Читаем Год акации онлайн бесплатно

На границе нашего угодья и северных земель стояло пугало, неизвестно когда и кем сооруженное из старого пальто, тыквы и сухой травы, призванное отгонять вредителей, которых у нас не водилось никогда, и оно пугало меня до чертиков. Особенно, когда свет единственной звезды заливал его высохшее лицо с провалами глаз, из которых торчала солома. Тогда тень от амбара отползала в сторону, открывая его раздувшееся тело, нанизанное на шест, и я смотрел в единственное окно как пустые рукава треплет ветер. Смотреть на него было страшно, но еще страшнее – отвернуться к стене. Я был почти уверен в том, что однажды увижу там его тень на стене, а ободранные лоскуты его рукавов коснутся моего лица.

Конечно, все дело было не в фантазиях, приходивших в мою голову ближе к полуночи, а в странном повторяющемся сне, в котором я бреду один по пустым фермам, заглядывая в окна заброшенных домов, сжимая в руках ружье. Бреду, пока не натыкаюсь на чучело, безмолвное и отбрасывающее свою тень через весь наш маленький мир, неподвижное в свете оранжевого солнца. И вдруг я понимаю, что после многих лет одиночества здесь, я однажды займу его место.

«Зачем он нам?», - иногда спрашивал я, указывая рукой в неопределенном направлении. Мне казалось неправильным и страшным тыкать пальцем в причину моих кошмаров.

«Это от птиц», - коротко отвечал отец.

Из птиц я знал только кур и ворон, и не совсем понимал, какую опасность они могут представлять.

Но время шло, солнце и ветер делали свое дело. И однажды у него отвалилась голова. В ту ночь я не совсем понимал куда бегу, ослепленный светом звезды и страхом, и налетел на вкопанный в землю шест. Сухая тыква отлетела с громким хрустом и упала мне под ноги, уставившись на меня травяными глазами. Я зажал рот, чтобы не закричать. Тут на границе с северными землями не лают даже собаки, боятся.

Я перешагнул пустую голову и побежал дальше, шурша сандалиями по мокрой траве. Нужно только пересечь поле и сараи за ним. Там, на границе ферм меня будут ждать – я надеялся на это. Я всматривался в ночь, силясь увидеть отблески факелов, но видел только контуры крыш на фоне темного неба. Ничего, просто за сараями их не видно…

На углу, там, где земля клином вдается в территорию чужой фермы, я обернулся. И взглянул зачем-то в сторону северных земель. И увидел его – чучело. Оно было выше и тоньше, и, казалось, следило за мной, поворачивая огромную голову. Я не мог оторвать от него взгляда, но скоро облако наползло на сверкающий диск звезды, и на поля опустилась угольная темнота. Поднялся ветер. Нырнув под скат крыши, я выбежал на дорогу.

Однажды учитель Гримм говорил, что все события взаимосвязаны в нашем маленьком мирке и ничего не происходит просто так и внезапно. Я не сомневался в его правоте, как и в том, что он частенько просто спит, говоря, что обдумывает наши работы и те глупости, что мы успели наговорить за недолгий урок. Наверное, мне следовало лучше его слушать и меньше потешаться над ним. Тогда три недели назад я не был бы наказан и оставлен после урока в классе. И не нашел ту странную карту. И не оказался бы здесь на границе северных земель в поле зрения живого пугала.

***

Жаркое декабрьское солнце светило в оба окна класса начальной школы, играя бликами на некогда лакированных, но уже изрядно потертых столах, покрытых сеткой мелких трещин, и одноглазых очках учителя Гримма, в спешке забытых им на дубовом столе. Я смотрел на прозрачное стеклышко, положив голову на край стола и склонив ее. Через очки класс казался мутным и каким-то выпуклым. По краю стола лениво полз жук, иногда замирая в солнечном блике, будто чуя опасность. В отличие от меня, жук не боялся учителя, и смело потрогал очки тонкой лапкой. Мне даже показалось, что он наступил на них.

— Дурацкий жук, — тихо сказал я. — Сейчас придет учитель и накажет тебя.

Но Гримм все не шел, и жук безнаказанно устроился на дужке его очков. Зато я был наказан уже час и сидел в пустом, залитом солнцем классе, поглядывая на неспешно тикающие часы. Похоже было, что учитель просто забыл про меня. Он был уже немолод, да и в прежние годы не отличался хорошей памятью, как рассказывал отец.

В классе было восемь столов, и девятый, учительский, стоял напротив. Я успел изучить тут всё, даже маленьких головастиков в банке на подоконнике. В этом классе учились те, кому было уже за десять лет, но еще не исполнилось четырнадцати, как и мне самому. На стенах были развешаны выцветшие плакаты, в двух шкафах у двери стояли несколько книг и баночки с замурованными зверьками, из которых я знал только пупырчатую жабу. Книги блестели новыми кожаными корешками (учитель Гримм лично обновлял переплеты каждый год): «Почвоведение», «Замеры и межевание», «Посев злаковых», «История и география Мира». Особенно скучной была тоненькая книжка над самым потолком – «Грамматика и числа». Некоторые хранили следы от пальцев и хлебные крошки между страниц после недавнего урока, кроме ненавистной «Грамматики», которой отводился не менее ненавистный четверг. Жаба безучастно смотрела на эту скромную библиотеку мутным глазом, а вторым уставилась на меня, внимательно, словно осуждающе.

Над доской, как символ послеобеденного наказания, висела карта мира – почти ровный овал с отсутствующим, словно откушенным, куском в правой верхней части. В центре, занимая почти десятую часть карты, темнели кубики Ферм и раздвоенное у центра и сильно вытянутое с востока на запад озеро без названия, закругляющееся к югу и превращающееся в тонкую нитку на северо-восточных границах ферм и теряющееся в сплошном белом пятне на западе, а ниже жирнел чернильный потек, оставленный мной около трех часов назад на пожелтевшей от времени шершавой бумаге. Теперь я сидел и искренне сожалел об этом, следя за стрелками медлительных часов.

Тук!

Мелкий камешек ударил в стекло, не оставив следа.

— Марк! Эй, Марк!

Громкий шепот раздавался из ближайших кустов.

Через мгновение оттуда показалась косматая голова.

Я перегнулся через подоконник и забрал из худых пальцев протянутое ему яблоко.

— Ты что тут делаешь?

— Я за тобой. Гримм должно быть уснул у себя в каморке. Пошли домой. Но по пути заглянем кое-куда, конечно.

Я окинул взглядом унылый класс.

— Нет. Надо подождать. Сегодня учитель ужинает у моих родителей…

— Да перестань, он и не вспомнит. Идем!

В настолько плохой памяти учителя я уже сомневался. Карта предательски зияла своей кляксой над учительской доской, а совесть неприятно грызла где-то внутри, в области желудка. Часы подсказывали, что дома скоро ожидается ужин, а кислое яблоко Ру только разожгло аппетит. К тому же, учитель действительно мог уснуть. Совесть перевернулась и заурчала на весь пустой класс.

— Ну, ты идешь? – подстрекал из кустов лохматый мальчишка в длинных шортах и рубашке неопределенного цвета.

Я взобрался на подоконник и в последний раз с надеждой посмотрел на дверь. Вниз полетела увесистая школьная сумка, а затем и его босые пятки коснулись земли. Я оказался почти на полголовы выше Ру. Только мне позволялось безнаказанно так звать его, за исключением пары дней в году, к которым относился и его день рождения, и день семьи Милн

— Бежим! – пятки Ру перемахнули через низкий кустарник и побежали вдоль ограды по пыльной дороге, петляя между частых, но неглубоких выбоин.

— Подожди меня!

Я старался успеть, но догнать мелкого шустрого мальчишку из всех живущих на Фермах могла, пожалуй, лишь мама. Мама Ру, конечно, не моя.

— Ру, постой!

Мы бежали по пустой улице в тени деревьев, отделивших дорогу от низких построек рынка, впрочем, сейчас пустого. Дорога вела от самой школы до здания Ратуши из красного кирпича на север и фактически разделяла восточные фермы от западных двумя почти равными частями. А в середине располагался рынок и роща, в которой можно было отдышаться и даже найти приключения на остаток дня. Тут был маленький ручей, текущий на север и заросли дикого орешника.

— Слышал про Младшего Пруста? Он выкупался в озере на прошлой неделе, а сейчас у него страшный насморк, и ему запретили ходить в школу целых пять дней. Счастливчик Пруст! Может, тоже пойдем на озеро?

— Боюсь, тебя мама заставит все пять дней пить горячий луковый отвар с гусиным жиром.

Ру на секунду задумался.

— Это верно. К чертям озеро. Тогда сразу за мной. Бежим, пока нас мама не увидела. Она как раз должна возвращаться от Сартров, а ты сам знаешь, какое прекрасное у нее зрение, особенно на меня.

Мы побежали дальше, вверх по склону холма, на который взбиралась глинистая дорога, а спускалась вниз уже неаккуратной брусчаткой. Отсюда был виден весь центр и низкие ограды западных и восточных ферм, и даже далекий лес на севере. Вечернее солнце пекло нам макушки, а под ногами гулко стучала сухая глина.

Я прокручивал в голове события прошедшего дня отчасти затем, чтобы оправдать свой глупый поступок, но дерзкий побег от наказания учителя не давал покоя. Впрочем, сожалеть было уже поздно.

***

А еще пять часов назад я ковырял ногтем крышку стола и слушал монотонный голос учителя Гримма, иногда переходящий в хриплый кашель. В открытое окно врывалась дневная прохлада. Учитель склонился над столом и был похож на серого ворона в пиджаке. За это, старшие ученики прозвали его Грач. Точнее, не совсем за это – несколько лет назад на ферме Сартров в овине поселился настоящий дикий ворон, который никак не хотел улетать. Посмотреть на него вечерами сбегалась половина Ферм и не только детей, но и любопытных постарше. Ворон был черный как смола и его прозвали Грачом с легкой руки какого—то зеваки. А позже мы заметили удивительное сходство птицы с нашим учителем. Смеялись над этим тихо и добродушно – учителя Гримма все уважали, а лесного ворона любили.

Над очками учителя торчал чуб, черный на абсолютно седой голове. Периодически он опускал большой нос в платок и громко сморкался, а затем продолжал:

— Конфедерация Ферм была образована во втором году БО и изначально состояла из семи фермерских хозяйств. Основателями считаются семейства Сартр, Остин и Пруст, составившие Земельное соглашение, к которому в последствии присоединились семейства…, — Гримм перешел на невнятное бормотание, окончившееся кашлем, — …и Милн. С тех пор двенадцатое ноября считается днем основания Конфедерации и празднуется ежегодно. Еще две фермы присоединились к Конфедерации до конца года, двадцать четвертого и тридцатого ноября соответственно. Сейчас Конфедерация насчитывает двенадцать ферм, принадлежащих тринадцати семействам. Господин Милн, скажите мне, какие семьи ведут общее хозяйство на одной ферме!

Ру вскочил, смахнув со стола бумажный самолетик.

— Эмм...?

— Вы меня слушали? Что вы там делаете, господин Милн? Надеюсь, не портите бумагу. Если так, то в этом месяце больше не получите ни листка и будете писать на собственной ладони, господин Милн! – Гримм перешел на крик. В классе стало тихо, и только робкая тонкая ручка тянулась из-за плеча Ру.

— Да, госпожа Остин, мы слушаем вас.

Кристи Остин – девочка двенадцати лет в желтом платьице, она поднялась, и ее волосы почти такого же цвета растрепались по плечам. Я заметил, что впервые вижу ее с распущенными волосами, хотя она, обычно, собирала их в косички с вплетенными в них цветными лентами. Изредка ее голову украшали живые цветочки, аккуратно вставленные в красивую и сложную прическу, которые не носил больше никто из девочек в школе, да и во всей Конфедерации, пожалуй.

— Учитель Гримм, Ру хотел сказать, что семьи Борхес и Блок живут на одной ферме за рекой. Их день семьи празднуется в один день с днем основания. Мы ходим к ним в гости в этот день. Они готовят отличный яблочный пирог.

— Спасибо, Кристи. А вам должно быть стыдно, Ру, вы с семьями Борхес и Блок дальние родственники! Садитесь!

Ру сел на стол, уронив голову на локти, его веснушчатый нос сердито морщился.

— Тоже мне, — пробубнил он, — задал вопрос. Сам-то из семьи Блок.

Кристи сложила ему фигуру из пальцев, означающую круглого дурака, но он не заметил, заметил я и засмеялся. Громче чем следовало.

Гримм гневно поправил очки.

— Вы что-то хотели, господин Китс?

Я поднялся и показал пальцем на северную часть карты.

— Я хотел добавить, что ферма Борхес-Блок слишком велика и две ее границы не определены, поэтому семьи ведут хозяйство вместе. Когда-то фермы Борхес и Блок были самостоятельными, причем ферма Борхес была втрое…

— Довольно, господин Китс! Спасибо.

Десять тихих смешков прорезали тишину класса. К большому облегчению всех, включая учителя, староста школы прозвенел медным колокольчиком. Закончился урок по истории и учитель Гримм, задав на дом доклад по генеалогии семьи Блок, покинул класс.

— Кристи, ты выскочка и мышей боишься! – выкрикнул Ру на весь класс, едва учитель скрылся за дверью. Он свесился с подоконника и громко дышал еще утренним прохладным воздухом. Я сидел рядом и жевал яблоко.

Класс наполнился привычной суетой. Кто-то из младших задел Ру плечом, тот ответил дружеским пинком и завязалась легкая потасовка. Старший сын Сартров пытался в этом гаме договориться с Ру об игре в стрит - странную азартную игру с цветными стеклышками, чьи правила мне были не до конца понятны - на следующей неделе. То место, где сидела Кристи, наполнилось разноцветными девчонками и их непонятным хихиканьем. Одна из них, веснушчатая Лиза Борхес сидела прямо на парте и качала ногами, изредка поглядывая на меня.

Я отвернулся к окну.