем приступить к еде, и прислонил к краю столешницы, было больше чувств, чем в хозяине меча. Поведение моего помощника — бывшего помощника! — ясно говорило, что Широно потрясён до глубины души. Не знаю, как выглядел я в начале нашего разговора с господином Сэки. Если так же, можно гордиться. Но вряд ли так же, не будем лгать себе. Продолжать я не спешил. «Вы слишком молоды для такой должности, — сказал мне Сэки Осаму перед тем, как мы расстались. — Решение о вашем назначении было принято из соображений политики, а не в интересах службы в целом и вас лично. Я возглавил управу, когда был на двенадцать лет старше, чем вы сейчас. Рэйден-сан, вам доведётся принимать сложные решения, и не все они будут касаться дел о фуккацу. Не позволяйте вашей молодости ввести вас в заблуждение горячкой страстей. Расчёт, холодный расчёт, даже если он покажется вам родным братом подлости и лицемерия. Вы уже начали учиться этому искусству; продолжайте обучение со всем упорством, свойственным вам. Если встанете перед выбором, скажите себе: "Молодость прошла!" Даже если это случится через месяц, и ваш возраст не слишком изменится, вспомните мои слова: "Молодость прошла!" Не благодарите, это не тот совет, за который благодарят». Старший дознаватель испугал меня, чтобы вскоре вознаградить. Зачем? Я испугал Широно, прежде чем объявить о повышении, с единственной целью: понять причины поступка Сэки Осаму. Если я теперь старший дознаватель, глава управы, я обязан понимать мотивы, движущие господином Сэки. Время учиться не проходит никогда. Удовольствие от вида чужого испуга? От того, что твои слова способны низвергнуть в пропасть и вознести к небу? Признаюсь, я испытал это коварное удовольствие. Власть опьяняет сильней, чем саке — и даже авамори, крепкий напиток Окинавы. Но вряд ли старший дознаватель ставил своей целью удовольствие. Я уловил его, отметил, и оно прошло, сгинуло без следа. Думаю, у господина Сэки оно исчезало гораздо быстрее, в силу многолетней привычки. Что ещё? Сейчас я объявлю Широно о сияющих перспективах. Возможно, он обрадуется, даже наверняка. Но пережитый испуг останется с ним навсегда. Он будет помнить, что возвышение идёт рука об руку с низвержением, счастье с бедой, удача с неприятностями. И не забудет об осторожности на тех вершинах, где у любого закружится голова. Вы же этого хотели от меня, Сэки-сан? Если да, то для Широно с его отчаянной храбростью, какой позавидовал бы и демон, с его насмешкой над опасностью этот урок окажется вдвое полезнее, нежели для трусоватого Торюмона Рэйдена. Жестокий урок? Разумеется. Я теперь глава управы, а ответственность идёт рука об руку с жестокостью. Желал бы я родиться в лучшем мире! — Вы ни в чём не провинились, Широно-сан, — сказал я. — Напротив, вы заслужили повышение. Отныне вы дознаватель, поздравляю. Он выпрямился, сел на пятки. — Младший дознаватель? — уточнил Широно. — Дознаватель, — улыбнулся я. — Быть младшим вам не пристало. — Хорошая новость, — он вернулся на лавку. — Значит, должная быть и плохая. Какая? Я развёл руками: — Мы плывём на Окинаву. Там учредили службу Карпа-и-Дракона, вы будете служить под моим началом. — Ужасно, — буркнул Широно, отпивая суп из чашки. — Хуже некуда. Я не стал уточнять, что именно так огорчило его — отбытие на Окинаву или служба под моим началом. Нет, не стал уточнять. Ни за что! — Широно-сан, что вы имеете в виду? Не удержался. Всё-таки мне ещё далеко до господина Сэки! — А вы только представьте, — покончив с супом, Широно ткнул палочками куда-то вдаль, должно быть, в сторону Окинавы. — Приходит наш корабль в порт. Мы такие красивые, в одеждах с журавлём, спускаемся на берег. И кто нас встречает? Дзайбан Кабаяма собственной хитроумной персоной! «Приветствую вас во владениях клана Симадзу!» Да у меня меч чешется при одной мысли о старом мерзавце! — Он нас не встретит, — успокоил я новоиспечённого дознавателя. — Можете быть спокойны. Кто угодно, только не он! — Умер? — радостно предположил Широно. — Подавился злобой? — Жив, — разочаровал я его. — Но господин Кабаяма более не дзайбан. Его место занял другой чиновник, а Кабаяму князь отозвал назад, в замок Кагосима. У господина Сэки младший сын служит князю в качестве инспектора по строительству, он и сообщил отцу об участи бывшего дзайбана. — Небось, другую должность дали, — не сдавался Широно. — Рисовую! — Не дали. Господин Кабаяма сидит без должности. Формально он не в опале, дабы не плодить сплетни, но фактически… Всё семейство Кабаяма — они есть, но их как бы нет. Князь велел им удалиться в загородное имение и не покидать его до особого распоряжения. Сын господина Сэки сказал, к ним даже гости опасаются заезжать. — Ваша бездарная пьеса, — медленно произнёс Широно, вертя палочки в пальцах, — имела определённый успех. Примите мои поздравления. И заорал во всю глотку: — Дядюшка Ючи! Ещё саке! Хозяин лапшичной метнулся туда-сюда, и вскоре выпивка уже стояла на нашем столе. Узкогорлые кувшинчики, белые с синим узором, были такие красивые, что ими хотелось закусить после первого же глотка. Но мы оставили бутылки в покое и заказали копчёного угря. — Завтра утром, — предупредил я Широно, — зайдите в управу. Спуститесь в подвал, Кента наколет вам на спину служебную татуировку дознавателя. Полностью делать не надо, там работы на месяц, а нам через три дня отплывать. Пусть Кента сделает общий контур и отдельно нарисует на бумаге «чёрного карпа», выпрыгивающего из воды. Закончим татуировку на Окинаве. — Там есть опытные татуировщики? — усомнился Широно. — В этой-то дыре? — Должны быть, — вздохнул я. — Нам в управу понадобится не только татуировщик. Куча народу, страшно и подумать. И вспомнил, когда саке было выпито, а угорь съеден: — В подвал завтра пойдём вместе. Мне тоже надо перебить моего «чёрного карпа» на превращение в дракона с радужной чешуёй. Кента говорил, это труднее всего. Чешуя, значит, на солнце светится, а из головы рог растёт. Что успеем, сделаем, остальное потом, по эскизам. — Радужная чешуя? — мечтательно спросил Широно, жмурясь. — Да. — Рог? — Да, рог. — Красиво. Есть к чему стремиться. 5 «Я вообще не буду спать!» — Меня переполняет гордость, — сказал отец, двумя руками протягивая вперёд чашку саке в знак тоста. — Рэйден, мальчик мой! Ты прославил нашу семью. Теперь я могу спокойно умереть. Этого мне ещё не хватало, подумал я. — Кампай! До дна! Матушка заплакала. — Это от радости, — объяснила она. За вечер она плакала четвёртый, нет, пятый раз. Все слёзы она объясняла одинаково. В маминой радости можно было утонуть. О-Сузу, к счастью, задремала в углу после первого глотка хмельного, — возраст брал своё! — иначе мы бы точно уже плавали от стены к стене. Ран молчала, улыбалась. Она улыбалась с того момента, как выяснила, что плывёт на Окинаву вместе с дочкой, ружьём и мужем ( да, именно в таком порядке! ), а не остаётся в Акаяме ждать от мужа денег и надеяться на редкие визиты в свободное от службы время. До этого решающего выяснения Ран напоминала глиняный горшок с порохом, запечатанный наглухо, и огонь, шипя разъярённой гадюкой, уже ползёт по вставленному в дырку фитилю. Момико тихо спала в соседней комнате, не мешая семье праздновать. Горели два бумажных фонаря. Тени бродили по комнате, ложились на низкий столик с закусками. По дороге домой мы с Широно скупили половину лавки с деликатесами: пирожки с грибами мацутакэ , чёрный квашеный арбуз с Хоккайдо, ломтики тунца, срезанные с брюха возле головы, тигровые креветки, жареные на листе железа, рисовые шарики с крохотными осьминогами… Делая покупки, мне всё время хотелось опомниться, отказаться, сунуть деньги обратно в рукав. Я ещё не привык к мысли, что могу не скряжничать, что моё новое жалованье со всеми надбавками и подарками позволяет мне с лёгкостью накрыть подобающий стол для родственников в честь отъезда. Это было удивительно и, признаюсь, страшновато. — Я никогда… — внезапно пробормотала Каори. — Что? — не понял я. — Никогда… И названая сестрёнка замолчала. Её молчание объяснило мне больше, чем непроизнесённые слова. Вот сейчас я уеду вместе с Ран и Момико, и девочка, за эти годы вставшая на пороге девичества, утратит всякую надежду. «Ты увидишь дворец?! — спросила она, когда я уезжал в Эдо. — И сёгуна?! Вот бы хоть одним глазком на дворец посмотреть!» Может, ещё посмотришь, ответил я тогда. Я соврал. Каори, ты ничего не посмотришь. Ничего, кроме нашего дома и улочек Акаямы, где тебя спустя несколько лет выдадут замуж, подобрав достойную партию из числа молодых сослуживцев отца, и всё повторится снова: дом, улицы, знакомые до последней колдобины, рынок, лавки с продуктами и одеждой, и так до самой смерти. Судьба, какую многие женщины сочли бы пределом счастья; многие, но не ты, моя непоседливая киотская юла [1] . После нищеты, в которой ты жила, нищеты и унижений, дом семьи Торюмон стал для тебя раем, вечной землёй Токоё-но куни , средоточием изобилия и сокровищ. Прошло время, и он стал клеткой. Тебя кормят, ты щебечешь, но тебе не вылететь за прутья. Я посмотрел на Ран. Та кивнула. Наверное, вспомнила, как при первой нашей встрече дралась со мной, а потом пыталась зарезать Широно. Я посмотрел на отца. После недолгой паузы кивнул и он. Наверное, вспомнил, как был девчонкой, бился всем, что подворачивалось под руку в отцовском додзё, и мечтал стать мужчиной, чтобы унаследовать семейную школу воинских искусств. Школу та шальная девчонка не унаследовала, уступив место лучшему ученику отца, но мужчиной в конце концов стала, чему вряд ли обрадовалась. — Матушка поможет тебе собраться, — сказал я, обращаясь к Каори. — Ты плывёшь с нами. И не рассчитывай, что будешь бездельничать. Ран на новом месте потребуется помощь с Момико, а на тебя ещё лягут домашние хлопоты. Ты будешь много работать и мало спать. Не стану описывать, как изменилось лицо Каори. Иначе я разрыдаюсь. — Я! — выпалила она. — Я вообще не буду спать! Ну да, конечно. Опасность, подумал я. Опасность для жизни, какой нет в Акаяме, но какая может подстерегать сопутствующих мне женщин на Окинаве. Я — ладно, но они?! С другой стороны, умирают и в Чистой Земле. Умирают и убивают, я это знаю лучше других. Кому на далёком острове пограничья, где торговая прибыль — один свет в окне, придёт в голову поднять руку на жену старшего дознавателя, дочь старшего дознавателя, сестру старшего дознавателя службы Карпа-и-Дракона? Зачем, из-за чего? А тому, кто поднимет руку на Широно, я заранее не завидую. Глава вторая Клин перелётных журавлей 1 Прямой и честный ответ Корабль был тот, да не тот. — Эй, бездельники! — заорал капитан, едва завидев нас на пристани. — А ну живо! Пошевеливайтесь, недоумки! Я был уверен, что его вопль адресован нам. И ошибся, — услыхав голос капитана, на причал ринулись матросы. Сотня поклонов, две сотни приветствий, и наши пожитки были подхвачены сильными руками, унесены на корабль, после чего матросы цепочкой трудолюбивых муравьёв исчезли в глубинах трюма. Ран с трудом отбила у матросов счастливую Момико, — всякий хотел обласкать милое дитя, развлечь его прогулкой по палубе и дать отдых прелестной матери. Скажи мне кто, что в прошлый раз они готовы были избить нас до полусмерти инструментами и обрезками канатов, — я бы не поверил этому лгуну. — Добро пожаловать на борт! — гаркнул капитан. — Моё судно к вашим услугам, господа! Только скажите, в чём вы нуждаетесь, и всё будет предоставлено без промедления! Я смотрел на него во все глаза. Может, другой человек? Нет, тот же самый: тысяча морщин, глаза-иглы. Неужели с капитаном случилось фуккацу? Тело прежнее, личность новая? Или корабль всё-таки другой? Нет, знакомый двухмачтовый торговец. Может, это я изменился? Слышу не то, что говорят, вижу не то, что показывают?! — Если вы чем-то недовольны, — затянул, кланяясь, капитан, едва мы взошли на борт, — так я, сами понимаете… — Недоволен, — прервал его я. — Недоволен вашим поведением. — Что?! — Я хочу знать, в чём причина вашей внезапной вежливости. — Так прямо и хотите? — Не хочу. Требую. — Ладно, — бросил капитан с кривой ухмылкой. — Желание господина — закон. Владелец корабля предупредил меня, что при малейшем неудовольствии с вашей стороны эту палубу на следующий день будет топтать другой капитан. Вот вам прямой и честный ответ. Вы довольны? — Недоволен, — вмешался Широно. — Я недоволен. — Чем именно, господин? — Тебе, значит, пригрозили. И ты, коно-яро , мерзкий дристливый кусотарэ [2] решил, что потерять лицо для тебя — сущий пустяк? Ради места на палубе ты готов лизать нам задницу?! Пить нашу мочу вместо саке?! — Тэмаэ ! — рассвирепел капитан. — Поганый тикусёмо ! — Бу-ккоросу [3] — не остался в долгу Широно. Тут он, конечно, преувеличил. Какое бу-ккоросу , если закон будды Амиды? — Лезь в трюм, придурок! — бесновался капитан. — Иначе скину в воду! Ран хохотала. Каори хлопала в ладоши. Глядя на смеющуюся мать, заулыбалась и Момико. Матросы делали вид что они — части такелажа. — Отлично! — подвёл итог Широно. — Совсем другое дело. А то я уже испугался, что с вежливым капитаном мы сразу пойдём ко дну. Теперь можно и в трюм, почему нет? Теперь я уже ничего не боюсь. Трюм, кстати, тоже был тот, да не тот. Треть, если не половину трюма отгородили бамбуковыми ширмами, и она пустовала. Ну как пустовала! — туда занесли наши вещи. Помимо багажа на полу лежали три больших тюфяка и пара тюфячков поменьше. На одном из тюфяков высилась стопка одеял. Я прикинул, сколько сюда могли бы загрузить товара, если бы не выделили эту часть для нас, и понял, что владельцу судна мы причинили изрядный убыток. Нет, не причинили. Уверен, в Кагосиме, или где там корабль загружался, владелец в накладе не остался. Князь Сацума богаче сёгуна и правительства; опять же семьсот семьдесят тысяч коку риса годового дохода только с княжества. Похоже, князь разными способами демонстрирует мне своё высочайшее расположение и рассчитывает на ответную преданность. Покупает? Нет, от товара преданности не жди. Да и подчиняюсь я теперь, как старший дознаватель, святому Кэнсё в столице, а как вассал, — великому сёгуну. Князь — умный человек, иные не возглавляют клан Симадзу. Он выказывает расположение, ничего не требуя взамен. Он и потом ничего не потребует. Просто я буду помнить, что он расположен ко мне, и стану действовать соответственно. Стану ли я так действовать? Поглядим. 2 «О, начальник!» Это были лучшие пять дней моей жизни. Почему пять? Ну, три дня мы простояли в укромной бухте острова Окино-Эрабу, к северу от Окинавы. Со встречной джонки нам крикнули, что следует опасаться шторма, движущегося в нашу сторону, и капитан решил не рисковать кораблём, переждав непогоду. — Тайфун? — боязливо спросил я. — Сезон тайфунов, — капитан с презрением плюнул за борт, — начинается летом и заканчивается вместе с осенью. Сейчас конец весны. Пустяки, жалкая буря, и всё. Жалкая буря? Не могу сказать, что он меня успокоил. Забегая вперёд, скажу, что непогоды не было, — как позже выяснилось, шторм прошёл стороной, мимо острова Минами-Дайто, двигаясь на юго-запад и вместо ураганного ветра и ливня, обещанного местными предсказателями, нас накрыло обычным дождём, длившимся не более часа, вот и всё. Дождь мы переждали в гостинице, куда перебрались сразу по прибытии в бухту. Хозяин, непрерывно кланяясь, выделил нам две просторных комнаты на втором этаже — одну для мужчин, другую для женщин. При гостинице имелась вполне приличная харчевня, так что идти в близлежащий городок нам не пришлось. К вечеру первого дня в гостиницу галопом прискакал чиновник по надзору над береговой охраной, назначенный на Окино-Эрабу князем Сацумой. Не знаю, кого, а главное, от кого он здесь охранял, но предусмотрительность его была на высоте. Он привёз нам уйму подарков, по большей части одежду, украшенной знаком журавля. Также в его поклаже лежала дюжина эмблем с журавлём, которые мы вольны были нашить куда угодно по своему разумению. Выяснилось, что без журавля нельзя ступать не только на землю Окинавы, но и на любой обитаемый остров королевства Рюкю. Впрочем, я предполагал это ещё в Акаяме. — Премного благодарен, — сказал я, кланяясь, пока женщины в своей комнате, охая и ахая от восторга, примеряли обновки. — Не стоило беспокоиться. — Стоило! — заверил чиновник. — Мы с дознавателем Широно сохранили «журавлиные» одежды со времени нашего первого визита. Вот, видите? Кроме этого, перед отъездом я зашёл в швейную лавку и заказал два десятка соответствующих эмблем. Швеи точно скопировали образец, какой я им оставил. Одежды моей жены, дочери и сестры вполне соответствуют здешним законам, иначе мы не сошли бы на берег. — О, господин старший дознаватель! О-о-о! Да ваша семья — это же просто клин перелётных журавлей! Восхитившись моей предусмотрительностью, чиновник решительно заявил, что скорее покончит с собой, нежели заберёт подарки обратно. Когда он уехал, выяснилось, что он оплатил наше пребывание в гостинице, а также посещения харчевни, до самого отплытия с острова, когда бы оно ни состоялось. Ран смотрела на меня так, словно увидела впервые. Каори беспрестанно восхищалась своим братом, приписывая мне все подвиги, совершённые от сотворения Равнины Высоких небес. Даже Момико, и та всё время пыталась забраться ко мне на руки. Я испытывал смущение и тревогу. Ещё при гостинице имелся игорный притон, который скрасил скуку Широно. Как и предполагалось, запрет на азартные игры здесь соблюдался примерно так же, как и везде, то есть не соблюдался вообще. Хмурые здоровяки с татуировками на спине и плечах, сидевшие по обе стороны от бросальщика костей, оценили Широно по достоинству — и решили не ссориться с человеком, чья татуировка не уступала их собственным рисункам в оригинальности, даже если этот человек выигрывает чаще обычного. Здоровяки были в одних набедренных повязках, а Широно — голый по пояс, сообразно здешней жаре. То, что служебная татуировка Широно была едва намечена и нуждалась в доработке, лишь усилило уважение здоровяков. Они даже предложили Широно-аники, «старшему благородному брату» [4] , услуги знакомого мастера, и Широно согласился, уединяясь с татуировщиком два дня подряд и предоставляя ему возможность работать по эскизу, сделанному Кента. Всё остальное время Широно жаловался, что спина зудит невыносимо. Брал мастер вполне сносно. Я прикидывал так и этак, и всё же решил отложить своего радужного дракона на потом. Не хватало ещё явиться на Окинаву, страдая от зуда! Но к мастеру заглянул на часок, и он сделал мне рог на драконьей голове. — С вами работал истинный знаток, — сказал он напоследок. Я кивнул. — Умоляю простить мою дерзость, господин, но позвольте мне удовлетворить профессиональное любопытство! Что значит ваш чёрный карп, перебитый в дракона? Игры? Разбой? Поборы с торговцев? У вашего спутника чёрный карп только намечен, как и дракон у вас. Это тоже что-то значит? — Убийства, — честно ответил я. — Насильственная смерть. — О, начальник! — татуировщик пал ниц. — Знакомство с вами — высокая честь для меня. Да, мне следовало привыкать к местным понятиям. Служба Карпа-и-Дракона для них пока что ничего не значила. 3 Лица знакомые и незнакомые Время взбрыкнуло норовистым жеребцом. Меня понесло галопом, чтобы в конце концов вышибить из седла, сбросить на полгода назад, в прошлое. Тот же самый восход: снежные росчерки облаков, розовые лепестки осыпающихся пионов в подбрюшье. Жемчужное сияние на пол-горизонта. Под лучами солнца море вспыхивает пожаром — пурпур и золото, ай, сгорим! Редеет, истончается туман. Из него проступает остров с двумя именами и двойным подданством — великий перекрёсток торговли всех со всеми, место, где пути закона будды Амиды темны и извилисты. Тот самый остров. Тот самый порт. Та самая гавань кишит теми самыми кораблями. — Это китайская джонка, — с видом знатока пояснил я в ответ на изумлённый возглас Каори, глазевшей на непривычное судно, что шло навстречу. И затылком ощутил ехидную улыбку Широно. Даже если лицо моего бывшего слуги оставалось невозмутимым, про себя этот шельмец точно ухмылялся! Похоже, от тэнгу в нём осталось больше, чем я предполагал. С джонки нам помахали рукой, я помахал в ответ. И Каори тоже. И Широно. Ран воздержалась. У неё на руках спала Момико, убаюканная пологой зыбью и утренним бризом. — А это?! — Корабль южных варваров. — А как он называется? — Гайреон . Ну, как-то так. — Какой большой! — Эти варварские названия — ни произнести, ни запомнить! — Сюда приплывают китайцы? — Да. — И южные варвары?! Вот бы их увидеть! — Может, и увидишь. Китайцев — наверняка. И причал тот же самый. Вопреки всему у меня возникла уверенность: на причале нас встретят дзайбан Кабаяма Кюэмон и угрюмые братья Ногути. И что вы думаете?! На причале нас встречали трое. Братья Ногути — неприветливые, суровые, какими я их помнил по первой встрече, — и представительный чиновник: наряд цвета тёмной киновари, золотое шитьё, «воронья шапка»… Я выдохнул. Чиновнику в «вороньей шапке» было лет сорок. Его смоляные волосы цветом не отличались от шапки. И лицо незнакомое. — Приветствую вас во владениях клана Симадзу! Я дзайбан Уваи Таданага. Со мной мои помощники Ногути Сэтору и Ногути Масаши. — Тысяча благодарностей за радушный приём! Это великая честь! Я — Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Со мной дознаватель Барудзироку Широно. Позвольте также представить вам мою жену Ран с нашей дочерью и мою сестру Каори. Цепкий взгляд мазнул по нам лучом потайного фонаря. Наличие эмблем с журавлями дзайбана удовлетворило. — Вижу, вы знаток здешних правил. Превосходно! Он взмахнул рукой: — Прошу на берег. Носильщики и лошади ждут вас. Со стуком упали сходни. Со всем возможным уважением нас пропустили вперёд; следом матросы принялись таскать на причал нашу поклажу. Дзайбан снова взмахнул рукой — и причал заполонили носильщики, только и ждавшие его знака. Четверо несли пузатый паланкин, похожий на плетёную корзину с боковой дверцей и окошками, прикрытыми темно-синими шторками. На шторках, как на волнах, бежали завитки белой пены. Каори не сдержала возглас восхищения: она впервые ездила в паланкине. Ран осталась равнодушной. Моя бдительная супруга не отрывала взгляда от носильщиков, разбиравших багаж, и вид при этом Ран имела столь суровый, что братья Ногути обзавидовались. Лишь убедившись, что её драгоценное ружьё, тщательно завёрнутое в два покрывала и перевязанное витыми шнурами, надёжно прикреплено к шесту для переноски, и ружью ничто не угрожает, Ран соизволила занять место в паланкине. Следом за ней внутрь юркнула Каори. Крепкие парни в полотняных безрукавках и штанах, подкатанных до колен, легко подняли свою ношу. Ну да, женщина, девочка и дитя — для них это не вес. Честно говоря, я думал, Ран и ружьё в паланкин заберёт. Нет, доверила носильщикам. Чудо из чудес! Должно быть, не захотела вызывать досужих слухов и домыслов. Шторка на окошке отдёрнулась — и закрылась снова. Ага, Ран велела Каори вернуть шторку на место: достойным женщинам не подобает глазеть по сторонам. Впрочем, шторка задёрнулась не до конца. В щели блестел любопытный глаз. Открыто глазеть — неприлично. А если незаметно, в щёлочку — тогда ничего. Порт. Толчея. Люди поспешно уступают дорогу. Переулки, чисто подметённый тупичок. Лошади у коновязи. И конюх в пёстром. Кунайо, кто б сомневался! Мой тайный союзник? На сей счёт я не обольщался. Кунайо — мэцукэ , соглядатай из инспекции тайного надзора. Да, в прошлый раз он сообщил куда следует о прегрешениях дзайбана Кабаямы. Но стоит оступиться бедолаге Торюмону Рэйдену, и в правительственную инспекцию немедля уйдёт доклад уже о моих прегрешениях. Служба есть служба. 4 Дом, новый дом Новый дзайбан не стал учинять мне испытаний на предмет заносчивости. Хотелось бы думать — это из-за того, что мой ранг повысился. Формально я был теперь лишь на одну ступеньку ниже самого дзайбана, а фактически никоим образом не подчинялся господину Уваи. Но, скорее всего, господин Уваи по складу характера не был склонен к подобным развлечениям. То, как он организовал встречу, избавив нас от малейших неудобств, говорило само за себя. Дело вместо тысячи слов и сотни улыбок. Хотя и с ним стоит держать ухо востро. Жеребчик подо мной вёл себя смирно. «Хэй-хо! Хэй-хо!», — кричали носильщики, задавая ритм. Поля радовали глаз пышной зеленью, пальмовые рощи на холмах разрослись ещё гуще, черепица на крышах деревенских домов уже не вызывала удивления, как и стена перед проёмом ворот на въезде. Ураганы, тайфуны — помню. Собственно, мы приехали. Все спешились. Ран с Каори выбрались из паланкина. — Жилища для вас готовы. Прошу за мной. Надо же! Господин Уваи решил лично проводить гостей. Невиданная честь! Он сказал: жилища? Во множественном числе?! Мы обогнули центральное здание. Вот и гостевой дом, где мы с Широно жили в прошлый раз. Сюда? Дзайбан прошёл мимо, не замедлив шага. — Ваш дом, Рэйден-сан. Ваш и вашей семьи. — Вот это да! — охнула Каори. Я сам чуть не охнул. Дом был — загляденье. В полтора раза больше нашего жилья в Акаяме, уже после перестройки. Черепичная крыша с загнутыми коньками. Крепкие — сразу видно — стены. Неужто каменные?! Понизу — точно, камень! Окна забраны бамбуковыми шторами. Ещё есть деревянные ставни на случай непогоды — сейчас они были открыты. Веранда шириной в добрых пять сяку [5] . — Сто тысяч благодарностей! — Не спешите благодарить. Зайдите внутрь, осмотритесь. Убедитесь, всё ли вас устраивает. А Масаши покажет господину Барудзироку его дом. Отдельный дом для Широно? Ну да, он теперь дознаватель, а не помощник, ему положено отдельное жилище. Широно не возражал бы остаться с нами, — вон какой домина, места всем хватит! — но не отказываться же?! Он и Масаши смерили друг друга взглядами, как мечи скрестили. Мне даже послышался сухой стук дерева о дерево. Наконец Масаши кивнул и мотнул головой: за мной, мол. Широно углядел носильщика, который нёс его вещи, и жестом велел тому следовать за ним. Ступени веранды едва слышно скрипнули. С тихим шелестом отъехала в сторону входная дверь. Стойка для оружия. Циновка для обуви. Коридор уходит вправо и влево. Три двери. Три комнаты? На бумаге дверных решёток — рисунки: корабль в море, пруд с осокой, лотосами и лягушками, и цветущая ветка сакуры. «Вы, Рэйден-сан, — вспомнил я слова инспектора Куросавы, — напоминаете мне этот корабль». Моя комната? А ветка сакуры — для женщин? Тогда пруд — гостиная? Я угадал. Беглый осмотр показал: в доме есть всё, что может понадобиться его обитателям. Передвижные шкафчики танзу , стеллажи. Низкие столики с углублением в центре. Фонари заправлены маслом. Посуда — хватит на целую армию. Подушки и футоны («Ух ты, какой мягкий!»). Сотня разных мелочей, о которых сразу и не вспомнишь. Даже средство от комаров. Пахнет сосновой хвоей и мандариновыми корками. — Тысяча благодарностей, господин Уваи! Боюсь, я недостоин такого дома. — Шутите? Глава управы Карпа-и-Дракона не должен ни в чём нуждаться. Иначе вместо службы он будет отвлекаться на бытовые пустяки. Кухня общая, это вы уже знаете? — Имел счастье убедиться. Стряпуха у вас — истинная мастерица! — У нас , — поправил меня дзайбан. И одарил едва заметным намёком на улыбку. — Да, разумеется! Умоляю простить мою неудачную оговорку. — Пустое, не стоит извинений. На кухне можно брать готовые блюда, или заказывать, что пожелаете. Я распоряжусь, чтобы вам прислали служанку. Я покосился на Ран. Они с Каори опустились на колени, склонив головы в знак признательности и почтения. Моя жена, как всегда, оказалась права. Прежде чем мы вышли из дома наружу, она шепнула мне на ухо: «Если предложат служанку, откажись. Нам и себя-то нечем будет занять! Я не доверю ребёнка незнакомой женщине! И ещё спроси у него…» — Премного благодарен, но в служанке нет нужды. — Как знаете. Но если всё же понадобится помощь — кликните любого свободного слугу. — Вы очень добры! Позволите вопрос? — Сколько угодно. Выслушав мой вопрос — скорее, просьбу — дзайбан остался невозмутим, не изменившись в лице. — Да, подходящее место найдётся. Я распоряжусь, чтобы его показали вашей жене сегодня же. Если потребуется обустройство, сообщите отдельно. А теперь вы, наверное, желаете помыться с дороги? — Несомненно. Я знаю, где у нас находится баня. — Очень хорошо. Жду вас через час у ворот верхом. Мы приглашены на банкет в замке Сюри. — Банкет? — В честь вашего прибытия и вступления в должность. Глава третья Удачного начала службы! 1 Блюдо, достойное небесных пиров — И как вам королевское гостеприимство, Рэйден-сан? Вопрос был с подковыркой. Мне даже почудилось, что рядом со мной с банкета едет не нынешний дзайбан, а хитроумный господин Кабаяма. Вернее, это я еду рядом с ним, с его милостивого дозволения. — Увы, мне не с чем сравнить. Я никогда не бывал на подобных встречах. В замке нас приняли воистину по-королевски, даже с избытком. — С избытком? — Я имею виду количество блюд. Лишь одному человеку, которого я знаю, было бы под силу справиться со всем угощением! «На банкетах в замке Сюри его угощали по этикету принцев крови, — вспомнился мне рассказ Кабаямы, — одно мясное блюдо, три супа, одна закуска, одно блюдо из овощей, одно блюдо сладостей. Выпивки, впрочем, разрешалось без счёта». Так в замке чествовали сына князя. Ровно так же угощали и нас. Ну дзайбан-то ладно, он — доверенное лицо князя Сацумы, фактического правителя Окинавы. Но я?! — И кому же такое под силу, если не секрет? Господин Уваи был искренне заинтересован. Я прикинул и решил, что нет, не секрет. — Я говорю о Хигаси Куросава, столичном инспекторе службы надзора. Воистину, человек-гора! — Слыхал о нём. Интересные у вас знакомства! — Инспектор Куросава курировал пару дознаний нашей службы. Кстати, о службе, — поспешил я свернуть со скользкой темы. — Мне показалось, принц-регент и советники так и не поняли, что за службу я возглавил, и зачем она нужна. Король на банкете не присутствовал. Его заменял принц-регент с зубодробительным именем Чятан Тёай . Также за столом расположилась четвёрка высших советников-андзи. Великая честь! Была бы величайшая, но все присутствовавшие являлись вассалами князя Сацумы, я же — прямой вассал сёгуна, который в свою очередь господин князя. Рангами принц и советники были куда как выше меня, но их ранги местные, окинавские, а мой… В общем, всё сложно. — Вам не показалось. Их ввели в курс дела лишь в самых общих чертах. Думаю, у них сложилось впечатление, что служба Карпа-и-Дракона — нечто ритуальное, символическое. На Окинаве весьма уважают символы и ритуалы. О да, подумал я. Тут даже банкет — ритуал. Места за столом, сервировка, последовательность и состав блюд оглашение здравиц… Особенно меня впечатлила закуска рафутэ , которую подали перед сладким. Нежнейшие кусочки свинины, тушёной в рыбном бульоне, с васаби и соевым соусом, таяли во рту. Блюдо, достойное небесных пиров моего покровителя, громовержца Рэйдена! Надо будет заказать рафутэ нашей стряпухе. И пусть готовит побольше, для всей семьи. — Благодарю за пояснения. И понимаю причину: на Окинаве до сих пор не сталкивались с фуккацу. Однако Карп-и-Дракон занимается не символами, а реальными делами. Для реальных дел мне понадобятся служащие. Господин Уваи чуть приподнял бровь, обозначая удивление. — К чему вы клоните? Служащих вы можете набрать сами, на ваше усмотрение. Список должностей ждёт вас в здании управы. Ознакомитесь, внесёте изменения, необходимые на ваш взгляд, — и приступайте к найму. — Дело в том, что я хотел бы иметь в своём распоряжении одного конкретного служащего. Он сейчас не здесь, он в Чистой Земле, и является вассалом князя Сацумы. Не соблаговолите ли передать мою нижайшую просьбу князю прислать этого человека в моё распоряжение? Выслушав меня, дзайбан ненадолго задумался. — Хорошо. Я передам вашу просьбу князю. — Премного благодарен! Поверьте, я ценю ваше содействие! — Это мой долг. Если вам нужен конкретный человек, вы его получите. Опомнившись, господин Уваи быстро добавил: — Если, конечно, на то будет воля князя. 2 «Здесь вершатся судьбы Окинавы» В город мы въехали знакомым путём. Однако господин Уваи направил свою лошадь не в порт, а в объезд. Далее ехать по узким улочкам бок о бок с дзайбаном не было никакой возможности. Пришлось отстать, придержав коня и прервав нашу беседу. За мной на вороной кобыле следовал Широно. Он всё это время за нами следовал, — просто молчал, не вмешиваясь в разговор. Я не сомневался, что он всё прекрасно слышал. В порту, который мы огибали, оглушительно грохнуло — видимо, растяпы-грузчики уронили что-то тяжёлое. Штабель досок? Вспомнилось сегодняшнее пробуждение, которое не было для меня чем-то необычным, скорее, наоборот. Ибо проснулся я от грохота ружейного выстрела, как привык просыпаться в Акаяме. * * * Моя дорогая жена не изменила своим привычкам. Под стрельбище Ран выделили пустующий участок возле забора, установив там пяток соломенных чучел в качестве мишеней. Я не сомневался, что очень скоро чучела потребуют замены, а вот забору ничего не грозит: стреляла Ран без промаха. К счастью, на банкете я не слишком налегал на авамори, так что встал вполне бодрым. Едва успел умыться и позавтракать, как явился слуга с сообщением: дзайбан ждёт господ дознавателей, чтобы ехать в город. Я даже не успел толком разобрать и рассмотреть подарки, вручённые мне вчера в замке. Ничего, ещё будет время полюбоваться. * * * Улица, по которой мы ехали, закончилась, выведя нас на площадь. Впереди уходила влево и вправо каменная стена высотой в полтора человеческих роста. Кладка добротная, старая: под сотню лет, наверное! Перед нами располагались ворота: надвратная крыша, проём без створок, известняковая стенка, которую следовало объезжать, чтобы попасть внутрь. Эта, меньшая стена, в отличие от ограды, была тщательно оштукатурена, и на ней красовались два герба клана Симадзу, а между ними — взлетающий журавль в круге. Я поравнялся с господином Уваи. — Здесь, — с внезапной торжественностью произнёс дзайбан, — вершатся судьбы Окинавы и всего королевства Рюкю. Добро пожаловать в дзайбан-бугё, господин старший дознаватель! И знаете что? Я проникся! Двое привратников пали на колени при нашем появлении и дружно гаркнули приветствие. Мы проехали мимо, и моим глазам открылся целый квартал. Город в городе! — Наша главная управа. Дзайбан указал на двухэтажное здание под черепичной крышей цвета запёкшейся крови. Здание впечатляло. Судя по ширине фасада и рядам окон, тут трудилось десятка четыре служащих. В двери входили и выходили люди — как уроженцы Чистой Земли с журавлями на одежде, так и местные. — Управа по делам внешней торговли. Ещё одно двухэтажное здание. Крыша цвета морской волны. Символично, однако: торговля-то через море идёт. — Управа внутренней торговли. Здание поскромнее: один этаж, крыша цвета сосновой хвои. — Управа надзора за портами. Снова два этажа. Черепица цвета корицы. — Налоговая управа… — Земельная управа… Некоторые управы имели собственные огороженные дворы с воротами. Те, что поменьше, обходились без дворов. — Простите моё скудоумие, Таданага-сан, но как все служащие дзайбан-бугё умещаются в загородной усадьбе? Я имею в виду, когда доводится туда переезжать? Тут ведь их — уйма! Дзайбан улыбнулся, что случалось с ним нечасто. — Здесь служат не только наши соотечественники. Большинство низших должностей и часть должностей средних рангов занимают уроженцы Окинавы. Разумеется, тщательно отобранные и заслужившие доверие клана Симадзу. Немыслимая глупость! Стыдитесь, господин старший дознаватель! Мог бы и сам догадаться. Мне ведь тоже предстоит нанимать местных. — Благодарю за пояснения! — А вот и ваша управа. Каменная ограда. Ворота без створок. Над воротами — герб службы Карпа-и-Дракона. На миг я уверился, что каким-то чудом перенёсся обратно в Акаяму! Одноэтажное здание под красной черепичной крышей. Центральный вход, два крыла. Ведущие ко входу ступени. Высокие двери тёмного дерева. Бронзовые кольца сияют на солнце… — Мы сегодня въехали в парадные ворота, — предупредил дзайбан. — Они по большей части для красоты. Не беспокойтесь, вам не придётся всякий раз заезжать с главного входа и тащиться через всю администрацию. Стражников на эти ворота тоже можно не ставить. Для ваших служащих, а также для посетителей, если такие явятся по делам фуккацу, есть отдельные ворота. Они со стороны порта, вернее, портовых складов. Улочка там тихая, безлюдная, никто не побеспокоит. Я потом покажу. Или спросите кого-нибудь, тут все знают, где это. — Да, спасибо. Я моргнул. Здание управы никуда не делось, но отчего-то сделалось меньше. Нет, не сделалось, — это я запоздало оценил его размеры. Точная копия нашей управы в Акаяме, только уменьшенная копия. Крылья здания короче, ступеней меньше… Ага, и нижняя треть стен — каменная, как и везде тут. — Теперь я вас покину, Рэйден-сан. Осматривайтесь, обживайтесь. Не мне вас учить, что делать. Конюшня — вон там. Видите? В городе тоже есть общественные конюшни, но лошадей лучше оставлять здесь. — Я понял. — И последнее. Кроме жилья в загородной усадьбе, вам и дознавателю Барудзироку в постоянное владение выделен дом в городе, недалеко отсюда. Вам не следует всякий раз тратить время на поездки туда-обратно. Два дома? У меня теперь два своих дома?! — Тысяча благодарностей! — выдохнул Широно, опередив меня. — Десять тысяч благодарностей! — Сто тысяч! Хвала князю Сацуме! Я пожалел, что не сказал того же. А повторять за своим подчинённым было неудобно. — Как я уже говорил, — дзайбан был серьёзен, — служащие дзайбан-бугё должны ни в чём не нуждаться для успешного выполнения своих обязанностей. Это один из принципов клана Симадзу, а значит, и мой принцип. Позже зайдите в главную управу, спросите Миякэ Акихиро, распорядителя зданий. Он выделит вам сопровождающего, чтобы показать ваше городское жильё. За домами присматривает прислуга, они в полном порядке. — Не сомневаемся! — Если ваша жена, Рэйден-сан, будет выезжать в город за покупками, она при необходимости тоже может заночевать в городском доме. Но жить там постоянно я бы ей не рекомендовал. — Я вас понял. — Очень хорошо. Удачного начала службы! 3 Преемственность, как она есть Здание управы отличалось от того, что в Акаяме, не только размерами. Строители — настоящие мастера! — очень старались скрыть эту разницу, и у них неплохо получилось. Дерево дверей было тёмным от природы, — специально подбирали! — а не от времени. Бронзовые кольца тщательно начистили, вот только отполировали их не тысячи ладоней, а суконка наёмного работника. Справа от входа — кабинет секретаря. Двери раздвинуты, на столе видны письменные принадлежности и стопка рисовой бумаги. Идеальный порядок. Так и кажется, что из кабинета сейчас выглянет секретарь Окада. Никто не выглянул. Пусто, тихо. Лишь наши с Широно шаги гулко разносятся по зданию, эхом затихая в отдалении. За кабинетом секретаря — приёмная. Лакированные доски пола, циновки для посетителей. Потолок разделён балками, выкрашенными в чёрный цвет, на белые прямоугольники. Две стены украшены росписью — бамбук весной и листва осенью, друг напротив друга. Две другие — чистая штукатурка, ожидающая прихода своих времён года: птиц над летней рекой и снежных шапок на зимних утёсах. Четыре двери: направо — в крыло дознаний, налево — в архив. Через третью дверь вошли мы с Широно. Четвёртая, в дальнем конце приёмной, ведёт в личные апартаменты старшего дознавателя Сэки… Нет! В личные апартаменты старшего дознавателя Рэйдена. Тишина такая, будто я оглох. От этой звенящей тишины Широно, похоже, сделалось неуютно. Нарочито громко топая, он с решимостью истинного героя двинулся к двери, ведущей в крыло дознаний. Заглянул в коридор, не спеша зайти. Я бы тоже заглянул, но широкая спина Широно перекрыла мне весь обзор. — Пять дверей, — сообщила спина. — Пять кабинетов. И уточнила, не пойми зачем: — Если считать по обе стороны. Дома в крыле дознаний кабинетов было одиннадцать. Ну да, зачем здесь столько? Здесь и пяти-то много! — Я займу крайний, — уведомил меня Широно. И затопал прочь по коридору. Можно было не сомневаться, что он займёт дальний кабинет по левой стороне. Именно там в Акаяме располагался мой собственный кабинет. Получив повышение, Широно занимает кабинет своего бывшего начальника? Хотя почему это бывшего? Я по-прежнему его начальник! И я тоже займу кабинет своего бывшего начальника. Преемственность, как она есть. Я развернулся к двери, что вела в приёмную главы управы. И замер на пороге. Ещё один зал — чуть поменьше общей приёмной. В дальней части — помост. Доски покрыты лаком, по краю — чёрная кайма. На помосте — раскладной походный стул. В углу — сложенная ширма. Картина на стене. Она в точности повторяла изображение в приёмной господина Сэки: радужный карп в брызгах и пене упрямо стремился против течения. Без сомнения, Сэки Осаму потратил уйму времени, консультируя распорядителя строительства и художника, чтобы управа в целом, и кабинет начальства в частности, выглядели в точности как в Акаяме. Стоило ли так стараться ради меня, недостойного? Господин Сэки считал, что стоило. Кто я такой, чтобы оспаривать его мнение? К горлу подкатил комок. Понадобилось усилие, чтобы его проглотить. Я глубоко вдохнул, выдохнул. «Торюмон Рэйден! — услышал я, как наяву, сварливый голос Сэки Осаму. — Вы кто? Вы глава службы Карпа-и-Дракона на Окинаве. Нет, во всём королевстве Рюкю! Извольте, чтоб вас, соответствовать!» Я поднялся на помост. Я пересёк его. Я открыл дверь в свой кабинет. Когда-то скромный кабинет младшего дознавателя в конце коридора казался мне пределом мечтаний. Что же говорить о кабинете старшего дознавателя?! Просторно, чисто, строго. Приятный запах свежего дерева. Стол, подушки для меня, циновка для посетителей. Шкафчики и полки для документов и письменных принадлежностей. Письменные принадлежности наличествовали, документов пока не было. Всё необходимое, ничего лишнего. Хотя нет, насчёт документов я ошибся. На столе лежал сложенный веер — прямо хочется заплакать от умиления! — и стопка бумаг. Три бамбуковых футляра со свитками. Что тут у нас? Общее уложение об организации и устройстве государственных служб. Внутреннее уложение по организации службы Карпа-и-Дракона. Наставление по проведению дознаний. Наставление по должному оформлению материалов дознаний. Образцы ведомостей по учёту: служащих управы, зарегистрированных и раскрытых дел, выписанных грамот о фуккацу, получаемого жалования, выдачи служебной одежды, иных предметов и материалов… Иные предметы и материалы? Ладно, успею разобраться. Кроме наставлений и уложений, на столе обнаружилась копии рисунков служебных татуировок — от младшего дознавателя до старшего. Писцам, стражникам и татуировщику управы татуировки не полагались, а секретарь и архивариус имели ранг, приравненный к дознавателям. Рисунки были лишними: перед нашим отплытием Кента успел вручить мне все необходимые эскизы с подробными комментариями и наставлениями. Но это было не важно. Касаясь рисунков и документов, я ощущал тепло и заботу своих сослуживцев и начальства. Острые на язык, скупые на похвалу, замкнутые в себе, поглощённые делами, — акаямские карпы и дракон сумели проявить своё подлинное отношение ко мне, недостойному. Ценю. Честно. Что такое «иные служебные предметы и материалы», мы с Широно вскоре выяснили. В кладовой обнаружились три десятка гербов Карпа-и-Дракона, вышитых на круглых кусках плотной ткани. Но больше всего меня растрогало то, что обнаружилось в помещении архива, куда мы заглянули в последнюю очередь. Что можно найти в архиве управы, которая даже не приступила к работе? Столы? Пустые полки и шкафы? Как же я ошибался! Не меньше трети полок архива заполняли аккуратно разложенные и тщательно рассортированные документы. Копии десятков — нет, сотен дел из Акаямы! Я вспомнил, как архивариус Фудо зачитывал — или цитировал на память! — материалы дознаний, посвящая меня в тонкости будущей службы, пока Кента наносил мне на спину мою первую служебную татуировку. Без сомнения, это писцы под началом Шиничи подготовили по поручению Фудо копии дел для обучения молодых дознавателей. Можно было не сомневаться: тут найдутся как наиболее типичные, так и самые заковыристые дела, какие доводилось расследовать нашей службе в Акаяме. В том числе и с моим участием. Я отчаянно моргал, стараясь не расплакаться от полноты чувств. Это было бы недостойно старшего дознавателя. И всё-таки слёзы текли по моим щекам. Глава четвёртая Две деревни 1 Чай с пузырями Я стоял у дома семейства Нагусику, перед воротами, перекрытыми известняковой стеной от тайфуна, что так удивили меня при первом посещении; стоял и ничего не предпринимал. Забор обветшал. Было видно, что его чинили на скорую руку, пользуясь теми материалами, какие можно взять бесплатно прямо в лесу. Обветшала и крыша дома, хорошо видимая отсюда. Часть черепицы обвалилась, пустые места забили бамбуковой дранкой. Сухой раствор вокруг таких латок выкрошился, лежал кучками белёсой трухи, словно перхоть на волосах неопрятного бродяги. — Окликнуть его, господин? — заискивающе спросил стражник Тиба. — Я могу зайти во двор. Он встал на шаг позади меня, держа под уздцы мою лошадь — рыжего одноглазого мерина, чьи великие достоинства я сумел оценить в первый приезд. Сам Тиба от лошади отказался и всю дорогу бежал развалистой рысцой рядом со мной. — Не надо, — возразил я. — Я сам. Пешую дорогу в деревню через лес я помнил. Другую дорогу, по которой ездили верхом, мне в загородной усадьбе описали так подробно, что я бы тоже не заблудился. Короче, в сопровождении я не нуждался, но когда узнал, что сопутствовать мне рвётся тот самый стражник Тиба, который участвовал в допросе Мунэнобу, а после сбежал от нас с Широно по приказу прежнего дзайбана… О, конечно же, я согласился. По пути Тиба пытался завести со мной незамысловатую беседу. Тысячекратно просил прощения, клялся в верности; заверял, что не мог ослушаться повеления господина Кабаямы, ибо долг самурая — повиновение господину, и посему теперь он, Тода Тиба, даже в пасти тигра ни за что не ослушается моего веления. Я отвечал ему молчанием, изредка — односложными, ничего не значащими восклицаниями. Тибу бросало в пот — надеюсь, в холодный! — и он начинал всё заново. Не то чтобы мне были нужны извинения стражника. И уж конечно я не собирался мстить ему за былые прегрешения. Тиба был прав: приказ есть приказ, даже если второе имя приказу — подлость. Но я теперь кто? Я теперь старший дознаватель. А у старших дознавателей и развлечения свои, соответственные. И дорогу скрасили, и Тиба теперь для меня, если что, в лепёшку расшибётся. — Стой тут, — велел я. — Жди. Без стука я зашёл во двор. — Тинэн-сан! Вы дома? Он выглянул не сразу. За это время я успел отметить, что пучки лекарственных трав больше не висят под карнизами веранды. Вместо них ближе к краям висели три-четыре связки мелкой рыбы, заботливо укутанные от насекомых дешёвой тканью. От рыбы шёл солёный дух, щекочущий ноздри, как бывает при сушке. Вряд ли обитатели дома купили эту рыбу, скорее изловили самостоятельно. Судя по всему, те люди, кто больше года поставлял хозяину дома лекарства, поддерживая легенду о торговце снадобьями, перестали это делать со времени нашего отъезда. За вкопанной доской, об которую ранее чесал кулаки сын хозяина дома, объявились две внушительные поленницы. Поверх них тоже была брошена рваная дерюга. Рядом стояла колода, из неё торчал топор на длинной ручке. — Господин Торюмон? Это честь для меня. Нагусику вышел на веранду. За прошедшее время он изменился. Я бы сказал, изменился, как дом и забор, то есть обветшал. Дело было не в одежде, которую не раз латали и зашивали грубые мужские руки. И не в волосах, заколотых, как и раньше, парой шпилек, — серебряных, но без прежнего золочения. Широкие плечи Нагусику поникли, он сутулился, а глаза утратили былой суровый блеск. Эта черепица упала с крыши, потеряла смысл жизни. В любом случае, он больше не делал вид, будто не понимает языка Чистой Земли, на котором я обратился к нему. — Ваши сыновья дома? — спросил я. Он не удивился вопросу: — Нет, они уплыли на Кэраму за лесом. Как видите, мы торгуем дровами, а тут много не нарубишь. Опять же дрова с Кэрамы твёрдых пород, их быстрее разбирают. Платят гроши, но жить как-то надо? — Это хорошо, — кивнул я. — Что именно? Что дрова с Кэрамы разбирают быстрее? — Хорошо, что вы один в доме. Я бы хотел переговорить с вами без свидетелей. — Прошу, господин старший дознаватель, — он жестом пригласил меня войти. — Я поднесу вам чаю. Ага, уже знает. Тем лучше. В доме было темно и пусто. Ни мебели, ни тюфяков с подушками. Комната, куда мы вошли, могла похвалиться лишь низким столиком, старой железной жаровней да двумя жёсткими циновками. Нагусику вскипятил над жаровней котелок с водой и принялся заваривать чай. Посуда, кстати, тоже знавала лучшие времена. Я впервые видел, чтобы так готовили чай. Нагусику смешал два сорта — один жасминовый, судя по аромату, — и, пока чай настаивался, взбил бамбуковым венчиком отвар жареного, опять же судя по запаху, риса. Разлив чай по чашкам, он увенчал его получившейся пеной и присыпал пудрой раку-ка-сей [6] , достав её из полотняного, завязанного шнурком мешочка. Это заняло время, но я не торопил его, не мешал ни словом, ни действием. Мой внезапный визит был для Нагусику событием скорее пугающим, чем радостным. Следовало дать ему возможность привыкнуть к моему присутствию и собраться с мыслями. — Вот, прошу вас. — Превосходный напиток, — восхитился я, сделав первый глоток. — Как он называется? — Буку-буку, «чай с пузырями». — Вы мастер. — Нет, мастером был мой отец. Его для чайных церемоний приглашали к королю. Я пошёл другим путём. Отцу никогда не нравилась моя страсть к оружию, он считал её вульгарной. Сыновья удались в меня, хотя мне сейчас кажется, что лучше бы они походили на своего деда. Он разговорчив, отметил я. Зла, похоже, не держит. — Тинэн-сан, вы позволите мне говорить со всей прямотой? — Да, — просто ответил он. — Я вижу, что о вас забыли, и забыли осознанно. Вас не вернули на прежнюю службу, потому что после истории с вашей дочерью и княжичем Мунэнобу вы слишком мозолили бы глаза, находясь в королевском замке. Я прав? После недолгой паузы он кивнул. — Вас не наказали, потому что наказание привлекло бы к вам внимание, а этого никто не хотел. Более того, вас не за что было наказывать. Вы в точности выполнили порученное вам, а остальное — не ваша вина. Похоронить в глуши и вас, и память о провалившемся преступном замысле — наилучшее решение, спору нет. Он засмеялся. — Не моя вина, — повторил Нагусику. — Кого это интересует? Виноват всегда тот, кто выполняет приказ, а не тот, кто отдаёт. Я правильно сделал, что захотел встретиться с ним наедине. В присутствии сыновей он бы не был столь откровенным. По той же причине я не взял с собой Широно, а стражника оставил на улице. Поединок. То, что сейчас происходило между нами, можно было назвать одним словом — поединок. Его откровенность обезоруживала, подпускала поближе, на рискованную дистанцию. Впрочем, у меня тоже имелись свои способы совладать с его мастерством. Я пришёл не для дружеской беседы. Я сказал, что в доме было темно? Дверь в комнату осталась открытой, из внешнего коридора проникало достаточно света, чтобы мы не нуждались в фонарях. Лицо Нагусику словно вырубили из камня, это было не лицо, а известняковая стена, какую на Окинаве ставят перед воротами для защиты от ураганных ветров. Следовало сломать эту стену, снести до основания — и только потом зайти в открытые ворота, ступая по обломкам. Во благо, да. Но как же трудно достичь этого блага! Тогда, в лесу, я не победил Нагусику с сыновьями. Ни я, ни Широно, хоть мы и держались неплохо. Его победил Кабаяма-младший, прибежав к нам вопреки приказу деда. Сегодня победа должна остаться за мной, и Нагусику обязан это запомнить, запомнить надолго, — если, конечно, я хочу добиться от него подчинения. — Я собираюсь отдавать вам приказы, — сказал я. 2 «Вы шутите, господин старший дознаватель?» — Я собираюсь отдавать вам приказы. — Вы? Он выпрямился: — На каком основании, позвольте спросить? — На том основании, что я намерен предложить вам службу. Клянусь, он едва не выронил чашку. — Службу?! — Да. Вы уже знаете, что в Нахе учреждена управа Карпа-и-Дракона? Разумеется, он знал. Он назвал меня старшим дознавателем. Но я давал ему время привыкнуть к мысли о службе, сжиться с ней. — Вам нужны дознаватели? — он поднёс чашку к лицу, вдохнул терпкий пар. — Вряд ли я подхожу для такого дела. Я ничего не смыслю в фуккацу. Расстояние между нами стало приемлемым. Настала пора действовать. — Мне не нужны дознаватели, — я тоже понюхал чай. — Вернее, нужны, но вы не тот человек, какой подходит для такой работы. Мне нужен архивариус. И снова он чуть не выронил чашку. Отлично, похвалил я себя. Нагусику пропустил два удара подряд, это большое достижение. — Архивариус?! — Вы оскорблены? Уверяю вас, это нелёгкая и ответственная работа. — Архивариус, — с невыразимым презрением произнёс он. — Ну да, на что я ещё гожусь теперь? Перебирать бумажки — это была мечта всей моей жизни. И тогда я нанёс третий удар. — В Акаяме, — я наклонился вперёд, — там, где я служил раньше, архивариусом служит некий господин Фудо. Случись вам сойтись с ним в рукопашной схватке, я бы поставил на Фудо. На плетях или палках — то же самое. Нагусику долго молчал. — Я согласен, — хрипло бросил он, словно боялся, что ещё миг, и он откажется. — Мои сыновья справятся с дровами и без меня. — Для ваших сыновей у меня тоже есть предложение. На воротах, ведущих в управу, должна стоять стража. Ваши сыновья отлично подойдут для этой работы. — Стража? Нагусику расхохотался: — Кому на Окинаве взбредёт в голову напасть на управу Карпа-и-Дракона? — Никому. Но это традиция. Если к воротам является посетитель, стража выясняет, кто он и зачем пришёл. Далее стража решает, пропустить его дальше или задержать, надо ли доложить о нём секретарю, пока посетитель ждёт у ворот — или пусть идёт в управу и сообщает о себе сам. Также дознаватели и секретарь управы дают страже разные поручения, мелкие и не очень. Ваши сыновья справятся с такими обязанностями? — Полагаю, что да. — Ваше жалованье, ваше и сыновей… — Это не имеет значения, — перебил он меня. — Сейчас мы согласны на любое, что бы вы ни предложили. Да, он сильно изменился. Я надеялся, что прежний Нагусику ещё живёт в этом усталом, измученном опалой и бедностью человеке, и мне удастся вернуть его назад, под свет солнца. — Вы грамотны? — Разумеется. — На двух языках? — На трёх. — Я обязан был спросить. Вам придётся изучить должностные уложения, чтобы в будущем вводить в курс дела младших дознавателей. В архиве есть копии разнообразных дел. Их вы также изучите самым подробным образом, чтобы понимать нюансы фуккацу. Когда происходит необычный случай, старший дознаватель вместе с архивариусом и секретарём собираются на совет. Обсуждают сложившуюся ситуацию, ищут выход из положения. Он оживал на глазах. Даже глаза заблестели! — Вы шутите, господин старший дознаватель? Откуда в местном архиве возьмутся копии дел? Уложения — это я понимаю, но дела? Дело моей дочери было первым на Окинаве! — Я вам говорил про архивариуса Фудо? Я тихо засмеялся. Это было для Нагусику неожиданностью, он напрягся, ожидая продолжения. Если противник напряжён, говаривал сенсей Ясухиро, это уже половина вашей победы. — Так вот, — продолжил я, улыбаясь, — вчера, будучи в Нахе, я заглянул в архив моей управы. Там лежат копии дел, уверяю вас! Копии дел, случившихся в Акаяме лет за десять, а может, больше. Архивариус Фудо очень предусмотрительный человек, и я рассчитываю, что вы не уступите ему ни в чём. — Ну хорошо, копии архива вам прислали из Акаямы… Он был сильный человек. Он ещё сопротивлялся, пытаясь найти брешь в моей обороне. На должность архивариуса Нагусику уже согласился, но пытался уличить меня хоть в чём-то, что принесло бы ему удовлетворение, как удачный удар, попавший в цель. — Младших дознавателей, — он ударил кулаком в ладонь, — вам тоже пришлют из Акаямы? Из Эдо? Киото?! Я подмигнул ему: — Об этом не беспокойтесь. Главное, изучите архив, а младшего дознавателя я вам обеспечу. Он начнёт в должности помощника, а там видно будет. Кстати, однажды, насколько я знаю, вы отказали ему в обучении. Надеюсь, теперь отказа не будет? Нагусику понял не сразу. А когда понял, сдался. — Хотите ещё чаю? — спросил он. — И скажите, как мне следует обращаться к вам? Я поразмыслил. — Когда мы наедине, или с нами кто-то из наших сослуживцев, называйте меня по имени. Поступайте точно так же в присутствии членов моей или вашей семьи. При посторонних, высших или низших, в особенности если мы разговариваем о делах, я для вас господин старший дознаватель. Вы меня поняли, Тинэн-сан? Он кивнул: — Я вас понял, Рэйден-сан. Только и я теперь для вас больше не Нагусику. Хорошо? — Почему? — удивился я. — Моя фамилия Нагусику на языке Чистой Земли звучит как Мияги. Если я служу Карпу-и-Дракону, я — Мияги Тинэн. Так будет правильно, да? — Так будет правильно, господин Мияги, — согласился я. Он набрал в котелок чистой воды, подвесил его над жаровней. — Я договорюсь, — сказал я, ожидая, пока вода закипит, — чтобы вам выделили жильё в Нахе. Когда служащие управы покидают Наху и обитают в загородной усадьбе, вы можете жить здесь, в деревне, или в доме, куда поселили Широно. — Он не будет против? — поинтересовался Нагусику. Нет, Мияги. Мне следовало привыкать. — Не будет, Тинэн-сан. Напротив, он обрадуется. Дом большой, Широно там будет скучно одному. Но когда мы будем заниматься делами в Нахе, вы не сможете каждый день ездить из деревни в город и обратно. Это займёт слишком много времени. И тут ударил он. — У меня есть дом в городе, — Мияги сыпанул в чайник горсть заварки двух сортов. — Он расположен в Сюри, рядом с королевским замком. Сюри считается отдельным городом, но по факту это просто район Нахи. Если наша управа… Наша управа , отметил я. — …если наша управа расположена в пределах дзайбан-бугё, до моего дома там недалеко. Но, к сожалению, я не могу вернуться домой. — Почему?! Проклятье! Я должен был догадаться. У королевского телохранителя должно быть жильё рядом с замком. И, замечу, неплохое жильё. Но почему он не может там поселиться снова? — Мне запретили возвращаться домой, — Мияги развёл руками. — Вы сказали, что обо мне забыли? Забыть много проще, если объект забытья не мозолит глаза высоким чинам, проезжающим из замка в порт. Да и среди горожан нашлись бы такие, кто удивился бы моему затворничеству. Раньше я бóльшую часть времени проводил в замке, понимаете? — Я добьюсь для вас разрешения, — сказал я. — Никто не удивится, если вы вернётесь домой и станете ездить не в замок, а в управу Карпа-и-Дракона. Смену места службы легко спишут на высочайший приказ. — Добьётесь? — Можете не сомневаться. Князь Сацума — умный человек, и в замке Сюри тоже сидят не глупцы. Если кто-то там, — я ткнул пальцем вверх, имея в виду вовсе не потолок комнаты, — хочет утопить в речном иле опасную память о прошлом, то ваша должность архивариуса послужит этой задаче куда лучше вашей опалы. Господин Нагусику забыт, встречайте господина Мияги! Я полез в рукав и достал несколько эмблем со служебными гербами. Бросил их на столик, поверх добавил эмблемы с журавлём, привезённые из Акаямы. — Вот, возьмите. И поделитесь с сыновьями! Нашейте их на одежду, теперь это необходимо. Что там чай, уже готов? Когда вторая порция «чая с пузырями» была нами выпита, я спросил, далеко ли отсюда деревня Кумэмура, назвав Кунинду на языке Чистой Земли. Выяснилось, что недалеко: мне следовало спуститься к порту Нисимура, хорошо видимому с холма, но в порт не заезжать, а двинуться вдоль берега моря на восток, до Больших ворот, отделявших городские кварталы окраины Нахи от собственно Кумэмуры. — Вас сопроводить? — предложил Мияги. Я представил, как он со стражником Тиба бегут наперегонки рядом с моим мерином. Тиба, значит, со стороны зрячего конского глаза, а Мияги — со стороны слепого. Стражник — ладно, но архивариус моей управы, бывший телохранитель короля! — Спасибо, не стоит беспокоиться, — отказался я. 3 Гроб, набитый травой На пути к Кумэмуре росли густые бамбуковые рощи. Я миновал их, разглядывая деревню с высоты седла — и пригорка, с какого спускался вниз. Судя по тому, что я видел, деревня была зажиточная, вполне способная претендовать на звание отдельного города. Двускатные крыши здесь крыли синей, а не красной черепицей, как везде, где я успел побывать, а карнизы ставились прямые, а не загнутые вверх. На воде залива качалась длинная лодка с крытым сооружением посередине — вероятно, хранилищем товара, заготовленного для перевозки. Толстый старик курил на корме, тощий старик стоял на носу, спиной к берегу, и пристально всматривался в морскую зыбь. Что он там видел, осталось для меня загадкой. Край набережной выложили тёсаными камнями. В одном месте, раздвинув камни, рос удивительно кривой можжевельник, который по-хорошему следовало бы срубить, да, видимо, ни у кого не поднялась рука. Когда я въехал в деревню и пустил мерина шагом вдоль набережной, то заметил, что и заборы вокруг домов здесь тоже каменные. Богато живут, однако! Остановившись у лавки, где возле входа был вкопан чёрный флаг с надписью на неизвестном мне языке, я подождал, пока меня догонит Тиба. Ещё возле дома Мияги я велел ему возвращаться в усадьбу. Тиба отказался наотрез, заявив, что скорее умрёт, чем оставит господина в одиночестве. Я не стал упорствовать, позволив ему тащиться следом. Если в результате он сочтёт, что я его простил, — пускай, мне не жалко. — Зайди в лавку, — приказал я. — Спроси у приказчика, где живёт господин Рюсэн. Услуги Тибы не понадобились. Приказчик сам сломя голову вылетел из лавки, прямо под копыта мерина. — Господин! — кричал он, багровый от усердия. — Чего изволите, господин? Есть трубки для курения, превосходный табак! С утра привезли отличный авамори, хотите попробовать? Первая чарка бесплатно, за счёт заведения! Притворяться, будто не знает доступный мне язык, приказчик не стал. Говорил он чисто, без труда, разве что с лёгким кошачьим мяуканьем. — Спасибо, не надо, — отказался я. — Лучше скажи мне, где найти господина Рюсэна. Если я правильно помню, он занимается сбытом бумаги и чернил. Ещё он отвечает за официальную переписку… — Уважаемый тягуси Лю Синь? — перебил меня приказчик. — Ну конечно же! Эй, Лао! Бездельник, проводи господина в дом семейства Лю! Лао, подлец, кому сказано? С двора лавки на гребень каменного забора птицей вспорхнул мальчишка лет семи, в одних холщовых штанах до колен. Взлетел — и спрыгнул вниз, дробно ударив пятками оземь. Я обеспокоился, что он испугает мерина, — не хватало вылететь из седла под хохот случайных зрителей! — но нет, одноглазый гнедой отнёсся к мальчишке с величайшим равнодушием. — Да, господин! — пискнул Лао. — Следуйте за мной! Бежал он так, что мерин едва поспевал за ним, не говоря уже о запыхавшемся Тибе. Вскоре мы остановились у ворот, украшенных резной кровлей, напоминавшей выгнутую спину дракона, покрытую вздыбленной чешуёй. Лао что-то крикнул, из ворот к нам вышла женщина лет пятидесяти в темно-синих одеждах. Правый рукав женщины был перехвачен белой повязкой. Лао что-то пискнул, женщина внимательно посмотрела на нас. — Извольте обождать, почтенный господин, — сказал она, обращаясь ко мне. — Я доложу о вашем прибытии. Женщина ушла и не вернулась. Вместо неё явился сам Рюсэн собственной персоной. Он тоже был в темно-синем, только уже не в халате, а в длиннополой, ниже колен, шёлковой блузе с многочисленными застёжками поперёк груди и живота. Шапка на его голове была цвета грозового неба, а на правой руке белела повязка. За шесть месяцев, прошедшие с нашей встречи, он не изменился, но меж бровями залегла глубокая складка, а на лице лежала тень, ясно заметная даже для невнимательного наблюдателя. Рюсэн был ещё не стар, но тень показывала, каким он станет в старости. — Рэйден-сан! Выставив вперёд сцепленные руки, — кулак правой в ладони левой — он кланялся на ходу. — Вот нечаянная радость! Заходите, мой дом всегда открыт для вас. Я спешился, бросил Тибе поводья, а мальчишке Лао — монетку в десять мои, после чего ответил Рюсэну почтительным поклоном, уперев ладони в бёдра. — Простите, что отвлекаю, — произнёс я извиняющимся тоном. — Но у меня к вам дело, не терпящее отлагательств. Надеюсь, от этого дела мы оба будем в прибыли. — Прибыль, — улыбнулся он, — верховный бог Окинавы. Услужим же ему! Идя по двору, я заметил, что большинство людей, встреченных мною, были в синем, а белые повязки носили решительно все. Из флигеля, который мы миновали по пути к главному строению, нёсся стук колотушки и распевные молитвы на неизвестном мне языке. — Я не вовремя? — спросил я. — Вижу, вы в трауре. Уже было ясно, что я не вовремя. Но я сам загнал себя в тупик, из которого нельзя выбраться просто так, только через соблюдение определённых приличий. — Мы готовимся к похоронам, — без обиняков ответил Рюсэн. Я встал, как вкопанный: — Примите мои глубочайшие соболезнования. Пожалуй, мне лучше заехать в другой раз. Сочувствую вашему горю… — Нет-нет! Он деликатно коснулся моего плеча: — Ни в коем случае! Похороны назначены только через три дня, кроме того… Рюсэн замялся: — Умер мой дядя Лю Фань. Он служил в администрации Кумэмуры, как составитель и толкователь календарей. Вы не поверите, но это почётная и хорошо оплачиваемая должность. Сказать по правде, это его дом. Дядя не имел детей, меня он записал в качестве наследника. Но мы не вполне уверены в факте его смерти. Точнее, мы не знаем, как он умер и где. — Это произошло за морем? Я снова вспомнил историю китайского попрыгунчика. Похоже, она преследовала меня, стоило мне встретиться с Рюсэном. — Нет, это произошло здесь. Около месяца назад дядя поехал в Томари, по делам, и не вернулся домой. В Томари его тоже не видели. Лошадь пришла в Кумэмуру без всадника. Я говорил ему, что ехать не следует, что он стар и болен для дальних поездок верхом. Предлагал вызвать паланкин и носильщиков… Знали бы вы, каким упрямцем был мой дядя! Проще голыми руками вырвать из земли сосну, чем переубедить этого человека. Женщина, встретившая вас у ворот — его жена и моя тётя Минчжу. — Вы искали вашего дядю? — Ещё бы! Прочесали все дороги, спускались к берегу. Опросили возможных свидетелей: ни следа! — Разбойники? — предположил я. — Думаете? — Случается, головорезы прячут тело после ограбления и убийства, чтобы запутать следствие. У меня нет опыта в подобных делах: в Чистой Земле разбойники грабят, но не убивают. Но я слышал, что подобное бывает в землях, где не властен закон будды Амиды. Передо мной стоял не Нагусику, ныне Мияги, насквозь пропитанный духом Чистой Земли. Дядю Рюсэна, чьё настоящее имя я не смог бы произнести без ошибки, уроженца Утины, происхождение которого корнями уходило за море, в почву империи Тюгоку, вполне могли прикончить без фуккацу. Рюсэн пожал плечами: — Разбойники встречаются везде, наши края — не исключение. Допускаю, что вы правы. Также я допускаю, что с дядей случился кратковременный обморок, какие терзали его в последнее время. Он выпал из седла, скатился с обрыва к морю — и истерзанный труп унесло приливом. Поиски длились две недели, после чего мы решили, что пора смириться. Похороним гроб, набитый освящённой травой, на том всё и кончится. Он что-то приказал, обернувшись через плечо, и пояснил, видя вопрос, написанный на моём лице: — Я велел накормить вашего спутника и позаботиться о лошади. Это меньшее, чем я могу расплатиться за свою постыдную ошибку. — Ошибку? — При первой нашей встрече я принял вас за инспектора тайного надзора, о чём и поспешил заявить вам со свойственной мне самоуверенностью. Сейчас, господин старший дознаватель, стыд ест меня поедом. Ага, и он уже знает, отметил я. — Мне остаётся лишь надеяться, — продолжил Рюсэн с лёгкой улыбкой, — что я всё-таки был прав. Управа Карпа-и-Дракона на Утине, даже после единственного фуккацу, будет выполнять скорее декоративные задачи. Она должна была появиться, она появилась. Если бы я хотел заслать сюда глаза и уши тайного надзора, я бы сделал это под видом старшего дознавателя. Как вам такой вариант? — Управа? — переспросил я. — Почему не конюшня? — Конюшня? — Тайный надзор на то и тайный, чтобы быть незаметным. Конюх не привлечёт к себе внимания, не так ли? А старший дознаватель всегда на виду. Я вспомнил инспектора Куросаву, чей облик и поведение полностью опровергали мои рассуждения о незаметности, — и зарёкся делать глубокомысленные выводы. — Нет, конюх не годится, — возразил Рюсэн. — Конюх не вхож в высокие круги. Что он услышит, что увидит в своей конюшне? — Пьесу, — вздохнул я. — Бездарную рукопись. Было видно, что Рюсэн меня не понял, но переспрашивать не захотел. — Пойдёмте в дом, — сказал он. — Что же мы, право, торчим во дворе? Мой стыд уже выше гор, ещё немного, и я сгорю в его пламени. Глава пятая Призрак господина Кабаямы 1 Красота — сущая беда Гостиная была обставлена непривычно. Пол не застелен циновками, а покрыт паркетом — местами деревянным, местами бамбуковым. Шкафы, а также открытые полки, какими были увешаны стены, ломились от книг и свитков. Высокие окна давали достаточно света, чтобы днём не было нужды в светильниках, но между полками тут и там крепились бумажные фонари. Посредине гостиной лежал красный ковёр с узором из неизвестных мне иероглифов, а на ковре стоял высокий стол, инкрустированный перламутром, и стулья без подлокотников, со спинками, копировавшими форму крепления навесных фонарей. — Садитесь, — пригласил Рюсэн. Сидеть было неудобно, вернее, непривычно. Виду я не подал, но проницательный Рюсэн принёс из угла подушку. Я положил её на свой стул, потом снова сел: да, так гораздо лучше. — На таком стуле, — заметил он, — я сделал жене нашу первую дочь. И без подушки, заметьте! — Вы герой, — восхищённо ответил я. — Нет, просто мы очень торопились, — Рюсэн засмеялся. — У вас есть дети? Я кивнул: — Дочь шести месяцев от роду. — Как её сделали вы? Вернее, где? — На полу, лёжа на тюфяке. Перед этим я показывал жене кагато-дзимэ . — Что вы ей показывали?! — Способ удушения путём давления голени на горло. — Мой стул тускнеет, — вздохнул Рюсэн. — Вас не превзойти. В гостиную, кланяясь, мелкими шажками вошли две служанки. Поставив на стол поднос с чайником, чашками и сладостями, они удалились неслышно, как привидения. Рюсэн поднял крышку чайника и с наслаждением вдохнул аромат чая. Я тоже принюхался: пахло дымом, сосновой смолой и вяленой сливой. В последний момент улавливались также нотки корицы. — Возможно, — спросил Рюсэн, — вы предпочитаете более привычные сорта? — Нет-нет, я люблю пробовать новое. — Только скажите, и вам заварят что угодно! — Ваше гостеприимство выше всяческих похвал. — И всё-таки, какой сорт чая вам больше по душе? Я надменно вздёрнул подбородок: — Буку-буку. — Вы знаток, — огорчился Рюсэн. — Вряд ли у меня в доме найдётся кто-нибудь, способный правильно подать «чай с пузырями». Мне нечем вас удивить, признаю своё поражение. Он разлил чай по чашкам. Мы сделали по глотку. Копчёный чай был необычным, но мне он уже начал нравиться. — Вы голодны? — спросил Рюсэн. — Желаете отобедать? — Спасибо, я сыт. Если позволите, я перейду к делу. — Вы приехали по делу? Признаюсь, я удивлён. — Я приехал просить о помощи. — Чем же я могу вам помочь? Я наклонился вперёд: — Мне в управу нужен секретарь. Это ответственная должность, и жалованье хорошее. Я надеялся, вы подскажете мне подходящую кандидатуру. Он не спешил отвечать. Взгляд Рюсэна сделался острым, цепким. Передо мной сидел не радушный хозяин, а чиновник с большим опытом и деловой хваткой. За что он там несёт ответственность? За официальную переписку с Поднебесной и вассальную торговлю? Через эти руки прошло немало секретов, этот рот о многом умолчал. — Почему вы не привезли секретаря с собой? — наконец поинтересовался Рюсэн. — Я имею в виду, на корабле? Там, откуда вы приплыли, никто бы вам не отказал — и никто бы не отказался. Да, опыт и хватка, и знание тонкостей. Он понимал разницу между словами. Власти не отказали бы мне, предложи я в секретари своего кандидата, — и избранный кандидат не отказался бы, предложи я ему должность. Следовало идти напрямик, без околичностей. — Я хочу местного, — сказал я. — Разумно, — согласился Рюсэн. — С секретарём советуются, а приезжий ничего не сумел бы вам подсказать в непривычной ситуации. Кроме того, у местного имеются связи здесь, а не там, где вы жили раньше. И наконец, пристроив в управу друга или родственника, я буду вам должен. Это тоже кое-что значит, правда? Чиновник исчез, вернулся радушный хозяин: — Вам повезло, Рэйден-сан. У меня есть для вас подходящий человек. Он хлопнул в ладоши, вбежал слуга. Приказа я не понял, но слуга вылетел из гостиной, словно пуля из ружья Ран. Мы успели сделать ещё по глотку, я положил в рот крошечное пирожное с кремовой начинкой, и в дверь вошёл молодой человек, одетый точно так же, как Рюсэн, только полы его блузы были существенно короче. Шапки он не носил, зато укладывал волосы в сложную причёску, закалывая её парой бронзовых шпилек. Отметив сходство вошедшего с хозяином дома, — и не только в одежде! — я понял, что в молодости Рюсэн тоже был ослепительным красавцем. — Мой племянник Лю Хо, — представил гостя Рюсэн. — Рюхо, — повторил я. — Хо, это Торюмон Рэйден, — Рюсэн указал в мою сторону. — Старший дознаватель управы Карпа-и-Дракона. Поприветствуй его, как подобает. — Знакомство с вами, — Рюхо низко поклонился мне, — высокая честь для меня. Мои дети и внуки будут гордиться этим. — Хо, как и я, — уведомил меня Рюсэн, — проходил стажировку в Гоцзыцзянь и Кагосиме. С языками у него ещё лучше, чем у меня. Чиновничий ранг тоцудзи — старший переводчик. Когда я начинаю считать языки, какими он владеет, я сбиваюсь со счёта. Не соблаговолите ли озвучить, что входит в обязанности секретаря вашей управы? — Жалованье, — начал я с главного. — Секретарь получает на казённом складе жалованье на всю управу, три раза в год. Составляет ведомости на выплату… — …вывозит с казённого склада на склады перекупщиков, — подхватил Рюхо. — Получает деньги и векселя, составляет ведомости на выплату, выдаёт служащим монеты и бумаги сообразно доле каждого, а также рис, если кто-то хочет взять часть рисом. В то же время секретарь следит за ценами на рынке, чтобы не продешевить. Я прав, господин Торюмон? — Что ещё? — посмеиваясь, спросил Рюсэн. — Секретарь встречает посетителей, — продолжил я. — Опрашивает, выясняет причину, которая привела их в управу. Составляет заявления о подозрении на фуккацу, а также иные заявления, направляет посетителя к соответствующему дознавателю. Собирает протоколы допросов, оформляет дела, привлекая при необходимости архивариуса. — Руководит писцами, — деликатно добавил Рюхо. — Вы служили секретарём? — Да, господин Торюмон. — У кого? — В канцелярии кокайси, господин Торюмон. — Что это? — Гильдия преподавателей общественных и естественных наук. — Больше не служите? — Нет, господин Торюмон. — Почему? — Выгнали, — с нескрываемым удовольствием вмешался Рюсэн. — Хо — позор нашей семьи, вот я и хочу пристроить его к вам, с глаз долой. — За что выгнали? Рюхо молчал. — За красоту, — объяснил Рюсэн. — О, это сущая беда! У главы гильдии есть дочь, едва вошедшая в расцвет молодости. Вы меня понимаете, Рэйден-сан? — Дочь не беременна? — спросил я. — Нет, — ужаснулся Рюхо. — Что вы, я был осторожен! — У меня тоже есть дочь, — уведомил я. — Ещё у меня есть жена и сестра. — Господин Торюмон! — Рюхо готов был разрыдаться. Глаза его покраснели, губы дрожали. — Я выучил этот урок на всю жизнь! Да я к женщинам отныне и близко не подойду! — Зря, — я жестом предложил ему сесть. — К женщинам подходить можно, только делать это надо с умом. Моей дочери шесть месяцев, а жена отлично стреляет из ружья. Убить не убьёт, но кое-что отстрелит с корнем. Итак, продолжим? Кажется, я нашёл секретаря. — Сколько человек проживает в Кумэмуре? — спросил я Рюхо. — Одна тысяча шестьсот девяносто девять, — без запинки откликнулся он. — Госпожа Сяо на днях родит. Если роды пройдут удачно, число округлится до тысячи семисот. — Мальчик или девочка? — Лекари утверждают, что мальчик. Да, я не ошибся. — А если всё-таки убьёт? — вдруг спросил Рюхо. — Что тогда, господин Торюмон? — Кто убьёт? Кого убьёт? — Ну, ваша жена. Ружьё — опасная штука, раз, и я уже труп. — Тогда я выпишу вам грамоту, — я взял второе пирожное. — Станете Ран-второй, моей законной женой, со всеми вытекающими обязанностями. Правда, о должности секретаря тогда придётся забыть. Ужас во взгляде Рюхо позабавил меня. В чине старшего дознавателя есть свои преимущества, да. Господин Сэки, я быстро учусь? Помнится, в своё время вы тоже недурно развлеклись за мой счёт. 2 Суп с лапшой Назад мы оба ехали верхом. Несчастному Тибе оседлали лошадь из конюшни Рюсэна. Я супил брови, делая вид, что очень недоволен таким несвоевременным милосердием; Рюсэн заверял, что аренда лошади его ничуть не обеспокоит, а лошадь позже заберёт кто-нибудь из его слуг или многочисленной родни; Тиба же заверял, что в лошади не нуждается, что он полон сил и готов бежать за моим мерином хоть на край света. Короче, все получили свою порцию удовольствий. В загородной усадьбе, сдав животных на попечение конюха Кунайо, как всегда, пёстрого и болтливого, я заглянул в отведённый мне дом. Ран с Каори ещё вчера успели превратить его в уютное гнёздышко, распаковав наш багаж и разложив вещи, а также переставив мебель в невероятно сложном, только им ведомом порядке. Момико забралась ко мне на руки, щебеча на птичьем языке о каких-то очень важных событиях детской жизни, и мне очень не хотелось говорить то, что я всё-таки сказал. — Завтра я поеду в город, — сказал я, — займусь обустройством управы. Широно возьму с собой. Мы заночуем в городском доме. — Надолго? — спросила понятливая Ран. — Не знаю, как получится. Если выпадет свободный день, вернусь сюда. Приезжать ко мне не надо, это вызовет лишние пересуды. Сама видишь, тут один я с семьёй, остальные — сами по себе. Возможно, потом ты и станешь наезжать в город, жить там какое-то время, но не сейчас, не сразу. Сиди тут на всём готовом, так будет лучше. — Почему? — пискнула Каори. — Почему они без жён? Без детей? — Раз в три года служащие меняются, — объяснил я. — Возвращаются домой, в Кагосиму или откуда они приплыли, к своим семьям. Так заведено господином Симадзу, которому они служат. А я служу великому сёгуну, мне смена не положена. — А почему они меняются? — не сдавалась Каори. — Почему раз в три года? — Чтобы не привыкали к воровству, — мрачно заметила Ран. Говорю же, она у меня понятливая. Подтверждать её слова историей прошлого дзайбана, который, отсидев на должности три срока, решил, что может себе позволить всё, что угодно, я не стал. Каори слишком мала для таких историй, да и Ран не следует посвящать в преступные дела, способные породить далеко идущие последствия. — А вот я, кажется, уже привыкла к воровству, — задумчиво протянула Каори, забирая у меня Момико. — Ну, не к воровству, а к этому… Свободной рукой она махнула куда-то в сторону, очевидно, подразумевая окружающий её рай со слугами, стряпухами и конюхами: — Хорошо, что нам смены нет. Всех пусть сменяют, а нас не надо. Прости меня, Каори. В какой-то миг мне почудился за твоей спиной призрак господина Кабаямы — хитроумного, предприимчивого, ласкового господина Кабаямы, желающего постоянства для себя, а значит, других ждут самые ужасающие перемены во имя этого постоянства. Наверное, призрак господина Кабаямы встаёт за каждым из нас, едва мы хотим удержать мимолётную удачу. Вцепляемся в неё двумя руками, сохраняем любой ценой, платим сперва деньгами, потом достоинством, далее честью, семьёй, долгом, верностью… Ладно. Устал я сегодня, вот меня и понесло. * * * Ужинали мы дома. Суп был вкусный, но непривычный — из свинины, с корицей и имбирём, щедро заправленный густым соевым соусом. Вылавливая палочками лапшу и кусочки мяса, я запивал их жирным бульоном — и отвечал на вопросы женщин, интересовавшихся, как я провёл день. Да, обзавёлся секретарём. Да, ещё архивариусом. И стражниками, куда без них! Ну, Широно — это понятно. Можно приступать к работе. Нет, дела о фуккацу пока что отсутствуют. Появятся ли? Не знаю, видно будет. Когда будет видно? Не знаю, Каори. Может, завтра, может, через год. Может, через десять лет, мрачно подумал я, не желая огорчать девочку. Или через восемьдесят. Я к тому времени упокоюсь на здешнем кладбище, оставив по себе великую славу, как старший дознаватель без дел. Бездельник, то есть. Декоративная управа, на радость князю Сацуме, у которого теперь всё, как у людей, можно не беспокоиться о сохранении лица. Декоративные служащие, на радость сёгуну, верней, первому министру, потому что есть события, которые следует похоронить в забвении, и люди, кого следует наградить сверх всякой меры, отправив на край света. С одной стороны, это хорошо. Нет фуккацу, значит, нет убийств, радоваться надо. С другой стороны… Я так ясно увидел своё надгробье, поросшее мхом и лишайником, поставленное в конце долгой, счастливой, бессмысленной жизни, что суп показался мне прокисшим. — Кто готовил суп? — спросил я. Мне было неважно, кто готовил суп. Я спросил просто так, лишь бы отвлечься от невесёлых мыслей. — Стряпуха, — ответила Ран. — Я смотрела и запоминала. — Я помогала, — обиделась Каори. — Я тёрла имбирь на тёрке и процеживала бульон. Стряпуха сказала, что без меня бы не справилась! Я ещё клала в котелок кусочек тофу … — Ты молодец, — сказал я. 3 Аукцион Мне приснился странный сон. Я стоял на сцене, а служитель в чёрном, словно тень, мелькнул передо мной, дробно стуча подставками деревянных сандалий, и отдёрнул полосатый занавес. Свет фонарей облил меня с ног до головы. Я чувствовал, что лицо моё разукрашено гримом. Не видя самого себя, я знал, что эти линии и пятна двух цветов: бэни , ярко-красный символ справедливости и силы, и цути-гумо , темно-коричневая печать «земляного паука», каким обозначают безжалостного призрака, явившегося за жертвой. Никогда не предполагал, что эти цвета могут сойтись в одном персонаже. На моих одеждах красовались гербы службы Карпа-и-Дракона, а спину кимоно покрыли вышивкой, изображавшей мою татуировку на спине: радужный дракон-единорог. Только на моей настоящей спине татуировка ещё нуждалась в завершении, а швея вполне справилась со своей работой по ткани. Я не знал, что это значит. В зале на плоских подушках, набитых пухом растений, сидели зрители. Множество зрителей, все, с кем я имел дела, касающиеся фуккацу, за эти годы. Я и представить не мог, что их так много. Мой отец, почему-то одетый как женщина, госпожа Йоко с нагинатой, уложенной поперёк бёдер, мельник Тэнси, пророк кириситан из Фукугахамы; Мигеру с лицом, вернувшимся к нему после смерти, убийца Кояма Мичайо, жертва ревности; мстительный дух Кояма Имори, монах-двоедушец Нобу, великий сёгун с мечом в руках, Тира-вторая в кабаньей маске, вечно голодная матушка Котонэ, людоед Кимифуса; ещё, ещё, мужчины, женщины, дети, и у каждого на одежде красовались эмблемы с гербами, которые я не мог разглядеть, как ни старался. Знак Карпа-и-Дракона? В руках зрителей, противореча правилам театрального представления, загорелись масляные лампадки. Огоньки, трепеща на концах фитилей, покрыли лица светлым лаком, сгладили черты, углубили глазницы. Живая плоть превратилась в маски театра Но. Гербы на нарядах! Да, теперь ясно вижу, это вовсе не гербы. Это ценники, как на товаре, выставленном на продажу: кто-то стоил десять рё, кто-то — сотню золотых, великий сёгун — полторы тысячи. Аукцион, понял я. Это не театр — аукцион, вроде рыбного рынка в Акаяме, когда перекупщики выставляют на всеобщее обозрение тунцов-полосатиков, предлагая любителям поспорить за редкую добычу, а я — распорядитель, и сейчас я открою распродажу, продав каждого зрителя за указанную цену, или за большую, если цену повысят в ходе торговли. Но почему я не вижу покупателей? Лампады погасли. Погасли и фонари. Дальше я спал без сновидений, словно мой разум превратился в служителя, одетого во всё чёрное — задёрнул занавес, стуча подставками гэта, и скрылся в кулисах. Глава шестая Нечаянная удача 1 Мечты сбываются — Мияги Дадзай, к вашим услугам! Первый стражник пал на колени, склонил голову: — Рад служить, господин! Благодарю за доверие! — Мияги Сикура, к вашим услугам! — подхватил второй. И тоже пал на колени: — Благодарю за доверие, господин! Я смотрел на них, сыновей Нагусику, отныне Мияги, когда-то сгоравших от желания убить меня вместе с Широно. Похоже, отец провёл с детьми воспитательную беседу, прежде чем отослать к воротам управы. Одежда бедная, но чистая, после тщательной стирки. Эмблемы с журавлями и гербы Карпа-и-Дракона нашиты, как следует. За поясами уже не стальные мечи с остро заточенными лезвиями, а плети, как полагается самураям Чистой Земли. И пара буковых шестов чуть выше человеческого роста, прислонённых к воротным столбам. Глаза красные. Похоже, парни дежурят тут с ночи. Что меня смущает? Ага, вот это. — Почему вы встали на одно колено? А ведь действительно! Встали только на левое колено, упёршись ладонями в землю, согнули спины, опустили головы, но лбом в землю не ткнулись. Что за новшество? — Поднимитесь и объяснитесь! Поднялись. Переглядываются. — Отец учил, — начал Дадзай, — что телохранителям знатных людей во время исполнения своих обязанностей настоятельно рекомендуется… — …вставать не на два колена, — подхватил Сикура, — а на одно. Это не является дерзостью, господин, или нарушением ритуала. — С какой целью это делается? — С одного колена, — Дадзай выпятил грудь, — легче и быстрее кинуться вперёд в случае опасности и закрыть собой господина. Опять же, так сподручнее выхватить оружие и пресечь нападение злоумышленников. — Готовы защищать, господин! — Не извольте гневаться! Я прямо влюбился в них, в обоих сразу. Готовы защищать, ишь ты! Вот здесь, у ворот моей управы, на тихой безлюдной улочке. О, теперь я могу быть спокойным за свою безопасность! — Хвалю, — милостиво уведомил я стражников. — Я не ошибся в вас. Продолжайте стоять в карауле. В дальнейшем при встрече со мной ограничьтесь поклоном, большего я не требую. — Не смеем! — возразил Дадзай. — Это приказ. Опять же, стоя на двух ногах, вам будет ещё легче пресекать покушения злоумышленников на мою беззащитную особу. Пусть один из вас отведёт мою лошадь в конюшню дзайбан-бугё, а потом вернётся к месту службы. И я прошёл, нет, прошествовал вперёд. Широно со мной не было. Он выехал раньше, на рассвете, и сейчас, наверное, уже находился в здании управы. Да, я не ошибся — бывший тэнгу обнаружился в архиве, вместе с бывшим королевским телохранителем. — Доброе утро, Рэйден-сан! — приветствовали они меня. — Тинэн-сан, — обратился я к архивариусу. — Скажите сыновьям, что в ночных дежурствах нет нужды. Во-первых, дежуря круглые сутки напролёт, они вскоре умрут от истощения. Во-вторых, дзайбан уведомил меня, что после заката на всей территории ведомства, включая нашу управу, ходит ночной караул. Держать отдельную стражу у нас нет необходимости. Мияги кивнул: — Разумное и предусмотрительное решение. Опять же, квартальные ворота закрываются на ночь, там стоят городские стражники. — Вот ещё, — я повернулся к Широно. — Нам понадобятся писцы. Нужно составить письмо в замок Сюри, в котором я прошу… э-э… кого я там прошу, Тинэн-сан? — Вы имеете в виду прошение о разрешении, — Мияги понял меня с полуслова, — мне с сыновьями вернуться в наш городской дом? — Да. — Прошение следует доставить в управление Сасунсуба, ведающее делами города Нахи и деревни Кумэмура. Не думаю, что этим пустяком стоит беспокоить министров Сансикан. — Кстати, о писцах… В архив быстрым шагом вошёл Рюхо, мой новый секретарь. Широно с Мияги не удивились его появлению, из чего я сделал вывод, что они уже успели познакомиться. Сегодня секретарь сменил привычную ему блузу на кимоно из полосатой ткани, со всеми полагающимися эмблемами. — Рэйден-сан, неподалёку от управы есть книжная лавка. Её хозяева держат трёх переписчиков, которые чаще бездельничают, чем трудятся. Я договорился с хозяевами, что один из переписчиков будет всегда находиться здесь, в управе. Его жалованье, равное половине казённого, мы станем перечислять хозяевам лавки. — Им хватит половины? — удивился я. — Они даже не торговались? — Хватит, — вмешался Широно. — Я ходил в лавку вместе с Рюхо. Если бы я пробыл там дольше, они согласились бы и на треть. — Не думаю, — Рюхо сдержанно улыбнулся, — что в ближайшее время нам понадобится второй писец. — А если понадобится? — спросил я. — Тогда явится ещё один переписчик, но уже на полном жалованье. Всех трёх нам не отдадут, но я обратился в гильдию писцов, и мне пообещали составить список всех безработных грамотеев, всем сердцем желающих услужить Карпу-и-Дракону. В дальнейшем мы станем пользоваться услугами переписчиков из лавки, что выйдет дешевле, или наймём своих собственных писцов, что будет престижнее, но дороже. Тут уже вам решать, господин. — А что вы скажете о посыльных? Таких, чтобы знали город? — Рядом с нами, — буркнул Широно, уязвлённый моим недоверием, — находится управа по контролю за соблюдением распоряжений и приказов княжества Сацума. Я заглянул к ним, и они любезно согласились предоставить своих посыльных в наше распоряжение. Отдельной платы они не требуют, разве что в отчётах по деятельности нам следует упомянуть их любезность. — Упомянем, — Рюхо сделал себе пометку. — С благодарностью. — Превосходно! — восхитился я. И тайком подумал, что с такими служащими управа вполне может обойтись без старшего дознавателя. Эта шайка прекрасно спелась, зачем им я? Вот, скажем, в Акаяме, — сумели бы мы обойтись без?.. Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! Значит, и здесь не обойдутся. Нанимал-то их на службу кто? А тот, кто нанял, всегда может и уволить со службы, а то и приказать совершить сэппуку. — Ну, вроде всё сделано, — я обвёл взглядом архив, собираясь отправиться в свой кабинет. — Рюхо-сан, вы слышали о прошении? — О жилье архивариуса? Да, Рэйден-сан. Красавчик называл меня то по имени, то просто «господин», колеблясь в выборе правильного обращения и ожидая подсказки от меня. Нет, я не собирался облегчать ему жизнь. — Проследите, чтобы прошение было составлено и отправлено куда следует. В остальном… Служащие, писцы, посыльные. Осталось последнее, но на это я даже не рассчитываю. — На что? — выдохнули все трое. — Широно-сан, — я повернулся к новоиспечённому дознавателю, — нам с вами полагаются слуги. Вы должны это помнить ещё с тех пор, когда были моим слугой. Рюхо и Мияги уставились на Широно. — Помню, — вздохнул Широно. — Я тогда ещё летал. Рюхо и Мияги сочли его слова шуткой. А может, не сочли, потому что рты обоих открылись самым неприличным образом. — Мне полагается слуга-каонай, — объяснил я им. — То есть безликий. Нет, к Широно это не относится, он был тэнгу. И не надо мне переглядываться, я не сошёл с ума! Широно — исключение, а про безликих вы, небось, и слыхом не слыхивали, и видом не видывали. Я вспомнил день, когда впервые увидел лицо Мигеру, — то, что служило ему лицом — и содрогнулся. — И не надо вам их видеть, — закончил я, утирая пот со лба. — Ничего хорошего в этом нет. И вообще, где их тут найдёшь, на Окинаве? — В управе, — сказал Широно. — Где? — В нашей управе. Мой собственный рот открылся самым неприличным образом. — За задним двором есть жилище, — продолжил Широно как ни в чём не бывало, — для тех, кто желает пойти в услужение. Как в Акаяме, только поменьше. Там живёт один каонай. Дзайбан Уваи предупредил меня о нём, пока вы ездили по деревням. Сказал, этот безликий там, наверное, уже недели три сидит, не меньше. Велено его кормить и не трогать. Широно засмеялся: — Он в ведомство явился, просил помощи. Так они не знали, куда его девать! В смысле, чем помочь. Вот и поселили в управе, ждать вашего приезда. Расспрашивать не стали, решили, что пусть лучше вы. Да, конечно. Пусть лучше я. А я-то, дурень, боялся заскучать! — Дзайбан очень радовался, — добавил Широно с подозрительным блеском в глазах. — Просто танцевал от счастья. Сказал, ему в Сацума велели, чтобы мы ни в чём, значит, не нуждались. Он всё устроил в лучшем виде, а безликих в услужение не нашёл. Думал с Кюсю завезти, несмотря на омерзение, а тут такая нечаянная удача… — Удача, — тупо повторил я. — Нечаянная. — Примите наши поздравления, — без особой уверенности произнёс Рюхо, кланяясь. — Я правильно говорю, господин? — Вы стажировались в Кагосиме, — вспомнил я, повернувшись к секретарю. — Вы что, не видели там каонай? — Не видел, — честно ответил он. — Ни одного? — Ни единого. Я всё время посвящал учёбе. 2 «Меня можно убивать?» Всё повторялось. Всё было как в первый раз, много лет назад. Не так уж и много? Ну, не знаю. Я бы эти годы считал один за три. Покинув двор управы, мы свернули налево. Потянулись заборы, глухие и высокие заборы: сюда выходили зады канцелярий дзайбан-бугё. В Акаяме над заборами возвышались сосны, клёны и лиственницы, на Окинаве их сменили лавр, миндаль и неизвестное мне дерево, чьи крупные темно-зеленые листья, похожие на лопасть весла, были покрыты мелкими волосками. Издалека слабым гулом доносился гомон порта. Дойдя до квартальной стены, я, как и предполагалось, увидел калитку, закрашенную извёсткой, — так, чтобы она сливалась с забором, сделавшись незаметной. Сперва я думал постучать, но Широно, обогнав меня, просто толкнул дверь, стянутую железными полосами, и она открылась. Привратника не было. Ага, двор: пустой квадрат. Мелкий гравий на земле. Темно-серый гравий; снежно-белый домик в глубине двора. Каждый наш шаг сопровождался неприятным хрустом, взгляды не отрывались от жилища. — Эй! — крикнул Широно. — Ты там? — Вы его уже видели? — спросил я. Широно пожал плечами: — Нет. Что там видеть? Будто я не знаю, какие они… В таком здании, бок о бок с безликими, он провёл немалое время, ожидая, пока ему не назначат хозяина. Да, он знает. Мало кто так знает, как он. — Вы же сказали: дзайбан уведомил… — Уведомил. Но сюда не водил. Эй, выходи! И Широно грубо добавил: — Иначе за шкирку выволоку! Ещё некоторое время никто не выходил. Похоже, безликий боялся показаться нам на глаза. Потом двери открылись, и во двор вышел Мигеру. Ростом с меня, в плечах шире. Мешковатый балахон, накидка из грубой пеньковой холстины. Верёвка вместо пояса. Под низко надвинутым капюшоном — серая тряпка с прорезями для глаз и безгубого рта, тоже похожего на прорезь. Нет, не Мигеру. Похож, и всё. Но пока я это понял и принял, сердце ударило в галоп. Безликий остановился. Я мог приказать ему подойти поближе, но вместо этого подошёл сам. Мои подчинённые гуськом потянулись следом: Широно уступал мне первенство, Рюхо с Мияги утратили смелость, не зная, что делать и как себя вести. — Рюхо-сан, — сказал я секретарю, не спеша обратиться к каонай, — сделайте себе пометку. Нам понадобятся маски. — Маски, господин? Какие? — В виде головы карпа. Лёгкие, прочные, удобные. Такие, чтобы их можно было носить длительное время. Слуга-каонай на людях носит маску, это его отличительный знак. Так все понимают, что он под защитой службы Карпа-и-Дракона — и его нельзя убивать. — Будет сделано, — откликнулся Рюхо. — А меня можно убивать? — хрипло спросил безликий. Я посмотрел на него: — Да, можно. — Без этого… Без фуккацу? — Да. Ты не знал. — Не знал. Разве я теперь не чистоземелец? — Когда обращаешься ко мне или к кому-то из нас, добавляй «господин». Иначе будешь сурово наказан. — Да, господин. Конечно, господин. — Ты не чистоземелец. Ты каонай. Никто. — Понял, господин. — С тобой можно делать всё, что угодно. Например, я знал самурая, который пробовал на таких, как ты, остроту меча. Он шумно сглотнул. — С другой стороны, — утешил я его, — у меня был слуга, похожий на тебя. Пока ты служишь, тебя не тронут. — Что случилось с вашим слугой, господин? Вы сказали: был. — Он умер, вернув себе лицо. — Он сперва вернул лицо, а потом умер? Или наоборот? — Он сперва умер. Позднее я расскажу тебе, в чём тут дело. — Я могу отказаться от службы, господин? Я сделал шаг к нему: — Можешь. Убирайся со двора, тебя никто не держит. Некоторое время безликий молчал. — Я буду служить, господин, — наконец произнёс он. — Кому я буду служить? Всем вам? Во время разговора его взгляд, утонувший в тряпках, неизменно обращался к Рюхо. Каонай не мог не понимать, кто тут главный, но секретарь, похоже, беспокоил его больше, чем старший дознаватель. Я тоже сделал себе мысленную пометку на этот счёт. — Ты будешь служить мне, — уведомил я безликого. — Если кто-то из служащих управы прикажет тебе что-то, ты выполнишь это, если приказ не войдёт в противоречие с моими приказами — или твоей занятостью у меня на службе. Ты грамотный? — Да, господин. — Очень хорошо. — Почему это хорошо, господин? — Слуга ведёт протоколы допросов. А то, что ты болтлив и задаёшь много вопросов, — это плохо, очень плохо. Я понимаю, ты испуган и не знаешь, что тебя ждёт. Так знай: первый мой допрос коснётся тебя самого. Готовься отвечать, не скрывая ничего. — Отвечать и вести протокол, господин? Он не язвил, нет. Он спрашивал серьёзно. — Протокол буду вести я, — бросил Широно. — И я же побью тебя палкой, если ты не прикусишь язык. 3 Сто лет назад — Твоё имя? — Ху Цзя, господин. — Место рождения? — Фуцзянь, город Сямынь. — Род занятий? — Мебель, господин. У меня три магазина в Сямыни и два в Шаньтоу. Ещё я владею цехами по производству ширм, письменных столов и кроватей. Мои изделия из кедра и красного дерева заслужили добрую славу. — Это всё? — Ещё у меня есть доля в судовладельческой компании, зарегистрированной в порту Сямыня. За моей спиной со стены летели брызги пены. Карп стремился в драконы — против течения, через пороги! — и даже не представлял, дурачина, что его ждёт в конце изнурительного пути. По левую руку от меня шелестел кисточкой Широно, время от времени макая её в тушь. Надо найти татуировщика, вспомнил я. Закончить служебную наколку. Всё было как обычно. И в то же время я не мог избавиться от ощущения, что угодил в кошмарный сон, и если предпринять чудовищное усилие, то можно будет проснуться, забыть, не знать. — Ты богат? — Да. — Знатного рода? — Я бы сказал, из хорошей семьи. — Давно переехал на Окинаву? — Примерно месяц назад. — Законно? — Нет, господин. — Каким образом добрался? — Один из моих кораблей, перевозящий груз кроватей с балдахинами, сперва приплыл на Тайвань, а оттуда — на Утину. Я был на этом корабле, прятался в трюме. Рюхо и Мияги смотрели на безликого во все глаза. Кажется, они до сих пор не могли поверить, что это существо вообще обладает даром речи. Безликий тоже бросал быстрые взгляды на секретаря. Архивариус его интересовал меньше, вернее, совсем не интересовал. Любитель мужчин, подумал я. Увидел нашего красавца и забыл, кто он сейчас. — Ты назвал Окинаву местным названием. Знаешь здешний язык? — Знаю, господин. — Язык Чистой Земли, как я вижу, ты тоже знаешь. — Да, господин. — Откуда такие познания? — Торговля, господин. Торговец с каждым должен говорить на его языке. — Встречался с уроженцами Чистой Земли? Имел с ними дело? — Нет, господин. Ваши земляки не плавают в Фуцзянь. Блокада, господин! — Мне известно про блокаду. Продолжай. — Уроженцы Утины знают язык Чистой Земли наряду со своим родным и наречиями моей родины: путунхуа и юэ . В деловых переговорах они часто перескакивают с одного на другое, не замечая этого. — Ты хотел соответствовать? — Да, господин. Это полезно в деловом отношении. — Сними тряпки. — Я бы не советовал… — Живо! — Слушаюсь, господин. Пока он разматывал тряпки, скрывавшие его новый безобразный облик, я повернулся к Мияги и Рюхо: — Смотрите. Смотрите внимательно и не отворачивайтесь! Тряпки легли на колени каонай. Мияги окаменел, стараясь не отвернуть голову в сторону, хрипло задышал. На шее Рюхо задёргался кадык, секретарь боролся с тошнотой. — Достаточно, — велел я. — Верни тряпки на место. И бросил, обращаясь к Мияги: — Вот что грозило вашей дочери, если бы затея с охотой на кабана удалась. Я не могу гарантировать, что всё бы вышло именно так. Кто даст гарантии, как бы это оценил будда Амида? Но фуккацу, совершённое с корыстными целями, приводит к утрате лица. — В наших действиях не было корысти, — выдохнул Мияги. — Мы выполняли приказ. — Знаю. Потому и говорю, что всё могло закончиться так — или как-то иначе. Сейчас это уже неважно. Но как служащие управы Карпа-и-Дракона, вы должны ясно понимать последствия фуккацу, где была замешана выгода. И снова обратился к безликому: — Фудзи, с какой целью ты прибыл сюда? — Фудзи? — удивился он. — Я не в силах выговорить твоё имя. Теперь ты будешь зваться Фудзи — это самое близкое, что мне доступно. Фудзи, подумал я. Бессмертие. Забавное имя для каонай. — Итак, твоя цель? — Я намеревался приобрести ценный товар. — Какой именно? — Новое тело, господин. Здоровое и молодое. — Ты был стар? Болен? — Болен, господин. Тяжело болен. — И ничего не знал о безликих? О корыстных фуккацу? — Я знал, что убитый возрождается в теле убийцы. Это всё, господин. — Кто предложил тебе фуккацу? — Представитель торгового дома, с которым я имел дела. Он сказал, что на Утине есть люди, способные предложить мне новую жизнь. За деньги, сказал он, такие люди сделают всё. Купят в Чистой Земле добровольца, обеспечив взамен его семью, доставят на Утину, велят ему убить меня, убить быстро и безболезненно, — и я снова стану здоровым. Мигеру, мысленно произнёс я. Где бы ты ни был, ты слышишь это, Мигеру? Всё повторяется. Только ты действовал без посредников. — Как ты собирался вернуться домой? — Я оставил жене все необходимые бумаги, господин. Это был документ об усыновлении на имя, которое я вписал бы по возвращении. Документ о моей смерти был составлен заранее и подписан знакомым лекарем. Документ о моём захоронении на семейном кладбище также был оформлен должным образом. При необходимости могила появилась бы в течение дня. Приёмному сыну я завещал всё моё имущество, движимое и недвижимое, включая денежные сбережения… Бедный дуралей, думал я, слушая его. Ну хорошо, богатый дуралей. Тебя поманили сказкой, и ты поверил, из процветающего торговца превратившись в наивного ребёнка, очарованного призраком бессмертия. На краю могилы во что только не поверишь! Ладно, там, откуда ты родом, Чистая Земля с её фуккацу за сто лет превратилась в легенду. Подробности стёрлись, правила остались невыученными. То, что ты вёл дела с Окинавой, которая тоже, как ни крути, отчасти Чистая Земля, ничего не меняло. Здесь мало что знают о фуккацу — и о том, что делает корысть с перерожденцами. Остров торгашей? Нашлись умники, надумали учредить торговлю запретным. До их чутких ушей дошли слухи о первом перерождении, случившемся на Окинаве за всё время существования острова; умники почесали в затылках — и решили, что этот товар не хуже, а то и лучше любого другого. Почему нет?! Могу представить выражение их лиц, когда дело было сделано, — и они вдруг увидели твоё лицо, несчастный Фудзи, верней, то, что с ним произошло. А я? Моё собственное лицо? Что выражает оно сейчас?! Торюмон Рэйден, тебя забросили не на край света, и даже не на границу двух миров. Тебя отправили в глубокое прошлое, на сто лет назад, когда закон будды Амиды ещё только делал первые шаги по островам в море, и последствия каждого шага не были детально описаны в архивных свитках и уложениях. Нет, они оставались загадкой, пока не становились реальностью, и проверялись на ощупь, вприглядку, на горьком, позорном, убийственном опыте. 4 «Я хотел жить, господин» — Хорошо, ты подготовился к возвращению, — прервал я безликого. — Потом случилось фуккацу… Кстати, как тебя убили? — Отравили, господин. — Быстро и безболезненно? — Да, господин. Они сдержали обещание. — Кто они? Как выглядели? — Не знаю, господин. Из порта меня доставили в чей-то дом: в закрытом паланкине, чтобы я не запомнил дороги. Во время отравления я видел парня, чьё тело сейчас занимаю, и ещё одного человека. Толстый, лысый, лет пятидесяти. Больше он мне ничем не запомнился. — И всё? — Ещё двое слуг или подручных, сложением похожих на борцов. Они встретили меня в порту. Позже они охраняли меня в дальних покоях. Следили, чтобы я не сбежал. Моё лицо начало меняться к вечеру первого дня после отравления. Точнее, к вечеру изменения стали хорошо заметны. Лысый толстяк очень испугался, велел запереть меня и охранять. — Да, мне это известно. Изменения начались в первый день и закончились на третий. Я сказал это для Рюхо и Мияги. Пусть знают. — Вам известно, что произошло со мной? — каонай вскочил. — Так почему же… — Сядь! — приказал я. — Ты не первый безликий, с кем я имею дело. Что-нибудь ещё запомнил? Он сел: — На спине и плечах слуг были цветные татуировки. Охраняя меня, они часто дежурили раздетыми. Было жарко, господин. — Татуировки? — Дракон, тигры. Огненная птица. Волны моря. Каонай задумался, вспоминая: — Распустившийся пион. Какая-то рыба… Широно не удержался, хихикнул, подлец. — Ты заплатил им вперёд? — спросил я. — Задаток, господин. Остальное они должны были получить у капитана моего корабля, когда судно вновь прибудет в порт Нисимура, а меня доставят на причал. — Капитан был в курсе намеченного фуккацу? — Нет, господин. Он ждал не меня, а моего приёмного сына, которого не знал в лицо. Не знал… Безликий зарыдал, прижав тряпки к лицу. — Что случилось после третьего дня? — я не дал ему выплакаться всласть. — Когда твой толстяк понял, что его замысел провалился? Тебя хотели убить? — Хотели, господин, — рыдания душили его, речь была нечёткой, сбивчивой. — Хотели, но побоялись. — Чего? — Фуккацу, господин. Они не знали, понял я. Не знали, что безликого можно убить безнаказанно. Этому мебельщику повезло. Хотя смерть, возможно, была бы для него наилучшим выходом. — Они решили отвезти меня на остров Сотопанари, — он поднял голову. Взгляд безвеких глаз упёрся в меня. — Я слышал, как они говорили об этом. — Сотопанари? Я посмотрел на Рюхо. — Необитаемый островок, — пояснил секретарь. — К западу от острова Ириомоте. Сплошной лес по склонам горы, и кромка берега. Если там и есть чем питаться, так это яйцами черепах, лягушками и лесными крысами. Думаю, его намеревались уморить голодом. Даже рыбацкие лодки заплывают туда раз в десять лет. — На Сотопанари множество гремучих змей хабу, — мрачно добавил Мияги. — Из таких делают настойку на авамори с мёдом и травами. Настойка полезна для мужской силы. Я пил хабусю , когда решил обзавестись сыновьями. Я содрогнулся. — Укус змеи, — закончил архивариус, щёлкнув пальцами, — очень опасен. Если сразу не принять меры… — Говорю же, хотели его смерти, — закончил Рюхо. — Вы позволите, Рэйден-сан? Я кивнул. Рюхо быстро заговорил — запел, замяукал! — с каонай. Я ничего не понимал, но следил за их беседой с интересом. Лица Фудзи я, к превеликому счастью, не видел, но по позе и жестам безликого ясно читалось, что тот в недоумении, — не понимает, о чём его спрашивают, а может, не знает, зачем его об этом спрашивают. Мияги и Широно тоже слушали: первый — внимательно, второй — равнодушно, прекратив делать записи. — И что это было? — спросил я, когда Рюхо удовлетворился допросом. — Я приказал ему повторить всё, что он сказал про Сямынь, мебель и судовладельческую компанию, — объяснил секретарь. — Он не врёт, он действительно свободно говорит на путунхуа и юэ . Мияги движением руки подтвердил слова секретаря. — Вы делаете успехи, — похвалил я Рюхо. И махнул Фудзи: — Продолжай. Итак, тебя хотели выслать на необитаемый остров. Что было дальше? — Я сбежал, — просто объяснил каонай. — Из дома, где тебя держали? — Нет, по дороге. Меня снова посадили в закрытый паланкин. Нанять носильщиков не решились, паланкин несли двое слуг, о которых я уже говорил. Дойдя до укромной бухты, где их внизу ждала лодка, они не захотели спускаться вниз с грузом на плечах. Мне велели выйти и спускаться самостоятельно. — И ты?.. — Я вышел, поднял камень и ударил слугу, стоявшего ближе ко мне, по голове. Потом я побежал. Это очень хорошее тело, господин! Если надо бить камнем и бежать, лучшего тела не сыскать. Вот с лицом беда, это правда… Он печально засмеялся: — Второй слуга кинулся к первому. У того из головы текла кровь, он стоял на коленях и охал. Когда они опомнились, я был далеко. — И ты явился сюда, в управу? — Не сразу, господин. Сперва я украл в каком-то дворе старую одежду и порвал её на тряпки. Замотал лицо, а уже потом явился в управу, но не сюда, а в центральное здание дзайбан-бугё. Про эту управу я ничего не слышал. Я подумал: где и знают про фуккацу, если не там? — В дзайбан-бугё поняли, что с тобой? — Сразу, господин. Их едва не стошнило при виде меня. Меня немного побили плетями, а после доложили дзайбану. Он велел отвести меня в тот дом, где я ждал вашего прибытия. Меня кормили, больше не били. Мне не на что жаловаться, господин! — Не на что, кроме собственной глупости? — Я хотел жить, господин, — объяснил Фудзи. — Очень хотел. * * * Я приказал Мияги сопроводить безликого туда, где он жил всё это время, а Фудзи отдал приказ ждать, когда будет изготовлена маска для него. После этого он сможет покинуть временное жилище и сопровождать меня в качестве слуги. — Как ты уже говорил, ты грамотный, — сказал я ему при расставании. — Это хорошо. Потому что, как уже говорил я, тебе придётся вести протоколы. Пишешь на языке Чистой Земли? — Да, господин. — Быстро? — Думаю, что да, господин. А это обязательно? — Что, протоколы? — Нет, я о другом. Быть вашим слугой — это обязательно? Я улыбнулся: — Разумеется, нет. У тебя есть выбор. — Какой, господин? — И про это я уже говорил. Ты можешь сию минуту покинуть управу и отправиться, куда тебе будет угодно. Никто не станет тебе препятствовать. — В маске? — Нет, маска полагается только моему слуге. Но ты можешь замотать голову тряпками. У тебя уже есть опыт в такой маскировке. Если эти тряпки сносились, я подарю тебе новые. Думал он недолго. — Я буду честно служить, господин, — сказал Фудзи. Глава седьмая Товар, который нельзя продать 1 Карп на разделочной доске — Превосходная работа! — произнёс за моей спиной грубый голос. — Великолепно, начальник! И другие грубые голоса подхватили: — Да! — Потрясающе! — Красота неописуемая! — А как он держится! Как терпит! — Истинный образец для подражания! — Просим прощения, — торопливо добавил первый грубый голос, — если помешали. Мы без приглашения, но ради благого дела! — Да! — Ради благого! — Умоляем простить! Я и головы не повернул. Во-первых, поворачивать голову было больно. Не хватало только, чтобы у меня слёзы брызнули из глаз! Во-вторых, такое опрометчивое движение могло испортить мою служебную татуировку, над которой прямо сейчас, вооружившись игольчатыми щётками из бамбука и набором едко пахнущих красок, трудился старенький, похожий на сверчка хориси [7] — мастер-резчик. Кстати, о нём. Резчика мне порекомендовал в главной управе распорядитель зданий Миякэ Акихиро, и даже не он сам, а выделенный им сопровождающий. Когда я обратился к Миякэ с просьбой дать адрес дома, отведённого нам для проживания, я заодно спросил, не знает ли распорядитель, где в Нахе можно найти хорошего, опытного, не слишком дорогого татуировщика для служебных надобностей. Миякэ сказал, что краем уха слыхал о таком — и начал усердно чесать в затылке, вспоминая, где обитает резчик. К счастью, сопровождающий, ловкий парнишка в штанах до колен и безрукавке на голое тело, завопил во всё горло, что мастер Гадзёко — это ж всем известно! — живёт возле рыбного рынка Макиси, и вообще, чего мы ждём, идём скорее, а лучше бежим, пока мастер не помер! — Может, сперва домой? — спросил я. — Домой всегда успеем! — отмахнулся парнишка. — За мной, господин! Когда я увидел мастера и по достоинству оценил его возраст, а также хрупкую внешность, я согласился с мнением сопровождающего: надо спешить, пока патриарх ещё жив. Когда же мастер с восторгом, изобличающим знатока, принялся за мою многострадальную спину, время от времени сверяясь с эскизом Кента и прославляя талант громилы из Акаямы, я уверился, что этот мучитель ещё нас всех переживёт. Запах рыбного рынка проникал даже сюда, в дом. Резчика это не смущало, я терпел. Я много чего терпел, запах был не самым тяжёлым испытанием. Вскоре и зазвучали грубые голоса. — Дракон! — восхитился первый. — Власть и мудрость! — Карп! — вмешался второй. — Отвага и стойкость! — О-о! — простонал третий. — Какой глубокомысленный переход! — Отвага принесла власть, а стойкость — мудрость! Резчик не обращал на комментарии внимания, словно оглох. Появление обладателей грубых голосов в своём доме он воспринял с полнейшим равнодушием, достойным монаха школы дзен, из чего я сделал вывод, что эти люди мастеру знакомы, бывали здесь не раз и опасности не представляют. — Что вам надо? — спросил я без особой вежливости. — Кто вы такие? — Начальник! — льстиво откликнулся первый. — Мы принесли подарки! — От кого? — От начальника Канасуку! Все знают начальника Канасуку! — Я не знаю, — сказал я. И пожал бы плечами, если бы мог. — Игорные дома, — уведомил меня резчик, причиняя особенно острую боль между лопатками. — В Нахе, частично в Сюри, а также на ближайших почтовых станциях. Мальчики господина Канасуку — мои постоянные клиенты. Со мной мастер говорил на языке Чистой Земли с той минуты, как я обратился к нему на этом языке. Мальчики начальника Канасуку поступили точно так же, хотя я к ним не обращался. Вне сомнений, они отлично знали, кто я и откуда. Одежду, украшенную журавлём, я снял и аккуратно сложил на лаковый столик в углу комнаты, но это не помешало мальчикам верно оценить ситуацию. В журавлях они не нуждались. — Начальник Канасуку приглашает вас в гости, — объявил первый грубый. — Соблаговолите посетить! Почему нет, подумал я. В Акаяме, да и по всей Чистой Земле игорные дома были запрещены отдельным распоряжением правительства — и процветали во множестве. Закрывали их только в том случае, если начальники, ведавшие азартными играми, забывали делиться с местными властями. Иногда власти даже не утруждали себя закрытием — просто новый, менее жадный начальник сменял старого, отправленного в ссылку вместе со всей семьёй, и дело вновь процветало. Братство, которое открывало повсеместно такие дома, а также поставляло туда бросальщиков костей и охрану, называлось бакуто . Это были бродячие игроки, чаще всего ронины, лишённые хозяина, а значит, и средств к существованию. Они быстро поняли, что к чему, сбились в стаю — и помимо прибыли, какую давала организация игр, занялись ростовщичеством и выбиванием денег из должников. Их цветные татуировки имели дурную славу. Такая слава лишь усиливалась новым названием братства, мало-помалу вытеснявшим прежнее: якудза , то есть «бесполезная вещь». Это был вызов, плевок в лицо всей возможной благопристойности. Слово означало комбинацию «восемь-девять-три», в сумме двадцать, — самую проигрышную в игре ойтё-кабу . Изгои называли себя бесполезными, гордясь презрением к законам общества, и эта надменная гордость рождала в окружающих страх. Правительственные чиновники не ограничивались взятками от бакуто. При необходимости они не гнушались обращаться к ним за помощью. Так, строительные инспектора в Эдо, испытав нехватку рабочих рук во время прокладки дорог и ремонта каменных стен замка, предложили самураю Бандзуйину Тёбэю, одному из главарей бакуто, заняться наймом строителей. Тёбэй, не долго думая, согнал на стройки всех должников, проигравшихся в пух и прах, а их жалованье инспекция передавала тому же Тёбэю в погашение долга и процентов по нему. Отработав долг, вчерашний должник мог продолжить работать — жалованье теперь доставалось ему, за вычетом пятой части, уходившей Тёбэю за услуги по трудоустройству. Позднее Тёбэя, заманив его к себе в гости, прикончил главарь конкурирующей банды Мидзуно Дзюродзаэмон — сперва хорошенько ошпарил в ванне кипятком, а затем велел подручным сперва изрубить Тёбея стальными мечами, но не убивать до конца, и в финале пронзил копьём сердце несчастного. Да, прикончил. У каждого свои странности, и бандиты — не исключение. В итоге душа Дзюродзаэмона сошла в ад, удовлетворённая свершённым насилием, а Бандзуйин Тёбэй воскрес в теле своего убийцы. Он доложил, куда следует, о фуккацу, получил грамоту столичной службы Карпа-и-Дракона на имя Дзюродзаэмона-второго, объединил две банды в одну, подписал новые контракты с правительством и процветал на стезе организованной преступности до глубокой старости, умерев в окружении рыдающих правнуков и хозяев игорных домов. Если верить популярной пьесе театра Кабуки, Дзюродзаэмон-второй часто говаривал про того, чьё тело носил: «Да он изрубил меня, словно карпа на разделочной доске!» 2 Богатство, бесстрашие и слабоумие Образ изрубленного карпа, скажем прямо, не улучшил моего настроения. С другой стороны, вряд ли начальник Канасуку приглашал меня в гости ради жестокого убийства. Как уроженец Окинавы, он, вероятно, мог бы это сделать без фуккацу, но зачем? Самый бездарный — ну хорошо, самый оригинальный драматург не рискнул бы на такой неожиданный поворот сюжета. Если я и был карпом на разделочной доске, то в поварах ходил старый резчик Гадзёко. — Обождите, пока Гадзёко-сан не закончит, — велел я. — Потом отведёте меня к господину Канасуку. — Я сегодня не закончу, — резчик вонзил мне в плечо щётку, изготовленную из чистого адова пламени. — Тут ещё пять-шесть сеансов. Вернётесь домой, снимете повязку и сразу помойтесь тёплой водой. — Бочка, — пообещал первый грубый голос. — В доме начальника Канасуку вас будет ждать целая бочка тёплой воды. — Бочку не надо, — осадил его резчик. — Господин… — Торюмон Рэйден, — напомнил я. — Господин Торюмон, промокните мою работу мягкой влажной тканью. Только осторожно, тереть нельзя! Я дам вам мазь, пусть кто-нибудь смажет вам спину. — Две шкатулки с мазью, — заверил первый грубый. — Три! В доме начальника Канасуку вас ждёт гора мази и нежные усердные служанки, готовые промокать и мазать, сколько понадобится. — Мы знаем! — подпел второй грубый. — Мы тоже ходим к мастеру Гадзёко! — Если появятся отёки, — продолжил резчик, — а они появятся… — Мазь! — вскричали сразу трое. — Дважды в день ваша драгоценная мазь, мастер! И корки не сдирать, мы помним! — Не сдирать и не расчёсывать! — Вот я как-то содрал, дурень… — Я тоже помню, — прервал я их, слыша, что и мой голос огрубел. — Не первый раз делаю. Перестаньте орать у меня над ухом! — Не первый, — подтвердил старик. — Третий, что ли? И сверчок застрекотал, зашёлся мелким дробным смешком. — Ждите на улице, — повторил я. — Потом проводите… И замолчал. Странная мысль посетила меня. — Дракон — власть и мудрость, — вслух повторил я. — Карп — отвага и стойкость! А что значит тигр? — Бесстрашие, начальник! — отозвался первый грубый. — А пион? Распустившийся пион? — Богатство, начальник! — Богатство и успех! — поправил резчик. — Вот же дурачьё! — Начальник, смотрите! Первый грубый голос выбежал вперёд и превратился в кряжистого здоровилу, одетого в полосатое кимоно. Впрочем, кимоно слетело с его плеч, как листья, подхваченные ветром, слетают осенью с дерева, — и верхнее, в полоску, и нижнее, однотонно-коричневое — обнажив мускулистый торс борца. Здоровила выпятил грудь, но его грудь меня не интересовала. Меня интересовало другое: на левой груди мужчины скалился тигр, на правой распускался тёмно-розовый цветок пиона. Всё это происходило на фоне орнамента, выполненного в виде чередования завитков морских волн. Из моря, выполненного чёрной, синей и белой тушью, выглядывали чешуйчатые драконьи кольца. Морды дракона я не видел — полагаю, она была на спине. «Дракон, тигры, — сказал безликий Фудзи, вспоминая татуировки тех, кто держал его в плену. — Волны моря. Распустившийся пион…» — А вот ещё, начальник! Свеженькая! Второй здоровила был точной копией первого. Его пион, тигр и волны ничем не отличались от изображений, какие я уже успел увидеть. И кольца дракона такие же. «Двое слуг или подручных, — сказал безликий Фудзи, — сложением похожих на борцов. Они следили, чтобы я не сбежал…» — А вот ещё, начальник! У меня посмотрите! Третий здоровила. Тигр, пион, волны. Чешуйчатые кольца. — И у меня! Четвёртый здоровила. Пятый. — Придурки, — мрачно заметил мастер Гадзёко, заканчивая мучить меня на сегодня. — Тупые придурки. Никакого воображения! Один сделал, и все хотят точно такую же! Нет, чтобы змею, как защиту от бед! Или решительность в виде хризантемы… Богатство, бесстрашие и слабоумие! — А что накалывают себе люди других начальников? — спросил я. Резчик вздохнул с такой невыносимой печалью, что в другом ответе я не нуждался. След, на который я встал с великой надеждой, немедля завёл меня в тупик. — Ждите на улице! — велел я тиграм и пионам. — Скоро буду! И вновь обратился к резчику: — Гадзёко-сан, мне в управу нужен мастер татуировок. Не согласитесь ли вы на эту должность? Резчик молчал. Думал. — Жалованье вам положат недурное, заверяю вас! Опять же, всё время сидеть в управе вам не понадобится. Если что, я могу направлять моих служащих сюда, в ваш дом. Резчик думал. Молчал. — Нас не слишком много, Гадзёко-сан. И вряд ли в ближайшее время станет сильно больше… — Я в годах, — медленно произнёс старик. — Сейчас я работаю только над теми заказами, какие вызывают у меня интерес. Их мало, очень мало. Но и сил у меня мало! Простите, но я вынужден отказаться. — Жаль, — огорчился я. — Очень жаль. — Но я предложу вам выход из тупика. У меня есть внук. Татуировки, которые вы видели на этих безмозглых тупицах, — его работа. Внук полностью перенял моё искусство. К сожалению, у него помимо достоинств есть один недостаток. — Какой? — Он — внучка. — Не понял? — Внучка, говорю. Ну, девушка, что тут понимать! Не все хотят, чтобы наколку им делала девица. Мне стоило превеликого труда доказать людям начальника Канасуку, а также людям других начальников, что их мужская гордость не пострадает от подобного расклада. Он ещё раз вздохнул: — Внучке тоже пришлось потрудиться. За это время у неё сильно испортился характер. Не думаю, что кто-нибудь возьмёт её замуж. — Я не собираюсь брать её замуж, — прервал я старика. — Я предлагаю ей работу. Что до характера… Резчик управы, где я служил до приезда на Окинаву, был ночным кошмаром в сравнении с мальчиками начальника Канасуку. Видели бы вы его шрамы! — Шрамы? — заинтересовался мастер. — И на лице? — Через левую глазницу. Глаз вытек, там всё заросло диким мясом. — Я бы с ним поработал, — внезапно заявил старик. Взгляд его сверкнул, как у молодого. — Шрам через глазницу, дикое мясо? Там можно наколоть чудесный рисунок! 3 Пион и волны Дом начальника Канасуку располагался в центре города, в квартале Цубойя, где каждая вторая лавка была посудной, а каждая первая мастерская — гончарной. По дороге я узнал, что это самый уважаемый квартал в городе, а вот это самая уважаемая улица, а это самый уважаемый дом — ну, разве что кроме королевского замка Сюри. — Доказательства? — спросил я. — В этом доме живёт начальник Канасуку! — Доказательства убедительны, — согласился я. Здоровилы громогласно восхитились моим острым умом. В дом они не пошли, оставив меня на пороге. Я постучал, услышал любезное приглашение войти, вошёл, разулся — и замер, поскольку дорогу мне преграждала коленопреклонённая служанка в темно-розовом кимоно: юная красавица, похожая на… Ага, на цветок пиона. Богатство, значит, и успех. — Счастлива видеть господина, — прощебетала она. — Прошу следовать за мной. И поднялась без малейших усилий, словно восстав из воды, потекла, поплыла, заструилась по коридору. Оставив плети на стойке для оружия, я двинулся за ней. Если снаружи было видно, что дом выстроен из камня, — к чему я до сих пор не привык на Окинаве! — то внутри меня окружало знакомое с детства дерево. Кипарис и криптомерия стенных панелей, бамбуковые решётки внутренних стен и раздвижных дверей, и конечно же, рисовая, слегка просвечивающая бумага на этих решётках. Я ожидал, что меня проведут в гостиную, но нет, служанка миновала закрытую комнату, которую я опрометчиво счёл гостиной, и свернула направо. — Сюда, господин. Дверь отъехала в сторону. Первым, что я увидел, была бочка с водой. Бочка стояла в углу, над водой поднимался слабый пар. Вторую служанку я увидел не сразу — он припала к полу, награждая меня земным поклоном. — Рада видеть господина, — спела она. — Сегодня у нас счастливый день. — Поднимитесь, прошу вас. — Не смею. — Поднимитесь, я смущён. — Только с вашего разрешения. — Я его уже дал. Второй служанке было лет тридцать, может, больше. Впрочем, она сохранила приятные очертания тела и миловидность лица. Глубокий синий цвет её кимоно, обшитого по краям белой каймой, сразу вызывал в памяти орнамент в виде морских волн. На языке Чистой Земли она говорила без труда, с местной напевностью. Я уже понял, что изменение высоты звука для тех, кто чаще пользуется мяукающей речью империи Тюгоку, значит больше, чем для меня, и порой и вовсе меняет смысл сказанного. Понять-то понял, но не привык. — Раздевайтесь, господин. — Что?! — До пояса. После посещения мастера Гадзёко вам следует умягчить кожу. Так корок будет гораздо меньше. — Я… — Садитесь сюда, пожалуйста. — Нет, я… — Позвольте, я помогу. Будда Амида, оглянись! Меня взяли в плен. Дверь закрылась сама собой. Я стоял, а вот я уже сижу на плоской подушке, и кимоно падает с моих плеч, удерживаемое лишь поясом, шуршащим облаком опускается на колени и бёдра, частью ложится на пол. За ним следует и второе, нижнее кимоно. Голый по пояс, я сижу, а женщины хлопочут вокруг, восхищаясь моим телосложением и работой множества мастеров, украсивших мою тело истинными произведениями искусства. Влажная, мягкая, тёплая ткань со всей возможной деликатностью касается плоти, уязвлённой иглами и раздражённой от краски; ткань ныряет в бочку, стряхивает излишек воды обратно — и вновь приникает ко мне без малейшего трения. Пахнет корой табу-но-ки и алойным деревом шаму , хотя я не вижу, где стоят благовонные палочки. Откидывается крышка шкатулки, украшенной перламутром, в ароматы вплетается резкий запах мази — я знаю этот запах, такую мазь дал мне напоследок резчик Гадзёко! — и нежные пальчики втирают снадобье в многострадальную кожу старшего дознавателя, радующегося, что ему больше никогда не придётся менять старую татуировку на новую, надо лишь немного потерпеть, и теперь это уже навеки; боль уходит, стихает, цветок пиона благоухает с одной стороны, морские волны пенятся с другой стороны, а между ними блаженствует тигр, символ бесстрашия, разомлевший тигр, кто ещё, если не тигр… — Вы позволите вопрос? Это говорят не они. Это говорю я. Знали бы вы, как трудно мне было заговорить! Гору поднять, и то было бы легче! — Всё, что угодно, господин! — А где хозяин дома? Начальник Канасуку присоединится к нам? — Увы, — старшая служанка опускает глаза, трепеща длинными ресницами. — Господин Канасуку в отъезде. — Как? Где? Почему?! — Скоро начнётся сезон дождей, — объясняют морские волны. — Господин Канасуку страдает сухотами, влажный климат в Нахе и без того вреден для него, а в сезон дождей вреден вдвойне. — При болезни кеккаку [8] , — подхватывает пион, — лекари советуют больным в конце весны перебираться в горы, если есть такая возможность. Господин Канасуку сейчас пребывает на горе Дайсэкирин… — …в храме богини Кикоэ-огими. Это на севере острова… — Он вернётся через полтора месяца и сочтёт честью лично… — …оказать вам уважение. — Вы давно служите у начальника Канасуку? — Давно ли? — морские волны задумываются, замедляют движение. — Вот уже двенадцать лет я верно служу господину Канасуку в качестве его жены. Мне хочется утопиться в бочке. Очень хочется. — А я дочь господина Канасуку, — объявляет пион. И уточняет, смеясь: — Не удивляйтесь, господин Торюмон! Я дочь от первого брака. Да. Утопиться. Немедленно. 4 Местная достопримечательность — Умоляю меня простить… — Это мы умоляем простить нас… — Нет, это я нижайше прошу… — Нет, это мы… А за что вас прощать, господин Торюмон? — За недостаток внимательности. За постыдную рассеянность. — И в чём же она проявилась? — Да, в чём?! — Я должен был понять, госпожа Ифа. Понять с первой минуты, не допуская… — Ах, что же вы допустили? Как по нам, вы были само достоинство. — Я… А вас-то за что прощать? — За недостаток гостеприимства, господин Торюмон. За позорную забывчивость. — Да что вы такое говорите! О чём вы забыли? — Мы должны были подать саке прямо к бочке с водой. — Саке? О чём вы, госпожа Тэра? Вот же оно, саке! — Мужчинам нужно саке сразу после татуировки. А мы забыли… — Но мастер Гадзёко, а до того мастер Кента предупреждали, что после татуировки нельзя пить саке! — Конечно же, мастера правы! — Но их предупреждения относятся не к вам, господин Торюмон! — А к кому же? — К тем, кто неумерен в выпивке. — Кто пьёт саке жбанами! — А вы совсем не такой, господин Торюмон! — Мы же видим! — Вы образец умеренности! — Две-три чашечки саке вам совсем не повредят. — Даже пойдут на пользу! — Поверьте, мы знаем! — Разве могли мы предложить вам то, что вам повредит?! Вот же! И кому теперь верить? — Но мы подали саке только сейчас! — Простите нас! — Нет, это вы простите меня… И всё начиналось сначала. Мы уже перешли в гостиную. Здесь всё было устроено, как в Акаяме, да и везде в Чистой Земле, — никакого тебе высокого стола и стульев, только подушки поверх плотных татами и приземистый лаковый столик, уставленный подносами, чашками и мисочками. Да, и бутылочками. Даже стенная ниша, как у нас. И резные статуэтки в нише. Нет, не будда Амида, и не милосердная Каннон, а пара гривастых собак, похожих на львов. Они неприятно напомнили мне вредную пустолайку Кома-ину из истории про китайского попрыгунчика, но вскоре я уже смотрел на них без чёрных мыслей. «И всё равно мне не избавиться от мысли, что она убийца, — сказал про собаку святой Иссэн. — Я не мог больше смотреть на неё и сохранять спокойствие духа». А я вот смотрю, и ничего. — Сиса , — объяснили мне женщины, поймав мой косой взгляд. — Священные звери-покровители, отгоняют зло. У нас они везде, даже на крышах и воротных столбах. — У нас тоже встречаются, — согласился я. — Правда, не на крышах. Женщины сидели напротив меня — чинно, выпрямив спины и сложив руки на коленях. Я тоже поначалу сидел чинно, как на приёме у начальства, но вскоре меня в два нежных голоса уговорили чувствовать себя как дома, и я позволил себе сесть свободно, скрестив ноги. Да что там ноги! Доев кусочки свинины, тушёные с фиолетовым картофелем, морковью и горькой дыней, я в три глотка допил подливу. Не знаю, было здесь принято такое поведение или нет, но удержаться я не сумел. Сопротивляться этим двоим было решительно невозможно. Я тонул в их обходительности, как в открытом море, без надежды на спасение. Мне предложили чувствовать себя как дома, и знаете что? Простите меня, матушка с отцом, прости и ты, Ран! — я чувствовал себя здесь, в жилище отсутствующего начальника Канасуку, свободнее, чем дома. Почему так? Понятия не имею. Это пугало. Надо было что-то делать, и я сделал. Я спросил: — Извините меня за прямоту, но я в недоумении. — Как же так? — воскликнула госпожа Ифа, жена начальника. И всплеснула руками. — Не может быть! — воскликнула госпожа Тара, дочь начальника. И тоже всплеснула руками. — Говорите же, мы слушаем! — воскликнули обе. — Зачем вы меня пригласили? — спросил я. И сел, как подобает при серьёзном разговоре. — Прямота за прямоту, — ни на миг не задумавшись, ответила госпожа Ифа. — Извините, если я перейду границы приличия. Вы знаете, что вы — достопримечательность? — Я?! Хорошо, что в этот момент я ничего не ел и не пил. Иначе подавился бы, клянусь! — Достопримечательность, — подтвердила госпожа Тэра. И не удержалась, хихикнула. — Вы, Рэйден-сан, то, чего у нас никогда не было. А посему тот, кто первым пригласит вас в гости, получит чуть больше уважения, чем те, кто это сделают после него. — Уважение — товар, — поддержала госпожа Ифа. — У кого больше уважения, у того больше возможностей для торговли. Когда вы сделали свой первый визит в дом начальника Канасуку, вы тем самым оказали нам неоценимую услугу. — Прямота за прямоту, — помолчав, повторил я её слова. — Благодарю. Достопримечательность? Так меня ещё не называли. — Кроме того, — продолжила госпожа Ифа, подкладывая мне салата с креветками, водорослями и кунжутным маслом, — вы привезли ещё один товар, помимо уважения. Редкий товар, замечу! — Какой же? Я взял палочками одну креветку, но класть её в рот не спешил. — Фуккацу, — объяснила госпожа Тэра. — Фуккацу? Креветка упала обратно в миску. — Фуккацу, по-вашему, это товар? — Всё в мире — товар, — госпожа Ифа пожала плечами, отчего её грудь приятно колыхнулась. — Всё-всё, будьте уверены. И ваше фуккацу — не исключение. Происшествие, случившееся во время вашего первого появления на острове, уже стало добычей слухов. Понимаю, в слухах есть место домыслам, да и сведения о случившемся были очень уж скупыми… Очень осторожна, вскользь отметил я. Ни одного имени, ни единого факта, ни даже упоминания о конкретном месте, где умер княжич Мунэнобу. Никаких конкретных обстоятельств. Происшествие, появление, слухи. Ни к чему не придерёшься. Такой женой можно гордиться. — Итак, вы привезли товар, — продолжила госпожа Тэра речь мачехи. — Тот, кто первый подружится с вами, будет иметь преимущество в торговле. В качестве аванса помните: если у вас возникнет нехватка средств, зайдите в любой игорный дом, какой есть в Нахе или на окрестных почтовых станциях. Зайдите и сыграйте в кости! — Уверена, вы обязательно выиграете, — госпожа Ифа сверкнула белоснежной улыбкой. Зубы здесь не чернили, как в Чистой Земле. — Я вижу на вашем лбу отблески удачи. — Выигрыш будет за вами, господин Торюмон! — Не сомневайтесь! Я ответил улыбкой, хотя и кривой: — Значит, фуккацу — это товар? — Разумеется! — И как же мы станем его продавать? Кому?! — Неужели будет мало желающих переселиться из старого и больного тела в молодое и здоровое? За такой подарок заплатят любые деньги! — К нам выстроится нескончаемая очередь! — Вы станете богаче короля! Красивые, умные, опытные женщины, подумал я. Должно быть, жестокие, если понадобится. Те, кому подчиняются мальчики начальника Канасуку в отсутствие своего господина. И бесконечно, безгранично наивные! На Окинаве ничего не знают про фуккацу. Слухи о княжиче Мунэнобу, ставшем Тирой-второй, лишь подогрели страстное желание наживы. Редкий товар, ценный товар! Отчего бы не выложить его на прилавок? Пион и волны, вы не первые, кому пришла в голову такая идея. Лысый толстяк, кем бы он ни был, опередил вас, и безликий Фудзи, скучающий в управе, тому живое свидетельство. — Такая торговля — смертный приговор, — сказал я. — Нет, хуже, чем смертный. Того, кто продаст корыстное фуккацу, сошлют на Остров Девяти Смертей. Впрочем, на Окинаве его просто казнят, у вас это вполне возможный приговор. Тот же, кто купит корыстное фуккацу, потеряет лицо. И проклянёт день, когда пошёл на сделку. — Потеряет лицо? — равнодушно повторила госпожа Ифа. — Что значит утратить толику чужого уважения, — смеясь, спросила госпожа Тэра, — в сравнении с продлением жизни? Уважение можно приобрести снова, а жизнь — ни за что! — Это не потеря уважения, — вздохнул я. — Говорю же, это хуже, гораздо хуже. И, прихлёбывая саке, рассказал им про каонай. Всё, что в Чистой Земле известно даже сопливым мальчишкам. Всё-всё, до последней крупинки знаний. Они слушали, не перебивая. — Какой ужас! — воскликнула госпожа Ифа, когда я замолчал. — Какой ужас! — подхватила госпожа Тэра. — Что это за товар, который не продать? И потом, убьёшь такого — и переродишься в жутком безликом теле! Ничего себе! Ага, об этом я забыл упомянуть. — Каонай можно убивать безнаказанно, — возразил я. — Без фуккацу. — Господин Торюмон, вы уверены? — Тэра, ты забываешься! Мачеха погрозила падчерице пальцем: — Ты помнишь, с кем говоришь? — Уверен, — остудил их я. — Я даже знал человека, который убивал безликих просто так, для проверки остроты клинка. — Какой ужас! — воскликнули женщины хором. Память вернула меня на заснеженные улицы Акаямы. Ледяной ветер хлещет наотмашь. Вздрагивает, качается фонарь. Два меча в руках Камбуна, два острых меча. «Вам нравится жить без руки? — спрашивает убийца. — Какую вам оставить, правую или левую?» — О да, — согласился я. — Ужас, не спорю. Львиные собаки в нише уставились на меня круглыми глазами. Гривы их стояли дыбом. Должно быть, сисы , или как их там, обалдели от услышанного. — Хорошо, что у нас не водится этих гадких каонай! — Зачем они нужны, правда? — Например, в услужение, — объяснил я. — Дознавателям вроде меня полагается безликий слуга. — Это вас так наказывают? — ахнула госпожа Тэра. — За что?! — Нет, это их так поощряют. Если безликий будет верно служить, в награду он сможет вернуть себе лицо. Я рассказывал общеизвестное. Никаких тайн, служебных или иных. — Господин Торюмон, вы привезли слугу с собой? Из Чистой Земли? Вот бы хоть одним глазком… — Тэра, опомнись! Что ты говоришь! — Ну интересно же! — Постыдись! Что о тебе подумает господин Торюмон? — Нет, я возьму слугу здесь, — разочаровал я госпожу Тэру, чьи разрумянившиеся щёчки сейчас и впрямь были похожи на два цветка пиона. — Это удивительно, но один-единственный каонай нашёлся и у вас на острове. Он ждёт в управе, в отдельном жилище на задах, за квартальной стеной, и вскоре станет сопровождать меня повсюду. — А можно… — Он будет в маске. Того, что под маской, не увидит никто. — А можно… — Увы, нельзя. Я не прикажу ему снять маску в вашем присутствии. — Значит, в этой комнате всего один товар, — подвела итог госпожа Ифа. — Это вы, господин Торюмон, вернее, то уважение, которое вы оказали нам. Про второй товар лучше забыть и не вспоминать. Хотите ещё саке? — С удовольствием, — ответил я. Глава восьмая Ночной переполох 1 «Исполняем свой долг!» — Господин старший дознаватель! Крик сопровождался громким стуком. — Господин старший… — Вот я сейчас встану, — в темноте спальни заворочались. — Вот я разберусь. И если это не новое явление будды Амиды… Тон Широно не обещал ночному визитёру пирожков со сладкой начинкой. Сегодня мы заночевали в городском доме. Могли лечь и в разных комнатах, благо дом позволял, но по привычке совместных путешествий, где нас не баловали отдельными покоями, легли в одной. Перед сном мы даже толком не переговорили: обоим до смерти хотелось спать. Успеется, решил я, падая на футон. Завтра, всё завтра. Не горит. Оказалось, горит. Только, понимаете, успел сомкнуть глаза — и вот, пожалуйста: «Господин старший дознаватель!» Если Широно накостыляет горлопану по шее, я ничего не буду иметь против. Ещё и от себя добавлю. — Говори, что у тебя?! — долетел от дверей хриплый рык. — Господин старший дознаватель? — Я за него! — Мне велено… — Я дознаватель Барудзироку Широно! Говори! — Мне приказано… — Да говори же, чтоб тебя демоны сожрали! — Я… мне… Управа Карпа-и-Дракона! — Что управа?! — Нападение… — Что-о-о-о?! — Нападение на управу! Есть задержанный! Срочно зовут господина старшего дознавателя! И вас тоже, господин просто дознаватель! Уверен, последнее посыльный — или кто там был — добавил уже от себя. Надо сказать, он угадал: на такой вызов мы поспешим вместе. Нападение на управу Карпа-и-Дракона?! Как такое вообще возможно? Кто посмел?! И главное — с какой целью?! Украсть свитки из архива?! Эмблемы со служебными гербами?! Есть задержанный? Очень хорошо! Он у меня заговорит, он у меня песни петь станет! — Считай, повезло тебе, — буркнул Широно тоном ниже. — Дай сюда фонарь! — Я… — Жди здесь. Мы быстро. При свете конфискованного фонаря мы оделись с такой скоростью, что если бы проводились состязания — кто быстрее облачится спросонья! — мы бы заняли первые места. У входа в дом нас ожидал перепуганный посыльный: смуглый, явно местный коротышка в полотняной куртке, чьи полы он заткнул за пояс, и без штанов. Широно вернул ему фонарь: — Веди. До дзайбан-бугё было недалеко, однако мы плохо ориентировались в мешанине улочек и переулков Нахи, особенно ночью. Проводник был не лишним. — Слушаюсь! На языке Чистой Земли посыльный говорил с гортанным акцентом. И где только его нашли посреди ночи?! — Поторопись! — Да, господин! Посыльный прибавил ходу. Всё уже произошло, твердил я себе. Нападение отбито, иначе и быть не может! Есть задержанный, он никуда не денется. Спешка ни к чему… Что, если я ошибаюсь? Хотелось расспросить посыльного, но я сдержался. На месте всё узнáю из первых рук. Сам посыльный тоже помалкивал от греха подальше, памятуя, с каким радушием встретил его Широно. В памяти всплыли картины ночной резни в Фукугахаме. Пылает храм кириситан, тени мечутся в отсветах пламени. Крики ярости и боли, звон стали, хрипы умирающих, горячая кровь брызжет в лицо… Здесь Окинава, напомнил я себе. Здесь, откликнулся здравый смысл, как и в Фукугахаме, могут убивать без фуккацу. Не все и не всех, но могут. Что, если в дзайбан-бугё мы застанем изрезанные трупы? Горящие развалины на месте новенькой управы?! Я отчаянно замотал головой, будто лошадь, отгоняющая слепней, пытаясь высмотреть зарево пожара — и боясь действительно его увидеть. Нет, кроме редких уличных фонарей и фонаря в руках посыльного никаких других огней видно не было. Улицы дышали спокойствием и долгожданной ночной прохладой. Тени и свет луны мягко перетекали друг в друга, размывали силуэты и контуры, смешиваясь в причудливых сочетаниях. Не таили опасности, звали окунуться, слиться… Что за поэтическая чушь?! Просыпайтесь, старший дознаватель Рэйден! Немедленно! Случилось небывалое и возмутительное, и кто виноват в этом, если не вы? Задыхаясь, я клял себя за преступное небрежение. Это ведь я, я сам приказал Мияги снять сыновей с ночного дежурства на воротах нашей управы. Сказал, что по территории ведомства ходит ночной караул, что держать отдельную стражу нет необходимости… Считай, я открыл двери для дерзких налётчиков! — Господин старший дознаватель! Господин дознаватель! Стражники в главных воротах узнали нас. Посыльный, умный малый, ещё на подходе поднял фонарь повыше на бамбуковом шесте. — Вас ждут в караульном помещении. — Где задержанный? — Он тоже там. Караулка располагалась рядом. Нас ждали не внутри — снаружи. — Дадзай? Сикура? Мой голос сел от изумления: — Что вы здесь делаете?! Вид сыновья Мияги имели потрёпанный, но гордый. Левое плечо Сикуры было перетянуто свежим бинтом. Сквозь ткань проступило чёрное в свете фонарей пятно: кровь. И штанина разорвана, нет, распорота. Нога, кажется, цела. Одежда Дадзая представляла из себя сплошные лохмотья, местами тоже в брызгах крови. Правый глаз бедолаги стремительно заплывал, ниже красовался здоровенный синяк. — Несём службу, господин! — Исполняем свой долг! — Честно! — Со всем рвением! Сверкнули две ослепительные улыбки, не оставив сомнений: выполняют, и наилучшим образом! Главное, оба живы. Оба здесь. — Мы с братом… — Исполняют они, — ехидно заметили из темноты. — Несут они… Пара слепых ворон! Тут пол-управы вынесли бы, пока вы… — Кто там?! Покажись! Я не желал более слушать поношения в адрес моих доблестных стражей. — Я там. И не там, а тут. И после сухого, похожего на кашель хихиканья: — Глаза разуй, начальник. Тень от столба, что поддерживал нависавшую над входом кровлю караулки, раздвоилась. Вторая тень была тоненькой, нескладной. Кто бы это ни был, такой за держаком метлы спрячется! Такой? Такая! — Что ты здесь делаешь?! Назовись! — Это Манци, господин, — сообщил Сикура так, словно это всё объясняло. В голосе его мне почудилась некоторая опаска. — Да, Манци, — согласилась девица. — А делаю я то же, что и все. Служу я здесь, у тебя. Ты же меня и нанял, начальник. И добавила, словно одолжение сделала: — Ну, господин. — Нанял? Тебя?! Клянусь, я впервые её видел! Пигалица с мордочкой хорька, для смеха облачённого в человеческую одежду. Ростом мне до плеча, наряд висит, как на пугале. Птичьи запястья торчат из рукавов; птичьи щиколотки — из штанин. Это, значит, я её нанял — и о ней забыл?! — Я на такие дела не подряжалась, — буркнула Манци. — Требую надбавку! Жестом я осадил Широно, уже сделавшего шаг к мелкой нахалке. — Говори! — приказал я девице. Широно огорчился: ему, вне сомнений, хотелось взять Манци за шиворот. Обиделись и сыновья Мияги: как по ним, докладывать должны были истинные герои, а не это недоразумение. — Говори! — повторил я. Я правильно поступил, господин Сэки? Старший дознаватель не обязан объяснять подчинённым свои решения, какими бы странными они ни казались. 2 Рассказ Манци, или «На нашей улице все от зависти сдохнут!» По дороге к дому деда Манци встретилась удивительная процессия: отряд мальчиков начальника Канасуку едва не лопаясь от важности своей миссии, сопровождал куда-то молодого яматонтю , как называли на Утине уроженцев Ямато — Чистой Земли. Яматонтю привлёк внимание Манци по трём причинам. Во-первых, он был красавчик. Во-вторых, судя по одежде и осанке, — какая-то шишка, и немалая. А в-третьих, кроме знака журавля, у него на кимоно были нашиты забавные гербы. Карп и дракон? Клан? Служба? Что-то вертелось у Манци в голове, связанное с карпом и драконом, но поймать за хвосты ускользающую парочку ей не удавалось. А рисунок хорош! Надо запомнить, пригодится. На Манци ни яматонтю , ни мальчики Канасуку внимания не обратили. Девушка давно привыкла, что её не замечают, пока не взглянут в упор, или пока она не заговорит. А в толпе на улице — вообще никаких шансов. Тоже мне, достопримечательность! Замечают, подсказала очень злая Манци. Когда хотят посмеяться над тобой, так отлично замечают, и даже издали. Манци всегда была злой, она и родилась, должно быть, полной злости. Но когда наружу вылезала не просто злая, а очень злая Манци, происходило всякое разное, о чём потом не хотелось вспоминать. Ну и ладно. Чего там вспоминать? Манци даже имя своё, данное от рождения, забыла. Все забыли, и дед в том числе. Люди с самого детства звали её Манци, оправдывая колючий характер и дерзкий язык, и она привыкла, можно сказать, гордилась [9] . — О, легка на помине! — обрадовался дед, заваривая чай. — А я тебе работу нашёл. Даже лучше! — Лучше, чем что? — Лучше, чем просто работа. Служба! — Вот ещё! — фыркнула Манци. Но всё же поинтересовалась — и чтобы деда не обижать, и из природного любопытства: — Что за служба? — Резчик в управе. — Шутишь, да? Нет такой службы — резчик. Чтобы стать резчиком, и не просто резчиком, а тем, к кому ходят клиенты , Манци и её деду, мастеру Гадзёко, пришлось преодолеть, как говорится, девять порогов и три водопада. А тут — шутка ли? — служба! — У наших — нет. А у яматонтю — есть. — Где? — В управе Карпа-и-Дракона. — Что, правда?! Вспомнился молодой яматонтю с гербами на кимоно. Точно, он! — Ну ты даёшь, дедуля! На нашей улице все от зависти сдохнут! «Не женское дело, не женское дело!» А вот вам всем! И, выспросив у старика все подробности, Манци помчалась в дзайбан-бугё. — Куда? — остановила её стража в главных воротах. — По какому вопросу? — В управу Карпа-и-Дракона! — Зачем? — Служить! — Иди ты! — Сам иди! Меня старший дознаватель нанял! Лично! — Как зовут? — Манци. — Не тебя, дура! Его как зовут? — Торюмон Рэйден! На память Манци не жаловалась, легко удерживая в голове линии сложнейших рисунков. А уж запомнить со слов деда имя и должность нанимателя — тут вообще говорить не о чём. Оттарабанила, как по писаному, и вид при этом имела уверенный и деловитый. Стражники лишь плечами пожали: «Может, свидетельница? Ладно, не наше дело». Ещё одна пара стражников — братья Дадзай и Сикура — встретила её на входе в управу. — К кому? По какому вопросу? — На службу! — Так ты, небось, новый старший дознаватель? Лица братьев расплылись в ухмылках. Намечалась потеха. — Резчик я. — Резчица? — Резчик! Будешь лыбиться, болван, больно сделаю. — Ты? Мне? — Вам служебные татуировки положены? Положены, я знаю. Воткну тебе щётку в задницу, не обрадуешься! Давай, показывай, где мастерская! — Мы тебе что, мальчики на побегушках? — Будете ворота подпирать? То-то начальник обрадуется, когда вернётся! — Чему обрадуется? — тупо переспросил Сикура. Такого напора от наглой мелочи он не ожидал. — Тому, что ворота не упали! Зато мастерская в упадке, всё, что надо, не куплено, резчик зря штаны просиживает — это ничего, так и надо! Главное — ворота на месте! — Ты и вправду резчик? До Дадзая начало понемногу доходить, что веселье отменяется. А если продолжится, так за их счёт. — Нет, богиня Бэндзайтэн! Стражники были местные, утинантю , несмотря на журавлей и служебные гербы. Скажи Манци, что она — внучка старого Гадзёко, и все вопросы отпали бы. Но это — на крайний случай. При всей любви к деду — не важно, кто твой учитель. Важно, кто ты сам! Сама справится. Как всегда. На шум из управы вышел незнакомый яматонтю с деревянным мечом за поясом. Выяснив, в чём дело, он заржал жеребцом, хлопая себя по бёдрам, а потом соизволил-таки проводить Манци в подвал, в смысле, в мастерскую. Неплохо, оценила Манци рабочее место. Одна беда: понадобится много света. Три фонаря, лучше четыре. А это масло, фитили, расходы… — Вот тебе четыре фонаря. Хватит? И точно: один фонарь яматонтю , который представился как дознаватель Барудзироку Широно, зажёг для осмотра подвала, а три других рядком стояли в углу. — За масло не беспокойся: управа оплачивает. — Будут нужны иглы, щётки, краски, — принялась перечислять Манци. Не за свои же покупать? — И вот такая штука! Она ткнула пальцем в герб на груди дознавателя. — Может, тебе ещё и татуировку набить? — ухмыльнулся Широно. — Самую главную, а? Только куда ж тебе набивать? Не девка, одни кости! — Сам колоть будешь? Или обезьян с ворот позовём? Манци подступила к яматонтю : — Раздевайся, живо! — Зачем? — опешил Широно. — Показывай свою! Широно хмыкнул — и обнажился по пояс. — Ой, тут работы… Всю кровь из тебя выпущу, пока сделаю. Контур вижу — ладно, сойдёт. По цветам раскладка есть? — Эскизы есть. С пояснениями мастера. — Откуда у вас в Чистой Земле мастера? Так, недоделки, стыд один. Всё, я пошла. — Куда?! — На закупки. Деньги давай! Манци почесала в затылке: — И герб с карпом и драконом не забудь. Я на службе, мне положено! Нашив герб себе на одежду, — и пусть стража больше не пристаёт! — Манци умчалась в город. Приобретя в знакомой лавке всё самое лучшее, она вернулась в управу, затребовала эскизы и засела их изучать, периодически выбираясь из подвала, чтобы отыскать Широно и ещё раз свериться с наброском на его широкой спине. Замечательная, кстати, спина! По такой работать — одно удовольствие. И у архивариуса спина ничего себе. Узнав, что архивариусу тоже придётся бить карпа, Манци и его спину заранее изучила, прямо в архиве. Спина чистая, заканчивать чужой набросок не придётся. Эскизы, будем честными, хороши, а пояснения — через одно. Вот тут можно сделать не одиночными иглами, а наборной щёткой. А тут — наоборот. Выйдет дольше, зато изящнее. Над эскизами Манци засиделась до ночи. А когда опомнилась и выглянула наружу, вдалеке уже перекликалась ночная стража. Над городом висела луна с отгрызенным краешком. Насмехалась: эй, как теперь домой доберёшься? Квартальные ворота-то заперты. — А никак, — Манци показала луне язык. — Тут заночую. Ещё бы отхожее место отыскать — и завалиться спать до утра. Поиски затянулись. Во дворе управы ничего подходящего не обнаружилось. Выскочив со двора, Манци бегом кинулась вдоль глухих заборов, — сюда выходили зады канцелярий. Шелест листьев над заборами чудился ей форменным издевательством. В квартальной стене нашлась калитка, замазанная извёсткой, — Манци с разбегу проскочила бы мимо, да налетела на калитку плечом, та и открылась. Ещё один двор, усыпанный мелким гравием. Здание без окон. На отхожее место оно никаким боком не походило. Манци огляделась по сторонам, подумывая, не облегчиться ли в углу, пока никто не видит, — и тут, спрыгнув с гребня стены, к зданию скользнули три тени. Облегчения, увы, не предвиделось. 3 Рассказ стражника Мияги Дадзая, или «На помощь!!! Убивают!!!» Во время дежурства на воротах развлечений мало. Сперва явился злобный тайфун по имени Манци. А следом за ним объявились зеркальные близнецы Дадзая и Сикуры — Хаято и Ракудзяку, тоже стражники и, представьте себе, тоже братья! С ними братья Мияги уже успели свести знакомство. — Ночной караул? — переспросил Дадзай, выслушав просьбу Хаято. — Ага! — Подменить на одну ночь? — Всего на одну! И мы вас подменим, если нужно будет! — Ну, это понятно, — важно заявил Сикура. — Услуга за услугу. Дадзай колебался. День на воротах, ночь обхода территории дзайбан-бугё, завтра снова день на воротах — не многовато ли будет? К тому же он был не уверен, что старший дознаватель обрадуется появлению в воротах управы незнакомых стражей, когда придёт время возвращать долг дежурством. — Да разве это труд? — убеждал Хаято. — Гуляй не хочу! Прошлись туда-сюда, вернулись в караулку — сидите, чай пьёте. Можете даже поспать часок, если по очереди. — Тут отродясь ничего не случалось! — поддержал брата Ракудзяку. — Сюда даже вороны не суются! — А вам-то чего приспичило? — всё ещё не сдавался Дадзай. — Девочки, — вздохнул Хаято. — такие, понимаешь, девочки! Мы и задаток за «чайный домик» заплатили, чтобы на всю ночь. А тут бац — дежурство! — Задаток нам не вернут. — Нет, не вернут… — И в другой раз откажут… — Что за мужчина, если слово не держит! Братья Мияги переглянулись. Девочки, значит. В последнее время братьям было не до девочек. Зато теперь, на службе и при жалованьи… — Адреском поделитесь? Именами? — Ну! — Впечатлениями? — Во всех подробностях! — Ладно, уговорили. В беде надо выручать друг друга! — Тысяча благодарностей! За нами не пропадёт! Будьте у караулки в начале Часа Собаки [10] , мы вас старшему представим. Он на ночь не останется, вы не думайте. Двое на главных воротах, а вы на территории. Да, ещё посыльный, на всякий случай. Всё так и вышло. Старший караула придирчиво оглядел братьев и кивнул: приступайте. Показал караульное помещение, ткнул пальцем в рисунок на стене: маршрут обхода. Дадзай сразу приметил стол, жаровню и чайник с чашками. В углу на циновке дремал посыльный. — А это что за решётка? И впрямь, дальнюю часть караулки от пола до потолка перегораживала решётка из толстых дубовых брусьев. Сбоку была дверь — такая низкая, что не согнёшься, не войдёшь. Снаружи дверь запиралась на засов со здоровенным висячим замком. — Клетка для задержанных. — И многих задерживаете? — Ни одного не было. — Так зачем клетка? — Положено иметь! Первый обход прошёл без происшествий. Ущербная луна светила на совесть, между многочисленными управами дзайбан-бугё были проложены аккуратные дорожки — и впрямь, гуляй не хочу! Вернувшись в караулку, братья заварили чаю. Отнесли по чашке стражникам на главных воротах, поболтали о пустяках. — На второй заход? — Идём. Пронзительный вопль застал их возле налоговой управы. Оба подскочили на месте, завертели головами: кто?! что?! откуда?! — Воры!!! — Бандиты!!! И миг спустя: — Пожар!!! — Стража!!! Вопли неслись со стороны управы Карпа-и-Дракона. Женский голос показался Дадзаю знакомым. Братья рванули что есть ног, не разбирая дороги. — На помощь!!! — Убивают!!! Здание управы. Пустое, тёмное. Движение? Никакого движения. Двери плотно закрыты. — Караул!!! — Да где ж вы, бездельники?!! Зады канцелярий. Квартальная стена. Калитка. Заперта? Незаперта! Во дворе, под дикий хруст гравия, с хриплой руганью метались тени. Одна рванула к братьям, братья рванули плети из-за пояса. — Стража! Стоять! — Это я, болваны! Вовремя завопила: братья чуть не угостили Манци плетями. Девица проворно юркнула за их спины, и уже оттуда, громко пыхтя, сообщила: — Бандиты! — Сколько?! — Трое! Дверь ломают! И указала рукой в сторону приземистого строения без окон. Там, как уже знали братья, обитал безликий урод — каонай . — Ночная стража! — Эй, вы! — Стоять на месте! — Шли бы вы, откуда пришли, — грубо ответили братьям. От стены шагнул двуногий бык в короткой куртке. Кроме этой куртки, да ещё набедренной повязки, на быке ничего не было. Он тоже пытался отдышаться: погоня за вёрткой Манци далась ему нелегко. — Мы вас не видели, — поддержали быка из темноты, — вы нас не видели. — Разойдёмся по-хорошему, да? Ещё двое, увидел Дадзай. Стараясь не шуметь, что в данной ситуации утратило всякий смысл, они всё ещё пытались взломать дверь в пристанище каонай. — Не будет по-вашему! — грозно воскликнул Сикура. — Сдавайтесь! И взял обе плети на изготовку. — Плётки?! — расхохотался бык. — Серьёзно?! Он сунул руку за спину. В лунном свете мертвенно блеснуло лезвие мясницкого тесака. — Убью!!! И, размахивая тесаком, в вихре бликов он налетел на братьев. Нет, не налетел. Не долетел. Длинные плети Дадзая и Сикуры хлестнули быка одновременно: крест-накрест по морде, с оттяжкой. Несчастный заорал, выронил тесак. По инерции он пробежал ещё два шага — и малые плети не замедлили вступить в дело. Одна удавкой захлестнула горло, другая обвилась вокруг ноги. Рывок, и вот злодей, хрипя, лежит на земле, а братья навалились, крутят руки назад. Ох и бычара, однако! — Берегись!!! Это Манци. Очень вовремя. Ну, почти. Взломщики спешили на помощь товарищу. Вот теперь да: налетели, прорвались. Братья отступали, отбивались рукоятями плетей, а на них наседали двое громил с малайскими крисами. Волнистые клинки порхали вспугнутыми птицами, клевали, норовили оставить зарубку на память. От таких раны плохие: гноятся, не заживают. Хорошо хоть Дадзай, прежде чем сцепиться со взломщиками, успел огреть лежащего быка рукоятью по затылку. Его нам только не хватало! Острое лезвие вспороло одежду, рассекло кожу. Брызги горячей слюны обожгли щёку. Чужой крик; нет, не чужой — это Сикура, ему больно. Крик брата придал Дадзаю ярости и сил. Сбив крис в сторону, он пнул мерзавца в колено, добавил торцом рукояти в скулу. Что-то хрустнуло: рукоять или скула, не разобрать. Бросив плеть в лицо противнику, Дадзай ударил кулаком — как бил во дворе по макиваре , как учил отец. Ага, лёг, красавчик. Встаёт? Не встаёт. — Сикура! Из плеча Сикуры хлестала кровь. К счастью, громила, что бился с братом, решил не испытывать судьбу — и пустился наутёк, птицей взлетев на стену и спрыгнув на другую сторону. Гнаться за ним Дадзай не стал. Первым делом он туго перетянул поясом плечо Сикуры выше раны, убедился, что кровь больше не течёт, и лишь тогда позволил себе оглядеться. Из буйной троицы остался один, — тот, который так славно хрустел. Умника и след простыл; бык тоже очухался и взял стену приступом, сбежав самым позорным образом. Что ж, один пленник лучше, чем ни одного. Дадзай позаимствовал у бесчувственного налётчика пояс, прикинул, как лучше вязать. Обернулся: что там Сикура? На миг обернулся, на какой-то жалкий, ничтожный миг… — А-а-а! Разворачиваясь по-волчьи, всем телом, Дадзай увидел, как песчинкой, подхваченной ветром, отлетает прочь щуплая Манци. Налётчик выронил крис, который успел тайком подобрать, снова потянулся к оружию, и Дадзай с силой опустил ногу на запястье громилы. Сегодня был день хруста. Вернее, ночь. Пленник замычал, заскрипел зубами. — Будешь дёргаться, — пинком Дадзай отбросил крис подальше, — вторую сломаю. Он шагнул к Манци, помог ей встать. — Цела? — За собой следи! — огрызнулась злючка. — Ты ему на руку наступила? — Нет, ты! — Так ты ж первая, да? — Лёгкая я… Он рукой дёрнул, я и улетела. И прежним, оскорбительным тоном: — Была б жирной, как ты, тебя бы и не понадобилось! Вот ведь, растерянно подумал Дадзай. Когда б не ты, заноза… Он хотел поблагодарить Манци, но та уже куда-то сбежала. 4 Хитрость, скрытность, уничтожение — Выходит, они ломились именно в тот в дом, где поселили каонай? Я оглядел моё побитое, но бравое воинство: — Больше никуда не лезли? — Больше никуда, — подтвердила Манци. Братья Мияги кивнули. — Может, думали, — предположил Сикура, — там ценности, раз заперто? — Точно, ценности, — я одарил его кривой ухмылкой. — Где сейчас каонай? — Мы отвели его в подвал. — В мою мастерскую! — Велели закрыться изнутри… — Там крепкая дверь и дубовый засов. — Хорошо, — оценил я старания подчинённых. — Где задержанный? — Сидит в клетке, господин. — В клетке? — Прошу за мной. Фонари в руках Дадзая и Манци осветили караулку изнутри. Я увидел решётку из дубовых брусьев, дверцу в половину человеческого роста, запертую на засов и навесной замок. В клетке кто-то сидел, но задержанного не удавалось толком рассмотреть. — Тащите его сюда! — Да, господин! — Сейчас, господин! Лязгнул замок. Отъехал засов. — Эй, ты! Вылезай, живо! Живо не получилось. Руки пленника были накрепко примотаны к туловищу дюжиной витков прочной верёвки. В итоге Дадзаю пришлось ухватить задержанного, согнувшегося в три погибели, за плечи и буквально выволочь из клетки. Пленник не удержался на ногах, растянулся на полу и хрипло застонал. — Поднимите его. Бандит был обнажён по пояс. Ага, татуировки: тигр, пион, волны. А это что-то новенькое! Огненная птица? Фудзи упоминал её, когда описывал своих стражей. Ниже было набито что-то ещё, но рисунок скрывала верёвка. Развязать? Нет, успеется. — Манци, взгляни. Девушка шагнула ближе, подняла фонарь над головой. — Что это за птица? — Это хидама . — Кто такая? — Демон. Вредоносный блуждающий огонь. Прячется на кухне, за горшком для тушения углей. А уж если вылетает, всё вокруг сжигает. — Твоя работа? — Моя, — без колебаний подтвердила Манци. — Узнаёшь этого мерзавца? Кто таков? Кому служит? — Понятия не имею! — окрысилась девица. — Они мне все на одно лицо. Я их стольких переколола! И птиц целую стаю набила. Имён не спрашиваю: меньше знаешь, крепче спишь. — Что означает хидама? — Хитрость, скрытность, уничтожение, — отбарабанила Манци. — Ясно. Ничего мне не было ясно. Но это дело поправимое. — Эй, ты, повернись! Твоё имя? Громила замычал. — Отвечай! Пленник скривился, будто я у него не ответа требовал, а зуб клещами рвал. Я отобрал у Манци фонарь, поднял повыше. Челюсть громилы с левой стороны вспухла дыней с багрово-фиолетовой кожурой. — Кому служишь? — попробовал я ещё раз. В ответ — сдавленное мычание и гримаса боли. — У него челюсть сломана, — грустно доложил Дадзай. И стал ждать порицания. Я не винил Дадзая: он сражался за свою жизнь. Брата спас, преступника задержал. За что его винить? Его наградить следует! Только мне что прикажете делать? Какой прок от задержанного, если он немой? Может, он хотя бы грамотный? Позже, решил я. Успеется. — Заприте его. Как рассветёт, пошлите за лекарем. Глава девятая Пара львиных собак 1 «Кошмар! Чистый ужас!» — А я ещё перед сном думал, — мрачно заметил Широно, — что мне везёт. Удача, думал я. Вот она, удача! Врагам моим такую удачу… — С чего вы так думали? — удивился я. — В кости выиграл. Зашёл в игорный дом… Дальнейший рассказ Широно я слушал с неослабевающим интересом. Оказывается, вчера вечером, перед тем как прийти со службы домой, господин дознаватель нашёл ближайший игорный дом — восточный выход из порта Нисимура, за складами с шёлком и пряностями — и решил заглянуть, развеяться. Встретили его с распростёртыми объятиями, выделили лучшее место, напротив бросальщика костей, угостили саке. За счёт заведения, между прочим! Раз угостили, два угостили, три угостили. — Тут мне удача и попёрла. Ставлю на чёт, выпадает чёт! Ставлю на нечет, выпадает нечет. Монета за монетой, десять рё выиграл! А бросальщик мне и говорит: «Вы, господин хороший, заканчивайте играть. Лимит удачи выбран, шли бы вы домой!» Я спрашиваю: «А если не пойду?» Думал, он охрану кликнет, подерёмся напоследок. Нет, не кликнул. Глянул на меня с укоризной и пальцем погрозил: «Приличные люди так не поступают. Если к вам со всей душой, так надо и меру знать. Идите домой, прошу вас!» — А вы что? — спросил я. — А что я? Пошёл домой. Приличные люди, надо же! «Если у вас возникнет нехватка средств, — вспомнил я слова госпожи Тэру, — зайдите в любой игорный дом, какой есть в Нахе или на окрестных почтовых станциях, и сыграйте в кости!» А госпожа Ифа добавила: «Уверена, вы обязательно выиграете. Я вижу на вашем лбу отблески удачи». Видимо, не только мой лоб блестел от удачи. — Больше не играйте, — строго велел я Широно. — Только если очень нужны деньги. Если же не можете удержаться, играйте по маленькой, и уходите. Десять рё? Чтобы это было в последний раз! — Но почему? — изумился Широно. Я вздохнул: — Позже объясню. Сейчас не до того… — Ну, знаете! Это уже чересчур! — Чересчур, — согласился я, думая вовсе не о игральных домах, а обо всём, что успело произойти вокруг моей новенькой управы, где я боялся помереть со скуки. — Вы правы, это уже ни в какие ворота не лезет… — Ещё как лезет, — бросил Широно, отворачиваясь. — Один за другим! Словно им тут мёдом намазано! Врагам моим такие ворота… — Доброе утро! В мой кабинет, где мы приходили в себя после бурных событий, вошёл секретарь Рюхо. За плечами он нёс объёмистый, но, судя по всему, не слишком тяжёлый мешок из рогожи. — Что у нас стряслось? — Утро, — Широно поджал губы. — Врагам моим такое утро… Сегодня бывший тенгу много чего желал своим врагам. — Утро? — удивился я. — Уже утро? — Рассвело, — подтвердил секретарь. — Так что у нас? — Налёт, — кратко объяснил я. — Погром. — А почему на воротах никого нет? — Лечатся. Пострадали. — А налетал-то кто? Зачем? — Злодеи. Фудзи выкрасть хотели. — Надо же! — огорчился Рюхо. — А я всё пропустил! — Завидую, — буркнул я. — Что в мешке? — Маски, господин. — Какие ещё маски? — Карпов. Я три штуки принёс, на всякий случай. Вот же! Совсем забыл с этими налётами. — Показывайте, Рюхо-сан. Секретарь развязал мешок и достал верхнюю маску. Карп был — загляденье! Куда как лучше наших, акаямских. Рот приоткрыт, глаза выпучены. Усы свисают на ладонь, не меньше. Таких карпов называют уцуримоно — чёрных с разноцветными пятнами. Хоть сейчас в драконы! — Дайте-ка сюда. Маска оказалась лёгкой и прочной. Я её чуть было не надел для пробы, но вовремя вспомнил, кто я, и для кого предназначены эти маски. Позору не оберёшься! — Что, успели сделать? Так быстро? — У мастера лежали заготовки для львов. Он сразу сказал: забирайте вечером. В смысле, вчера вечером. Для львов? С другой стороны, если карп может стать драконом, почему бы льву не сделаться карпом? — Из чего они? — Каркас из бамбуковой щепы и лиан, — принялся объяснять Рюхо. — В отдельных местах укреплены дощечками из дерева кири [11] . Обшивка из ткани, покрытой лаком. Усы — вощёные шерстяные шнуры. — Моим врагам такие усы, — эхом откликнулся Широно. — Это хорошо, — думая о своём, заметил я. Секретарь шагнул ближе: — Что хорошо? Что усы из шерсти? — Моим врагам такое хорошо, — добавил Широно. — Что маски готовы, — бросил я. — Очень даже хорошо. И ничего не стал уточнять, несмотря на вопросительные взгляды сослуживцев. — Господин старший дознаватель! В кабинет вихрем влетел посыльный — тот самый, что разбудил нас ночью. — Скорее! — он рухнул на колени, ткнулся лбом в пол. — Вас зовут! — Что случилось? — Кошмар! Тихий ужас! — Моим врагам такие кошмары, — выругался я. — Каждую ночь! Широно кивнул. 2 Птица в луже В караулке нас и впрямь ждал тихий ужас. Сквозь решётку, отделявшую основную часть помещения от клетки для заключённых, было ясно видно, что наш пленник уже не сидит, прижавшись спиной к стене, а стоит, повернувшись к стене лицом. Руки его по-прежнему были примотаны к голому торсу дюжиной витков верёвки, иначе они давно бы безвольно повисли вдоль тела. Колени пленника обмякли, согнулись, ноги не выглядели достаточной опорой, способной удержать этого громилу. Почему он ещё стоит? Я подошёл ближе, заглянул сбоку. Из стены торчал железный, загнутый на конце крюк. Вернее, крюк одним концом торчал в стене, а другим — в горле пленника, уходя под подбородок. Острый край крюка выглядывал из затылка, слегка раздвинув густые волосы мертвеца. Часть волос слиплась от крови в неприятный колтун. На грудь кровь тоже натекла, и в больших количествах, добавив красок и пиону, и огненной птице. Птица давно взлетела бы из этой липкой лужи, если бы могла. Когда б не крюк, пленник давно бы упал. — Что за крюк? — спросил я. — Зачем он здесь? — Фонарь вешали, — дрожа от страха, откликнулся стражник, чьего имени я не знал. — Раньше вешали, потом перестали. А крюк остался… Двое стражников, каких подменяли ночью братья Мияги, примчались к главным воротам только что. буквально вместе с нами. Бежали они сломя голову, вне сомнений, ожидая неминуемой кары. Ладно, не моё дело. — Почему не выдернули? — Виноваты, господин! Умоляю простить! Я хотел обозвать стражника последними словами, но вспомнил, что и сам не обратил внимания на злополучный крюк, когда пленника запирали в клетке, и промолчал. Что теперь кричать, что гневаться? Поздно. — Снимите его, — приказал я. — Вынести прочь, господин? Мертвяка, а? Вышвырнуть за ворота? — Пока пусть лежит здесь. — Вонять начнёт, господин… — Ничего, потерпишь! — Да, господин. — И никому ни слова! Пленник жив-живехонек, сидит под охраной. Поняли? — Да, господин! — Этот уже не заговорит, — пробормотал Широно, мрачней тучи. — Цела у него челюсть или сломана, он замолчал навсегда. — Пустое, — возразил я. — Обойдёмся. И указал рукой за пределы караулки: — Главное, чтобы там думали, будто он говорит. Надо, чтобы они боялись. — Где — там, Рэйден-сан? Кто — они? — Собирай наших, — вместо ответа приказал я. — Кто там ещё стоит на ногах? Всех собирай, каждый человек на счету. — Манци брать? — деловито осведомился Широно. — Нет! Пусть сидит в управе. Выходя из караулки, я бросил последний взгляд на мертвеца. Решётка скрадывала часть увиденного, и казалось, что пленник просто встал лицом к стене, размышляя о каких-то будничных вещах. Мне тоже нужно было всё хорошенько обдумать. Только мои мысли были не очень-то будничными. 3 Красота, богатство и обходительность Расстались мы у ворот квартала Цубойя. Выслушав надлежащие указания, все врассыпную двинулись вперёд, делая вид, что незнакомы друг с другом, и вскоре скрылись из виду. Последней мимо меня шмыгнула Манци, — пока мы шли по городу, от порта к центру, она тише мыши кралась за нами, стараясь быть незаметной, как шпион синобу [12] Она так сильно старалась, что мои спутники демонстративно не смотрели в её сторону, вздыхали, хмыкали — и время от времени поглядывали на меня, ожидая распоряжений. А что я? Я её не замечал. Вот как сейчас. У ворот я задержался, зайдя в лавку с амулетами. Приобретя то, на что рассчитывал с самого начала, я велел завернуть покупку в дорогущую рисовую бумагу, украшенную изображениями целой клумбы цветущих пионов, — богатство и успех! — после чего продолжил свой путь. Вскоре я уже стоял у дома начальника Канасуку. И стоял не один: за моей спиной переминался с ноги на ногу безликий Фудзи в новеньком, хотя и дешёвом кимоно, также купленном по дороге, и верёвочных сандалиях. Маску карпа он нацепил ещё в управе — и в пути время от времени спотыкался: не привык смотреть через рыбий рот и другие, предназначенные для этого отверстия. Фудзи вообще плохо понимал, что ему следует делать и как себя ввести. К счастью, мне и не нужно было, чтобы он что-нибудь понимал. Сопровождает, и ладно. — Твой хозяин ещё не вернулся? — спросил я выбежавшую служанку. — Нет, господин. Да вы, небось, и сами знаете! — А хозяйки дома? — Да, господин. — Спроси, не соблаговолят ли они меня принять? — Да, господин! Вернулась она, сияя полной луной: — Хозяйки нижайше просят вас пройти в дом. Они счастливы, что вы почтили наше скромное жилище своим присутствием! Им очень стыдно, что вам пришлось так долго ждать у входа. Ваш актёр пройдёт вместе с вами? — Это не актёр, — я громко рассмеялся. — Это мой слуга. — Простите мою оплошность, господин! — Ничего, пустяки. Он обождёт у дверей. Шагая по коридору, я изо всех сил боролся с желанием пройти в ту комнату, где вчера меня ждала бочка с горячей водой. После бурных событий этой ночи это казалось истинным раем. Пристойность победила, я зашёл в гостиную. — Рэйден-сан! — Как мы рады! — Рэйден-сан, вы чудесно выглядите! — Чем мы можем вам услужить? — Я чудесно выгляжу, — согласился я, чем вверг женщин в некоторое изумление. — Бессонница идёт мне на пользу. Был бы здесь мой начальник из Акаямы, он бы подтвердил! Что же до услуг, так всё наоборот: это я принёс вам подарок. Примите, умоляю! И выставил на стол небольшой свёрток. — Ой, что же это? — Вы нас балуете! — Нет, мы не смеем! — Мы одним глазком… Женщины кинулись разворачивать свёрток. Вскоре нашим глазам явились две львиных собаки, — сисы, или как их там! — искусно вырезанные из красноватого, сладко пахнущего сандала. Во всяком случае, в лавке меня клятвенно заверили, что это настоящий сандал, а не жалкая подделка. — Какая прелесть! — Восхитительно! — Рэйден-сан, у вас тонкий вкус! — Вы подлинный ценитель! — Снаружи у дверей ждёт мой слуга, — спохватился я. — Это безликий Фудзи, как я вам уже говорил. Нельзя ли его накормить? Надеюсь, это не слишком дерзкая просьба? — Безликий! — ахнула госпожа Тэра. — Разумеется, он получит еду, — заверила госпожа Ифа. — Эй, кто там! Вбежала уже знакомая мне служанка. — Он должен есть в одиночестве, — предупредил я. — Для приёма пищи ему придётся снять маску. Никому не следует видеть то, что у него вместо лица. Поверьте, это невыносимо. — В задней части дома есть кладовка, — после некоторого размышления объявила госпожа Ифа. — Его отведут туда. Туда же принесут и еду, после чего вашего слугу оставят в полном одиночестве. Вы сказали, его зовут Фудзи? Странное имя для слуги, не находите? Я пожал плечами: — Это имя дал ему я. — А как его звали раньше? Он вам не сказал? — Сказал. Но я не в состоянии произнести его прежнее имя. Он много чего сказал, о чём мне следует умолчать. Служба, понимаете? Женщины переглянулись. — Я лично распоряжусь, — сказал госпожа Ифа. И вышла. Пока её не было, мы с госпожой Тэрой любовались собаками. Театр, думал я. Мой вечный театр. Даже сейчас. * * * Явление первое Тэра ( смех её похож на журчанье ручья ): Вы не представляете, как я счастлива видеть вас. Весь город уже знает, что творилось ночью в вашей управе. Налёт, да? Надеюсь, вы не пострадали? Рэйден: Да, налёт. Нет, я не пострадал. ( делает шаг назад, кланяется ). Благодарю за беспокойство. Я глубоко тронут вашим вниманием. Тэра ( она всё не может успокоиться ): Мерзкие злоумышленники! Кто же решился на такое преступление? Пленники уже признались в своих гнусных, своих чёрных замыслах? Рэйден берёт одну собаку, вертит в пальцах. Пауза затягивается. Рэйден: Знаете, Тэра-сан, под арестом люди меняются, их начинает мучить совесть. Совесть — она ведь похожа на огненную птицу. Обычно она прячется на кухне за горшком для тушения углей, как невинный, безобидный, давно угасший уголёк. Но стоит человеку попасть за решётку, узнать, что ему грозят пытки… О, тогда совесть расправляет крылья, взлетает стрелой и устраивает настоящий пожар. Тэра: Пожар? Что за пожар? Почему, из-за чего?! Рэйден: Арестованный торопится, спешит признаться в чём угодно. Он выплёвывает слово за словом, словно ему поджаривают пятки, или суют факел подмышками. Спроси его, не готовил ли он покушение на будду Амиду, и он воскликнет: «Да!» Тэра: Какой ужас! Я сейчас лишусь чувств! Рэйден: Умоляю о прощении. С такой службой, как у меня, черствеешь сердцем. Я забыл, что говорю с хрупкой лилией, а не с суковатыми чурбанами. Ещё раз прошу простить меня. Возвращает собачку на стол. Поставьте их на видное место ( его тон более походит на приказ ). Вы сказали, что они отгоняют зло? Полагаю, здесь найдётся достаточно зла, которое следовало бы отогнать. В этом доме было две сисы с выпученными глазами, с мужскими гривами львов. Теперь будет четыре. Тэра ( изумившись ): Что вы имеете в виду? Ифа ( возмутившись ): Что за намёк? Явление второе Те же и госпожа Ифа. Жена начальника Канасуку стоит в дверях. Рэйден видел, что она вернулась. Рэйден ( покаянно разводит руками ): Никаких намёков, госпожа! Я человек прямой и хочу заявить со всей откровенностью, что восхищаюсь вами. Не у всякого начальника его люди беспрекословно слушаются женщин семьи. И каких женщин! Воистину, хитрость, скрытность и уничтожение. Женщины: Что-о?! Рэйден: Ах, мой проклятый язык! Тысяча извинений! Мы с госпожой Тэрой говорили про огненную птицу хидаму, вот и сорвалось. Это ведь её признаки, не правда ли? В смысле, хидамы, а не госпожи Тэры? Я хотел сказать: красота, богатство и обходительность. Но стремительность! Чего-чего, а подобной стремительности, клянусь, я не ожидал. Ифа: Стремительности? Тэра: От нас? Слабых женщин?! Рэйден: Я полагал, вы решитесь не сразу. День-два, по меньшей мере. Вам же на принятие решения понадобилась всего пара часов. Жалкая пара часов! Не всякий мужчина способен на столь быстрые поступки, уверяю вас! Вчера — пара часов, Сегодня — скупые мгновения. О, я в восхищении! Гаснут фонари. Сцену окутывает темнота. * * * Не знаю, побледнели ли они. Обе женщины были набелены и припудрены, с бровями, нарисованными высоко на лбу. Поэтому я даже не мог с уверенностью сказать, что их брови полезли на лоб. Белила и пудра с раннего утра. Они ждали меня. И оделись одинаково: длинные, до пола, верхние кимоно со сплошным рисунком, набитым по ткани: голубые, красные и бледно-коричневые горы с дымкой на вершинах, разбросанные тут и там на глубоком синем фоне. Не знай я, что они не кровные родственницы, решил бы, что две сестры. — Вчера я поведал вам о безликом, — без приглашения я сел на подушку и принял церемонную позу, как на званом приёме. — Единственном безликом на острове. Я сообщил вам, что он находится в управе, и точно указал, где именно. Всё — товар, это вы открыли мне главную тайну Окинавы. Всё — товар, и моя наивность тоже. Я торгую ей задорого, и всегда находятся покупатели. Они молчали. Слушали. — Также я упомянул, что беру его в слуги, и что на службе у дознавателей каонай способен вернуть себе лицо. Я, правда, забыл открыть вам, каким образом это происходит, но тут уже ничего не поделать! И я не уточнил, чьё лицо возвращает каонай — лицо убийцы, или лицо убитого. — Зачем вы нам это рассказываете? — воскликнула госпожа Ифа. — Вы пугаете нас! — всплеснула руками госпожа Тэра. Они не выглядели напуганными. И я знал, почему. — Если вы и испытали страх, — я поочерёдно указал на женщин, нимало не беспокоясь вульгарностью жеста, — это было вчера. И вы сделали всё возможное, чтобы безликий не вернул себе лицо, и уж тем более чтобы он не раскрыл подробности своего фуккацу. Вы послали в управу огненную птицу во главе хищной стаи. Вы ведь знали уже, что каонай можно убить безнаказанно? Знали вчера, и знаете сейчас. — Доказательства? — холодно бросила госпожа Ифа. — Пока это всё слова, и не более, — подхватила госпожа Тэра. — Полагаете, мы причастны… — Не полагаю, — ответил я. — Уверен. Тут из задней части дома и громыхнул шум, на который я очень рассчитывал. Глава десятая Сплетни — тоже товар 1 «Смотрите! И не вздумайте отвернуться!» Коридор опоясывал дом, в точности как в центральном здании загородного дзайбан-бугё. Женщины спешили и очень старались не показывать этого. Кто другой, наблюдай он за госпожой Ифой и госпожой Тэрой, решил бы, что им просто любопытно. И впрямь, что за шум во дворе? Почему бы и не взглянуть? Тем более что слабых женщин сопровождает никто иной, как господин старший дознаватель, который в случае чего защитит бедняжек от орды демонов! Впрочем, о чём это мы? Какие демоны в доме начальника Канасуку, средь бела дня? Так, мелкое недоразумение. Старший дознаватель желает выяснить, что там? Кто мы такие, чтобы ему перечить? И да, нам тоже интересно! Раздвижные двери вели на веранду, веранда же выходила на задний двор. В правой части двора буйная зелень намеренно запущенного сада соседствовала с хозяйственными пристройками и сараями, скрадывая их очертания. Я впервые видел подобное: смесь дикой, природной красоты и деловитой людской рачительности. Левая часть двора представляла собой ровную, примыкавшую к забору площадку для въезда и выезда повозок, паланкинов и верховых. Ага, вот и паланкин, похожий на пузатую корзину с жердями-ручками. От собратьев его отличало отсутствие окошек и наружный засов на дверце, во избежание недоразумений. А вот и недоразумения: целых два, и не мелких. Их что, из одной формы отливают? Госпожа Ифа охнула и зажала рот ладошкой. Госпожа Тэра ахнула и зажала рот ладошкой. Двое угрюмых громил — братья-близнецы нашего самоубийцы — прижались спинами к забору. Один скособочился, держась за то место, где у обычных людей находится печень, — не знаю, что там находилось у него, но громила боялся, что оно вот-вот вывалится. Второй, согнувшись в три погибели, обеими руками держался за другое место, о котором неловко говорить в женском присутствии, — если, конечно, мы имеем дело не с дешёвыми каси дзеро , шлюхами с набережной. Оба были при оружии. Обнажить мечи — боевые, стальные! — громилы не пытались. Попыток отклеиться от забора они также не предпринимали, поскольку путь им загораживал архивариус Мияги со знакомым веслом в руках. Я прямо залюбовался! За спиной архивариуса воздвиглись его сыновья: раненые, перебинтованные, но преисполненные возвышенной бодрости, с плетями на изготовку. Чуть в стороне стоял Широно, — достать из-за пояса боккэн он не соизволил, так стоял, — а у паланкина в некоторой растерянности топтался секретарь Рюхо с бамбуковой палкой в руках. В палку секретарь вцепился, как утопающий в спасительный обломок доски, явно не зная, что ему делать. Рядом с Рюхо приплясывала возбуждённая Манци. — Нижайше прошу прощения! — Широно указал на девицу, пытаясь напустить на себя виноватый вид, в чём не слишком преуспел. — Разве ж её удержишь?! — Это ж стихийное бедствие! — Она сказала, что знает короткий путь! — На зады… — Говорит, бывала тут… — По вызову… Мне вспомнились неоднократные разносы в кабинете господина Сэки, когда некий Торюмон Рэйден в очередной раз проявлял своеволие, идя наперекор распоряжениям начальства. И вот карма догнала меня! Возле паланкина зашевелилась груда тряпья. Ага, вот и Фудзи, а то я уж начал беспокоиться. Руки каонай были связаны за спиной. Ничего, потерпит. Фудзи замычал. Ему что, тоже челюсть сломали? Под маской не видно. Ладно, выясним. Главное, что живой. Я грозно нахмурил брови: — Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! Все демонстративно задрожали. — У меня с вами будет отдельный разговор! И с приятной улыбкой я обернулся к женщинам: — Не извольте беспокоиться, это всё мои люди. А та парочка у забора, надо понимать, ваши? Если так, волноваться не о чём, опасности нет. — Это… — Это совсем не то… — Не то, что вы думаете… — Ах да, конечно! Это люди начальника Канасуку! Как я мог забыть? — Вы… — Мы… — Уверен, всему найдётся объяснение! Я ведь старший дознаватель, помните? Распутывать загадки и изобличать преступников — мой долг. Но для начала я хочу удовлетворить любопытство госпожи Тэры. — Моё любопытство? Дочь начальника отступила назад. — Разве не вы изъявляли желание увидеть каонай без маски? Я сегодня добр. Только для вас, один раз! Театральным жестом я сдёрнул с Фудзи маску карпа. — Смотрите! И не вздумайте отвернуться! Госпожа Ифа содрогнулась. Госпожа Тэра судорожно сглотнула. Обе качнулись, но устояли. Да, то, что у каонай вместо лица — зрелище не из лучших, особенно с непривычки. Вернуть маску на место я не спешил. Урок должен быть усвоен. — Вот что бывает, когда некто пытается торговать запретным. Преступная сделка? Желание использовать закон будды Амиды в корыстных целях? Справедливое воздаяние выглядит именно так. Я и сам глянул на безликого. С челюстью у Фудзи всё было в порядке, насколько вообще что-то может быть в порядке с лицевой плотью каонай. Просто рот ему плотно заткнули тряпичным кляпом, который удерживала верёвка, туго затянутая вокруг головы. Мне бы сказали, что ты сбежал, молча произнёс я, обращаясь к Фудзи. Сбежал из дома, оставшись один в кладовке; сгинул без следа, по неизвестной причине, — кто поймёт мотивы каонай?! — и они сокрушены этим печальным известием. Да, они сказали бы именно так. Если бы их затея удалась, ты стал бы для всех беглецом, а для себя — покойником. Лодка отплывает от берега, нож в сердце, труп за борт, и ты идёшь на корм рыбам. — Развяжите ему руки, — распорядился я, возвращая маску на место. — Кляп он сам вытащит. — А с этими что делать? Широно указал на громил. «Поколотить? Связать? Препроводить в тюрьму? — явственно читалось на лице бывшего тенгу. — Только прикажите, мы с радостью!» — Гоните их взашей! Широно был разочарован. — Вы двое! — я обернулся к громилам. — Отныне и до особого распоряжения вам запрещено покидать город Наху и менять место жительства внутри города. Стража на выездах и в порту будет предупреждена. В любой момент вы можете быть вызваны для допроса. Вам ясно?! — Ясно, начальник… — Ясно… Вызывать их я не собирался. Говорил я это для женщин, пусть слышат. — Если ослушаетесь, пострадают ваши семьи! А вас всё равно поймают, и наказание будет стократ суровей! Эй, Фудзи! — Да, господин! Каонай успел освободиться от кляпа. — Тебя покормили? — Нет, господин. — Вот беда, — сокрушённо вздохнул я. — Беда, и всё тут! И обернулся к женщинам. — Я могу быть уверен, что мой слуга на этот раз не останется голодным? 2 Ломтики свиных ушей — Вы нас арестуете? — Посадите в тюрьму? — Отдадите под суд? — За что? — удивился я. — За попытку корыстного фуккацу? У меня нет доказательств, что это устроили именно вы. Фудзи вас и словом не упомянул. Кроме того, за такое карает будда Амида, а не власти. Я пугал вас в прошлый раз, когда говорил про наказание. — Нет, за… — За ночной налёт на управу? Пленный налётчик покончил с собой, не сказав ни слова. Двое других сбежали, и вряд ли я их найду. А даже если найду? Что я предъявлю суду против вас? Как докажу, что налётчиками были именно эти люди? Ваши люди? — Нет, за… — За попытку похищения моего слуги? Да, тут у меня есть и факты, и свидетели. С другой стороны, вы всегда можете сказать, что вышло досадное недоразумение. — Какое тут может быть недоразумение?! — К примеру, в доме не нашлось еды. Или вы не захотели кормить гнусного каонай в своём доме. Вот и поручили слугам тихо-мирно отнести его в безлюдное местечко, где и накормить до отвала. А мои служащие не поняли ваших благородных намерений, вот и вышел скандал. — Он издевается, — сказала госпожа Ифа, обращаясь к госпоже Тэре. — Они все такие: издеваются, чтобы получить удовольствие. Яматонтю ещё хуже наших, местных. Я хорошо знаю их породу. Похоже, прошлое жены начальника было своеобразным. Мы сидели в гостиной. Пили чай. Я и мачеха с падчерицей. Больше никого. Две львиные собачки, забытые на столе, пучили на нас глаза. Подарок, да. Поглядеть со стороны, так… Да, помню. Я уже говорил. Не на что тут глядеть со стороны. — Я не стану вас преследовать, — сказал я самым скучным голосом, на какой был способен. — Могу, но не стану. Всё, что произошло, уже произошло, ничего не поправишь. Во второй раз вы триста раз подумаете, прежде чем решитесь продать кому-нибудь подобный товар. Я прав? — Вы правы, — тихо откликнулась госпожа Тэра. — Я хочу, чтобы вы оставались на свободе. — И молчали, — добавила госпожа Ифа. — Почему же? — удивился я. — Напротив, я хочу, чтобы вы говорили. Твердили направо и налево, пока не сотрёте языки до корня. Рассказывали всем знакомым и незнакомым, что бывает, когда хочешь торговать фуккацу. Там, откуда я родом, в этом нет нужды, а здесь… Я хочу, чтобы пошли слухи. Пошли? — побежали, понеслись стрелой! В глазах женщин вспыхнул огонёк понимания. — У вас были сообщники, — продолжил я, довольный результатом. — Не отпирайтесь, я знаю! Меня не интересуют их имена. Сообщников предупредите первыми. Если что, я их из-под земли достану. На Окинаве возможны казни? Отлично, мне это нравится. Мне всегда нравилось то, что в новинку. Пион и волны, вспомнил я нашу первую встречу. Сейчас жена и дочь начальника Канасуку были одеты иначе, но да, пион и волны. После всего, что было, пион увял, а волны улеглись. — Если мы станем рассказывать, что мы сделали, — начала было госпожа Ифа, — на нас рано или поздно донесут. Вам же и донесут… — Рассказывайте не о себе, — перебил я её. — Ссылайтесь на меня, на моих служащих. На кого угодно! Пусть об этом говорят все бросальщики костей в игорных домах, все охранники, все о-цути [13] , кто выбивает деньги из проигравшихся должников. Прикажите им! Если понадобятся страшные подробности, загляните в архив моей управы. У архивариуса Мияги есть копии давних дел, в том числе и о корыстных фуккацу. Я разрешу ему поделиться этим с вами. В горле запершило. Я залпом допил остывший чай. — Сплетни — тоже товар. Продавайте без счёта! Указывайте на моего слугу, как на ужасный пример. Вам ясно? — Ещё чаю? — спросила госпожа Тэра. — Пожалуй, — согласился я. С лёгким скрипом отъехала дверь. В гостиную на коленях, непрерывно кланяясь, вползла служанка. Судя по её виду, она бы с большей радостью вползла в клетку с тигром. — Рис с креветками, — прошептала она. — Две порции мимига . Сладкий картофель с печёной тыквой. Нидзин сири-сири … — Что? — не понял я. — Ломтики свиных ушей с соевым соусом, — пояснила служанка. — Две порции. И тёртая морковь с яйцом. — При чём здесь свиные уши?! — Ваш слуга, господин. Он всё съел. — Фудзи? — Он уже не голоден, уверяю вас. — Мимига, — задумчиво повторил я. — Нидзин сири-сири. Я хотел добавить, что, пожалуй, тоже не отказался бы от порции свиных ушей, но этого не понадобилось. Меня и так отлично поняли. 3 «Жаль, что всё уже закончилось!» — Господин старший дознаватель! Разрешите войти? — Кто там? Назовитесь! — Кабаяма Хисатака! Прибыл согласно вашему распоряжению! — Входите. Дверь открылась. Внук опального дзайбана опустился на колени, подполз ко мне и с усердием ткнулся лбом в пол. Я бы сказал, с чрезмерным усердием: уши резанул отчётливый стук. Если он будет и дальше так стараться, лоб себе расшибёт. Во всех смыслах. Князь Сацума пошёл навстречу моему пожеланию. Когда гонец, присланный с Окинавы, доложил князю, что я хотел бы видеть среди моих служащих юного отпрыска семьи Кабаяма, о чём и умоляю его светлость со всем надлежащим почтением, — князь не стал наказывать внука за провинности деда. А может, решил, что служба Карпу-и-Дракону под началом Торюмона Рэйдена — вполне достаточное наказание. Парень прибыл на Окинаву два дня назад, с попутным кораблём. В загородную управу он ворвался галопом, едва не затоптав насмерть всех, кого встретил по дороге. Ко мне домой он тоже ворвался галопом, правда, уже на своих двоих, испугав Каори и разбудив мирно спящую Момико. В отместку за переполох я заставил его более часа просидеть на веранде, в дальнем углу, держа рот на замке, а руки на привязи, а потом сказал, что приму его послезавтра, в Нахе, в моём кабинете. И до того пусть не показывается на глаза! В королевском замке Сюри гостили очередные послы из Поднебесной. В связи с этим мы все перебрались за город в ожидании отъезда китайцев. Завтра они собирались отплыть, мы же послезавтра, прямо сутра, возвращались в дзайбан-бугё. Вот, вернулись. — Поздравляю с повышением по службе, Рэйден-сан! — Благодарю. — Для меня это великая честь! Величайшая! — Вы о моём повышении? — Нет, я… — Ах, вы о себе! Как я сразу не понял! Позвольте узнать, что именно вы считаете для себя великой честью? С чувством глубокого удовлетворения я отметил, что в моём голосе начали прорезаться брюзгливые интонации господина Сэки. Или это я себе льщу? Зато скучное лицо мне удалось изобразить наилучшим образом, судя по растерянности Хисатаки. — Ваш вызов, Рэйден-сан… Господин старший дознаватель! Ваш личный вызов на Окинаву — великая честь для меня! — Тогда, полагаю, вы знаете, с какой целью я вас вызвал? Он догадывался. Не догадывался, так надеялся. К чести Хисатаки, которую мы только что обсудили, свои догадки он оставил при себе. — Мне этого не сообщили. — В таком случае изложите мне ход ваших мыслей. Хисатака замялся. Я ждал, с наслаждением обмахиваясь веером. — Думаю, вы и князь Сацума желаете, дабы я примерной службой восстановил доброе имя моей семьи! — Примерной службой? У вас богатое воображение. Я указал веером на парня: — И что же это за примерная служба? — Я буду служить Карпу-и-Дракону под вашим доблестным началом! — Немыслимая глупость! Под моим началом? — Ну, я… — И в качестве кого же? — В качестве младшего дознавателя! В глазах Хисатаки вспыхнула такая безумная надежда, что на миг мне даже захотелось прекратить этот спектакль. Но я подавил неуместное желание. Подчинённые должны трепетать, вот пусть и трепещет. — Младший дознаватель?! Неслыханная дерзость! — Я… Сейчас он скажет, что готов вспороть живот по первому моему требованию. Нет, я не дам ему этого сделать. В смысле, не дам сказать. — У вас есть хоть капля опыта ведения дознаний? — Нет, господин… — Знакомы ли вы с должностными уложениями? — Изучу! Самым тщательным образом! — Готовы ли вы честно и со всем усердием исполнять свои служебные обязанности? — Готов! — В чём бы они ни заключались? — Да, господин старший дознаватель! — Ну, хотя бы один положительный ответ… Я выдержал паузу. — Должен вас уведомить, что вы не будете служить под моим началом. Сказанное тяжёлой глыбой упало в пруд по имени Хисатака. Во все стороны разбежались круги отчаяния. — Вы не будете служить младшим дознавателем. На него было больно смотреть. Всё. Достаточно. — Вы будете служить под началом дознавателя Барудзироку Широно. В качестве его помощника. — Да, господин старший дознаватель! Благодарю, господин старший дознаватель! Готов приступить к службе немедленно! Истинное удовольствие — наблюдать за такими сменами настроения. Так солнце врывается в прореху меж тучами, преображая своим сиянием унылый пейзаж. — Только не думайте, что служба Карпу-и-Дракону — увлекательное приключение. Головоломные загадки? Изощрённые допросы? Хитроумные ловушки? Засады, погони, битвы с преступниками? Ничего подобного! Я врал, не краснея. — Наша работа — это в первую очередь скучная рутина. Протоколы, отчёты, грамоты о фуккацу. Тщательная и подробная фиксация очевидного. И лишь изредка, если повезёт, вернее, если не повезёт… А вот это правда. По большей части. — Я готов! — Бывает, что наша служба — это страдание и боль. — Я готов! — Очень хорошо. Идите за мной. Ему хотелось спросить: «Куда?» Он не спросил. На протяжении всего разговора передо мной на столике лежали эмблемы со служебными гербами, разбросанные в изящном беспорядке. Да, я видел, каким жадным взором пожирает их юный Хисатака. Нет, я не дал ему эмблему. Позже дам. Успеется. Я всё правильно делаю, господин Сэки? И клянусь, мне почудилось, как из дальнего далека донёсся голос моего былого начальства: «А когда вы что-то делали правильно, Рэйден-сан? Не припомню, как ни стараюсь…» Манци, потирая руки, ждала свою жертву в подвале. Увидев стол с ремнями для привязи, Хисатака заметно побледнел. — Раздевайся. Ложись сюда, — принялась командовать Манци. — Лицом вниз! Ощутив, что его привязывают, парень невольно вздрогнул. Вывернул шею, с ужасом уставился на Манци одним глазом. Так, наверное, смотрят на ожившую бамбуковую щётку для татуировок, если она вдруг вздумала тебя преследовать средь бела дня. — Не дёргайся! Вот же беда… — Где беда? Что за беда?! — Твоя спина, дурень! Это ж треска сушёная, а не спина! С момента нашей последней встречи Хисатака, ранее пухлый и румяный как пончик, исхудал и вытянулся. Одни уши торчали по-прежнему. Должно быть, сказались тревоги и волнения, связанные с опалой семьи. А может, просто время подошло: помню, у меня тоже так было. — С чем тут работать, скажите на милость? На самом деле Манци кипела энтузиазмом, хоть и старалась этого не показать. Татуировка «на вырост»? На спине парня, который ещё растёт? Надо рисунок плотнее бить, позже он сам растянется… Карп, значит? Как для младшего дознавателя, только ещё младше? Эскиз есть? Нет? Никто такого раньше не делал? Я буду первой? Спасибо за доверие, начальник! С прицелом на то, что со временем придётся перебивать? На что? Ага, понятненько. В мастерстве Манци я не сомневался, но Хисатаке заранее сочувствовал. Когда Манци взялась за инструменты, из дальнего угла выступил на свет архивариус Мияги и развернул свиток со служебными уложениями: зачитывать вслух. Копии дел ждали своего часа. * * * — Завтра явитесь в управу в Час Зайца [14] . — Да, господин старший дознаватель! — Манци продолжит работу. — Да, господин. — Как следует себя вести, чтобы труд мастера не пошёл прахом? — Не пить саке. Не ходить голым под солнцем. Тёплая ванна по вечерам. Тёплая, а не горячая! Промокать влажной тканью; промокать, а не тереть! Да, ещё мазь… — Будете приходить каждый день, пока Манци с вами не закончит. — Да, Рэйден-сан. «Как долго это продлится?» — вопрос был написан у Хисатаки на лице. Задаст? Нет, сдержался. И наглеет прямо на глазах. Начал с господина старшего дознавателя, перешёл просто к господину, а теперь я уже снова Рэйден-сан, как при первой нашей встрече. Молодец. При случае задам ему трёпку. — Месяц. Может, полтора. — Вы читаете мои мысли? — Читал бы, будь у вас мысли. О, вы ещё сто раз пожалеете, что подрядились на эту службу! Вам всё ясно, помощник дознавателя? — Да, Рэйден-сан! Благодарю, Рэйден-сан! И привычное: — Это честь для меня! Мечты сбываются. Правда, не совсем так, как нам хотелось бы. Но это выясняется позже. — Архивариус Мияги за это время сообщит вам множество полезных сведений. Или вы надеялись, что будете месяц прохлаждаться в подвале? — Ни в коем случае! — Внимательно слушайте его. По окончании занятий я приму у вас экзамен. И вытрясу из вас всё, что вы знаете и чего не знаете! — Я оправдаю ваше доверие! — Не сомневаюсь. И не ёрзайте! Без зеркала вы всё равно не увидите, что у вас на спине. Тем более, там лишь контурный набросок. Желаете взглянуть, как будет выглядеть ваша спина лет через тридцать? Я встал. Сбросил с плеч верхнее кимоно. Спустил нижнее. — Любуйтесь! Я повернулся спиной к Хисатаке: — И стремитесь всей душой, ясно? Достигнуть не достигнете, но стремление — это уже награда. Вчера мастер Гадзёко закончил работать со мной. Уже трижды — ну, хорошо, пять раз! — я любовался моей новенькой татуировкой с помощью зеркала. Переливаясь всеми цветами радуги, могучий карп поднимался против течения, — от поясницы к затылку — превращаясь в дракона. Хвост удлинялся, плавники становились лапами, на голове вырастал рог… — Ух ты! Я сделал вид, что не услышал, и без спешки оделся. — Дозволено ли мне задать вопрос? — Задавайте. — Эти две женщины… И все, кто выполнял их приказы… — Я слушаю. — Они так и не понесут наказания? Когда и успел разузнать? Впрочем, это полезное умение. А вот кое-кому следовало бы держать язык за зубами! — О каких женщинах идёт речь? — О торговках перерождениями! Я не знаю их имён. Уже легче. Некто, напросившийся на головомойку, проявил достаточную осмотрительность. Головомойка усохла до размеров разъяснительной беседы. — В определённой степени они уже наказаны. Когда же вернётся их муж и отец и обо всём узнает, — а он узнает! — их ждёт ещё немало неприятных моментов. К тому же доказать их вину в суде было бы сложно. Учитывая связи этой семьи… — Сделка? Я в нём не ошибся. Схватывает на лету. — Окинава — остров торговцев. Да, я заключил сделку. Но на своих условиях, а не на тех, что мне подсовывали в яркой упаковке. — Неслыханная предусмотрительность! Невиданная мудрость! И он вздохнул: — Жаль только… — О чём же вы жалеете? Хисатака уже понял, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно. — Жаль, что всё уже закончилось! — выпалил парень. — Без меня… Мы ещё не знали, что всё только начинается.