Читаем Год в Ботсване онлайн бесплатно

Медленно погружаясь в сон, я сомкнул веки, поддавшись приятному оцепенению. По всему телу разлилось тепло. И конечно же, как это всегда бывает, когда я уже был готов провалиться в темную и уютную бездну, меня внезапно разбудил какой-то навязчивый шум. По жестяной крыше что-то стучало и гремело.

Звук массивных теплых дождевых капель.

Pula! [1]

Дождь!

Неужто пошел наконец-то?

Я вскочил, отодвинув ивовое кресло по грубым половицам деревянной лачуги, и бросился к окну. Увы, меня постигло горькое разочарование: африканское солнце — несомненно, самое горячее в мире — все так же нещадно палило смиренную землю. Когда утренние лучи как следует прогрели оцинкованные листы, те начали расширяться и бороться за пространство, изгибаясь и сцепляясь меж собой, что и повлекло за собой вышеупомянутые грохочущие звуки.

Со стороны Намибии у горизонта, над пересекавшими долину реки сотнями коров и подстегивавшими их медлительными пастухами, дразняще маячили клубящиеся, громыхающие и вспыхивающие электрическими разрядами ряды черных, весьма убедительных туч. С другой стороны за покрытыми пылью колючими кустарниками акации прятался «мой» городок — современное скопление аккуратных домов, магазинчиков и роскошных домиков для сафари, выходящих верандами на берег реки. Равнина убегала от меня в туманную бесконечность — пейзаж, совершенно не изменившийся с тех пор, как несчетное число столетий назад племена кочевников пригнали сюда с запада и востока свой скот.

Когда я уселся в кресло вновь, мой уже поднаторевший глаз различил вдали справа знакомые очертания. Словно две искривленные буквы «М», запечатленные на рыжеватом склоне в нескольких сотнях ярдах сбоку, через расчистку медленно двигались силуэты слонихи со слоненком — прописная и строчная буквы. Покачивая головами с удивительной синхронностью, они спускались по пологому склону. Их серьезная, чуть ли не механическая устремленность вызвала у меня улыбку. Порой, тяжело поворачивая голову, слониха оглядывалась, дабы удостовериться, что отпрыск неотступно следует за ней, ибо даже столь жарким утром средь густого тенистого леса колючих деревьев шастали хищники.

Будучи от природы цвета растрескавшейся гончарной глины, но теперь потемневшие от черной грязи из последнего высохшего озерца, которое они повстречали на своем долгом пути от Чинамбийских холмов на юг, животные тяжело ступали вперед. Инстинкт вел их, вместе с сотнями других, невидимых глазу живых существ, к прохладным, глубоким мутным водам реки Квандо. Вскоре они двигались уже прямо на меня, но, похоже, в своих поисках воды и свежей зелени совершенно не обращали внимания на шаткую деревянную хижину, в которой я расположился.

Путь им преградило упавшее дерево мопане, высохшее и растрескавшееся, словно мумифицированный труп; с его подобных ребрам ветвей выпорхнула знаменитая сиренегрудая сизоворонка, птица, ставшая национальным символом Ботсваны. Сверкнув бирюзовыми крыльями и испуганно выкрикнув «рак-как-какер», она скрылась в буше буквально за секунду до того, как слониха неспешно подсунула ослепительно белые бивни под ствол дерева и оторвала добрую тонну груза от земли, с треском отвалив его с дороги. Затем она неуклюже отступила на несколько шагов и критически оглядела, насколько приличнее стал выглядеть проход. Ее детеныш поднял хоботок, загнув его розовый кончик, и огласил воздух громким воплем, демонстрируя сыновнее восхищение. Мамаша удостоила его подобием нежной улыбки, а затем двинулась дальше.

Порывы горячего ветра подняли у коленей животных пыльные вихри, что, по-видимому, дезориентировало их, и слониха со слоненком отклонились от намеченного маршрута. Теперь они были настроены срезать угол, пройдя через прекрасно ухоженный и заботливо орошаемый садик, окружавший наше строение. Едва уделив внимание белой деревянной ограде, колья которой разлетелись словно бирюльки, они прошествовали дальше и явно вознамерились — не демонстрируя при этом ни малейшей агрессивности — уничтожить яркие цветочные клумбы и декоративные кусты, которые столь красочно контрастировали с раскинувшимся на целые мили бежево-коричневым бушем. Юный Габамукуни, наш неунывающий и, быть может, даже слишком уж усердный садовник, не обрадуется, когда вернется из больницы. Да уж, вот бедняга расстроится.

Ей-ей, мне надо что-то предпринять, подумал я.

Отпугнуть слона…

Для того чтобы отвадить этих дружелюбных, но способных причинить ущерб животных, существуют различные способы. Некоторые африканцы всегда держат под рукой старую алюминиевую кастрюлю и черпак, чтобы отпугнуть их звуками, другие же закладывают в стратегических пунктах пиротехнику, вообще-то предназначенную для праздников.

Мой же метод обычно заключался в том, чтобы перестать дышать.

Хотя за время пребывания в Ботсване я перевидал сотни, если не тысячи этих громадных и грациозных животных, я так и не смог отделаться от чувства страха перед ними, пускай и смешанного с возбуждением, восторгом и благоговением от их созерцания. Вот и сейчас, когда слониха со слоненком прошли передо мною едва ли не в тридцати ярдах, я ощутил, как меня захлестывает волна настоящего ужаса. Больше всего хотелось убежать. Когда тень первого слона упала на окно, я осторожно, словно ретирующийся вор-домушник, отступил назад. И конечно же, натолкнулся на письменный стол, в результате чего груда книг на нем сначала приняла образ падающей башни, затем покачнулась и, наконец, с шумом обрушилась на деревянный пол. Через миг, огласив хижину звучным грохотом, к ней присоединился и я. Просидев так несколько секунд, напряженно вслушиваясь, я как можно тише поднялся на ноги и выглянул в окно. Меня тут же прошиб пот.

Теперь глаза слонихи были широко раскрыты. Она повернула ко мне три четверти своей туши и инстинктивно подняла переднюю ногу, в процессе сего действа потрясая бивнями. Ее явно напуганный детеныш с проворностью, достойной удивления, встал на дыбы рядом с мамашей и уставился на меня.

Я уставился на него.

Слоны неизменно притворяются, будто нападают. Но это лишь показуха. Берет свое материнский инстинкт. Вообще-то они ведь нечасто растаптывают предметы на своем пути, почему-то подумалось мне, когда я обозрел разгром, который учинила эта парочка: множество с корнем вырванных и поваленных деревьев и прочей раздавленной растительности. Моя лачужка была сделана из фанеры, жестяных листов да пригоршни гвоздей — в ней и стекол-то даже не было.

Впрочем, если слониха все-таки и нападет, то не всерьез, а лишь чтобы показать мне, кто здесь главный, — хотя на этот счет сомнений у меня как раз таки и не было. Потом она просто развернется, и они вдвоем с детенышем побредут прочь к реке напиться воды, пожевать листьев да вываляться в грязи.

Разве не так?

Высоко, выше крыши лачуги, подняв хобот, мамаша вывела меня из мечтательного оцепенения. Топнув ногой, слониха вострубила достаточно звучно, чтобы созвать мертвецов на Страшный суд. Не верите? Она и вправду проревела так громко, что у меня клацнули зубы и заслезились глаза.

Конечно же, при этом звуке в классе неизбежно поднялись шум и гам. Все четырнадцать моих учеников, до этого молча читавшие себе книжки, теперь из-за моего кувыркания оказались вырваны из воображаемых приключений. Прознав о наших гостях, ребятишки мигом позабыли про урок и, разбросав по полу карандаши, ластики и мелки, кто по партам, а кто под ними бросились к окну.

— Слоны, ой, какие хорошенькие! — пропищала Стелла, и ее толстые косички запрыгали вверх-вниз.

— Мистер Манго, а где слон?

— Что значит, где слон? — ответил я удивленно, не возразив, однако, против своего нового африканского прозвища. — В каком смысле? — Я нервно оглянулся на огромное животное снаружи. Затем, посмотрев вниз, я понял, что Блессингс еще слишком мал, чтобы видеть из окна. Не раздумывая, я поднял мальчугана, и он задергался и завертелся, стремясь разглядеть все получше. Ботле, обычно не выказывающий каких-либо признаков храбрости, энергично попытался вскарабкаться по моей правой ноге, чтобы самому все увидеть, хотя в этом ему весьма препятствовал его округлый животик. И одновременно с этим на меня с мольбой смотрела Олобогенг. Девчушка дергала меня за левый локоть, тоже желая посмотреть, из-за чего поднялся весь этот сыр-бор.

— Сядьте и — тс-с-с, — ради бога, успокойтесь! — взмолился я, сорвавшись на фальцет, стоило мне лишь оглянуться через плечо. Как обычно послушные, дети вернулись на места, кое-кто даже догадался поднять по пути свои книжки.

К моему величайшему облегчению, слоны, вероятно недовольные суетой в домике, пришли к заключению, что своего добились, и медленно двинулись по футбольной площадке. Я нервно смотрел им вслед: а вдруг передумают и вернутся.

— Мистер Манго, мистер Манго! — пропел неугомонный Кортни, сверкая от возбуждения голубыми глазками.

— Да, Кортни? Давай слезай со стула. А то опять свалишься! — При воспоминании о кровопролитии, случившемся на прошлой неделе, мне стало дурно.

— Простите, мистер Манго, — нараспев извинился мальчуган и, опершись о парту, соскользнул на пол. — Я что хотел спросить, мистер Манго, а можно мне в субботу играть центральным нападающим, ну пожалуйста, мистер Манго?

— Нет, Кортни. Ведь мы уже все решили, разве ты забыл? Нашими нападающими на этой неделе будут Долли и Оло.

— Ну вот, как же так, мистер Манго!

— Тише, Кортни! — мягко укорила его Элизабет, моя помощница по классу. Устроившись поудобнее в кресле, она вернулась к починке порванных шортов Блессингса.

Только лишь Небу известно, что произойдет в субботу. Одни футбольные ворота только что исчезли в буше на слоновьей спине.

Набережная Виктории и Альфреда в Кейптауне в начале осени (не забывайте, что дело происходит в Южном полушарии) — место необыкновенно отрадное и изысканное.

Большинство бесчисленных рыбных ресторанчиков и баров выходят фасадами на остров Робен, что посреди Столевой бухты. Острые углы этой тюрьмы строгого режима незаметно сгладились по мере того, как в поразительно короткое время Алькатрас приобрел культовый статус и вышел в отставку в истинно голливудском духе. Тысячи туристов, доставляемые сюда несколькими блестящими пассажирскими паромами, торят дорожки бывших заключенных, постепенно истирая жестокую и ужасающую реальность былого учреждения и старого режима.

Меж тем едва ли не вечное солнце, многообразие чудесных запахов и звуки многочисленных веселых и зажигательных джазовых мелодий, разносящиеся по всей набережной и долетающие в море, создают здесь этакий безопасный пузырь, в котором развлекаются буржуа со всего света.

Расслабившись в парусиновом кресле на тиковой террасе, я лицезрел на столике перед собой весьма заманчивую перспективу: филе люциана и бокал «Семильон шардоне», этого желтейшего аркадскогомеда. Набережная Виктории и Альфреда оказалась бы вполне уместной в Майами, Ницце, на Карибах или же практически в любом месте побережья Австралии. И в целом, говоря по правде, это великолепный образчик того, что на вывесках столь услужливых туристических агентств описывается как «современная жизнь в традиционном окружении». Архитекторы мудро разместили магазинчики торгового пассажа вдоль старых причалов. Дамбы, сохранившие и до нынешних пор массивные чугунные швартовные тумбы, к которым некогда привязывались тросы океанских лайнеров, усеяны и забрызганы выглядящим вполне аутентично гуано. Теперь здесь швартуются лишь несколько рыболовецких траулеров, кое-где покрытых пятнами честной ржавчины, но в основном аккуратно выкрашенных в яркие цвета прогулочных лодок. Рыболовным сетям и контейнерам со скользкой серебристой рыбой почти повсеместно пришли на смену деревянные скамейки да плакаты с правилами поведения в чрезвычайных ситуациях. Некоторые владельцы судов словно сошли со страниц приключенческих романов или комиксов. Вот, например, этот парень — с трехдневной щетиной, в настоящей зюйдвестке и с трубкой — наверняка заорет: «Сто тысяч разъяренных синих раков!», если какой-нибудь собачонке вздумается задрать лапку на его желтые сапожищи. Большинство же находившихся на пристани местных жителей, впрочем, зычно рекламировали прелести экскурсий вдоль побережья, обещая показать туристам китов. Времена, когда здесь можно было увидеть пиратов и морских волков, давно миновали.

Однако в компании друзей я чувствовал себя тут уютно, а, учитывая небывало низкий курс ранда, жизнь здесь была также и очень дешевой. Мы чокнулись переливающимися на солнце бокалами и принялись за еду. И тут мимо на роликовых коньках промчался довольно неуместный в данном пейзаже, но весьма соблазнительный Санта-Клаус в женском обличье. Одетая в крохотные махровые шортики, красавица мчалась по ровным дорожкам, и ее светлые волосы развевались из-под красно-белого колпака с кисточкой.

— Восхитительно, — пробормотал я, выражая всеобщее впечатление.

Восхитительно, тепло, приятно, недорого, да и атмосфера на редкость дружелюбная, — но совершенно не так, как я представлял себе Африку.

Нет, правда, пока что все увиденное мною было обескураживающе привычным. Архитектуру Кейптауна, особенно если говорить о более современных его районах, без труда можно обнаружить в любом европейском городе. Даже поселки на его окраинах — этот старый уродливый шрам на лице новой Южной Африки, — как ни печально, не уникальны. Нечто подобное я уже встречал в индийских трущобах, где я работал и жил всего лишь год назад. Контраст между нищетой и богатством здесь разительный.

Богатые пригороды на побережье ошеломляют своей роскошью, и езда по дороге вдоль моря навеяла на меня воспоминания об Адриатике или Французской Ривьере, а поскольку я вдобавок взял напрокат темно-синий «фиат» — очень похожий на тот, что был у меня в молодости, да я вообще люблю эту марку, — поездка приобрела ностальгический оттенок. Вылазки в глубь материка, в энологических и гастрономических целях, на виноградники Стелленбоха и Паарля и в долины Франсшока напомнили мне поездки в Бон и Божоле, в Эльзас и на берега Луары, в столь знакомые винные погреба и рестораны «Шамони», «Ля Коронне», «Монт Рошель», «От Кабриер». На обед в розариях мы брали паштет из гусиной печени, фаршированную куропатку в шампанском, лимонный десерт и разнообразнейшие сыры. В одном из домов, скорее по недоразумению, я даже вовлек хозяина, школьного учителя, в весьма продолжительный разговор на французском. Мы рассуждали о достоинствах «пинотажа» и «каберне фран». Я до сих пор, признаться, так и не уяснил до конца все тонкости различий между ними.