Читаем Гобин онлайн бесплатно

Далеко-далеко за озёрами, с зеркальной чистотой которых могли посоревноваться лишь вековечные глубоководные карпы, видавшие ещё мир безо льдов и морей. Далеко-далеко за лесами, в буреломах коих до сих пор прячутся древние духи, прикованные сторожить священные рощи, оплот нашей жизни. Далеко-далеко за горами, где снежные пики такие высокие, что их могут преодолеть лишь снежные люди, их когда-то построившие… Подальше от человеческих глаз, в одной из дальних и самых глубоких пещер жил-поживал Гобин.

Наверное, многие слышали это имя, но любящие всё лякать и някать люди, переиначивая имена на свой манер, чтобы не так страшиться непонятного, называли колосса, созданного Сущим из всего сущего, Гоблином, Атласом, Кроносом, Сварогом…

Первое слово, которое было произнесено устами первого живого человека, подобно тому как дети произносят впервые имя родителя, со временем затерялось в бурях человеческих страстей. А некоторые языки, и вовсе покалеченные някакьем и ляканьем, просто изничтожили его, позабыв того, кто их породил, чтобы не быть ни обязанными ему, ни связанными с ним. И он в ответ тоже их позабыл, оставив доживать свой век на задворках своего сознания.

Но только устами посвящённых и избранных, унаследовавших от Гобина бессмертие, произносилось оно с трепетом, всегда соединяясь с именем судьбы. Первые человечи именовали его своим богом, хотя даже они не подозревали, что и у Гобина имелся свой бог. Однако разница между людьми и богом гиганта была такой огромной, что, не в силах осмыслить это, двуногие предпочитали просто проходить мимо, не замечая великое вокруг себя…

Представьте, это похоже на то, как капуста, тянущаяся к солнцу, ничего не знает о светиле, дающем ей свет, а значит, жизнь. Правда и понимание о таком существе, как коза, срывающая и жующая цветочную жизнь ради поддержания своей собственной, тоже капусте невдомёк… Но ведь нельзя сравнивать козу и солнце! Да мы и не станем, оно ведь всегда и всем светит одинаково – что с него взять?

Но каким был Гобин? Не прекрасным, как те древние боги, которых нарисовали себе люди, обмазав их тела золотом и украсив головы лаврушей. Не был и ужасным, как те страшенные людоеды, уничтожающие всё живое ради зверств и крови.

Гобин являлся Гобином, судьбой этого мира, его формой, твердыней, которая каждую секунду снилась ему лесами, полями, глубоководными карпами в зеркальных озёрах, древними духами, бывшими когда-то его первыми детьми и до сих пор вечными, как и он сам. И конечно, всеми людьми на земле, не забывая, впрочем, и про капусту.

Он и в самом деле был соткан из всего живого, ибо являлся самой жизнью на земле: огромным камнем, на котором произрастало всё, что происходило в его сне. Иногда сновидения приходили такие яркие и красочные, что гигантские лианы со скоростью быстро бегущего журчащего ручейка отрывали от земли целые материки и уносили их далеко ввысь, выстраивая воздушные замки со своими королевствами.

Иногда он уставал от снящихся ему жестоких людей, превращающих эти летающие королевства в тюрьмы, и развеивал сны о них, как миражи… В людской памяти оставались лишь мифы и сказки о призрачных летающих городах и их злых правителях.

В отличие от первых человечей, которые только потом превратились в человеков, с жизнью в один век, последние ничего не знали о том, что являются лишь сновидением твердного бога и живут всего-то лишь в трёхмеричном измерении: вверх, да вправо, да влево, а кто помудрее, иногда смотрел ещё под ноги. Тогда как Гобин жил сразу в девятнадцати мирах, то есть присутствовал здесь и сейчас везде и сразу, ещё успевая сниться всему, что имеет форму на земле: от капусты до человека, от снежных пиков до зеркальных карпов. При этом оставался весьма свободолюбивым и добрым сновидцем, разрешая своим персонажам сниться самим себе самостоятельно, а особо пытливым из них даже иногда позволял узнавать о себе во снах. Но по большей части лишь с любопытством со стороны наблюдал за их трепыханиями, беготнёй, рассуждениями, ростом и падением, вмешиваясь только иногда.

Любимым же его времяпрепровождением было в самую долгую тёмную ночь сидеть у костра в самой далёкой пещере, подальше от сновидящих, иногда преодолевавших-таки крутые снежные пороги в надежде увидеть своего бога.

Так как вся земля представляла собой огромную чашу, пещера Гобина углублялась не вправо или влево в гору, как принято думать среди людей, часто живущих вверх тормашками или встающих только с левой ноги, а уходила глубоко вниз, протягиваясь к центру, где светило настоящее солнце… Один такой вечер длился около ста лет, именно поэтому человекам трудно было угнаться за ходом жизни бога, чтобы увидеть его хотя бы разок спокойно сидящим за гигантским костром, распалённым сухими отжившими руинами разрушивших сами себя цивилизаций, на котором он неизменно готовил свою любимую похлёбку из снов и фантазий оракулов и других ведунов о строении этого мира, о представлениях о себе, предсказаниях о будущем… Каждый век, на радость гиганта, как раз к его вечеру, рождались новые прорицатели, предпринимавшие попытки осмыслить Гобина и свою судьбу…

Гобину не только нравилось собирать эти догадки и прогнозы, но он внимательно вникал в каждую из них, ведь и сам доподлинно не знал, зачем Сущий породил его? Чем не жилось без Гобина? Почему именно он такой, а не иной? И смутно догадывался, что разгадку знает маленькая его частица – человек. А иногда отчаивался, не найдя ответа, и подозревал, что может догадаться и капуста, но только не он. В этом и во многом другом состоял хитрый и забавный план Сущего познать самого себя в самой интересной игре на свете. А может быть, плана никогда не существовало… Или в этом состоял план.

– Наверное, у Сущего тоже есть лукавый бог? – спрашивал Гобин своего собеседника. А к нему вечерами неизменно заглядывал он сам, только из другого измерения, одного из девятнадцати.

– И тот тоже загадал Сущему загадку, кто он и зачем? – тихо смеялся другой Гобин.

– Давеча мне снился сон, – добродушно кивал старой шутке первый Гобин, помешивая кипящую бурой пеной похлёбку, в которой тонули древнеримские доспехи, и острые пики копий, словно свиные шкварки, вспыхивали яркими зарницами на безжалостном мареве, – про одну девушку… Я давно за ней наблюдаю. Она является душой той местности, где живёт… Так вот, она стала впадать в уныние, не желая больше думать над разгадкой мироздания. От её настроения впало в уныние целое поселение. Тогда я провёл тонкой нитью все сердца города, завязав узел на её сердце. Если она выберется из мрака отчаяния, воспрянут и остальные. Если нет – тоска разъест их тела и развеет память о них, как пыль…

– Да, мне тоже встречались подобные настроения… – согласился второй. – И если раньше я нещадно стирал их, как неудавшийся сон, чтоб тот не напоминал мне о времени, когда и я ложился на эту мягкую, душистую, дарящую прохладу траву, мечтая заснуть и никогда не проснуться, чтобы больше не видеть ни этих гор, ни эту чашу, ни Сущего… И всё равно спустя тысячелетия просыпался и находил всех их, почти не изменившихся, поодаль… Несмотря на свою убогость, простоту, они переживали удар бессмыслия лучше, чем я. После сна ничего нет. Сон – последняя инстанция. Объясни ей это… И самому себе.

– Мои сны впали не только в уныние, но и в зависимость от него. – Мимо проходил третий Гобин. – Мне захотелось спасти их – некоторые из них стали мне дороги. И я придумал угрозу беспощадного уничтожения со стороны. Угроза иногда помогает выжить, перед лицом смерти восстают инстинкты, – кинул он свой рецепт и тут же растворился в пространстве.

– Я думал, этот юношеский этап у тебя уже прошёл! – удивился четвёртый Гобин, так и не проявившись у костра.

– Мне не хотелось бы искусственно давить на неё… Почему-то мне кажется, в ней есть что-то… Нечто абсолютно новое, ещё ни разу не снившееся мне… Она может знать ответ…

Гобины переглянулись между собой, сами не веря в то, что такое возможно, и грустно улыбнулись… Ведь неисчислимую бесконечность они находились здесь, в этой минеральной чаше, и много всего повидали, но никогда они не чувствовали, что Сущий стал ближе или дальше хоть на вершок от них. И замысел не стал понятнее или непонятнее, с открытием новых измерений просто прибавлялось хлопот… Где-то жили уже не совсем люди… Где-то уже совсем не жили люди… Гобины часто навещали миры друг друга и разнообразили свои сны… А раз в две тысячи лет удивительным образом открывался какой-нибудь новый мир. Поначалу его встречали с надеждой приоткрыть тайну, но после десятого перестали считать, хотя сейчас уже насчитывался девятнадцатый. Просто прибавилось хлопот, в которых растворялись старые надежды.

– Как ты её назвал? – спросил Гобин.

– Ладошка… – после паузы, слегка стесняясь, произнёс Гобин, снимая с костра готовый бульон, который вскорости должен был стать неплохой эссенцией для нового сна, где был шанс на какой-то новый виток.

– Какое интересное имя… – призадумался спрашивающий Гобин. – В этом сне, верно, любящие отцы дают имена своим чадам.

– Как ты догадался?! – удивился сам себе Гобин, ведь это являлось его секретом, таимым от других параллельных сущностей.

– Я бы так сделал… – прикинул другой. – А ещё бы я позвал её поговорить. Зачем следить исподтишка, давай спросим её, что она думает обо всём об этом?

– Она совсем обычная девушка… Вряд ли она вообще задумывалась, что у уныния есть причина, которая может помочь нам.

– Ничего не стоит попробовать и в биллионный раз…

Гобин разлил похлёбку по красивым глубоким керамическим тарелочкам, раздал по алюминиевой ложке, сегодня ему было приятно окунуться в некую такую сонливость… и принялся думать.

– Суп вкусный, – похвалил второй и стал ждать, пока остынет и когда первый решится на что-то.

Его большое каменное сердце, в котором отражались всполохи гигантского солнца, светящего изнутри чаши – хотя люди видели блики за пределами краёв земли и думали, что солнце находится где-то далеко в космосе, – трепетно отзывалось на призыв пригласить Ладошку к разговору в эту замечательную ночь. Гобин давно решился, просто не знал, какой сон ей придумать, чтобы сделать общение приятнее.

– Самый что ни есть реалистичный… Это всегда кажется сказкой… Девушкам нравятся такие штучки, – предложил шестой, проходя мимо и унося свою тарелку с дымящемся варевом.

Возникла тонкая, малюсенькая, словно точечка, фигурка у костра, в голубенькой ночнушке. Ей не было ни холодно, ни жарко, а очень даже тепло и приятно. Ещё одно невидимое движение мысли бога – и девушка неожиданно стала замечать, что гигантские горы и лава, плывущая по ним… живые.

И не просто живые, а, если хорошенько протереть глаза и присмотреться, похожи на огромные фигуры людей, высеченные из горных пород, поросшие деревьями, кустарниками, мхом, по которым стремятся водопады. Каменные монстры восседали за исполинским костром, держа в величественных руках тарелки и ложки. Их было двое.

Гиганты двигались медленно, не торопя события, чтобы глаза девушки привыкли к их очертаниям. Хотя могли придать любые другие формы, которые знали, и хорошо представляли себе людские головы. Например, большого доброго дедушки, сидящего на облаке и жующего бублик. Или красивого полураздетого крепыша с луком и стрелами. Неплохо смотрелся и величественный малый с трезубцем, весь овеянный золотым сиянием.

Но Гобин оставил этот любимый в последние несколько тысяч лет образ каменного гиганта – всё-таки именно твердыней, камнем породил его Сущий. И гигант ностальгически относился к этому облику, только решив слегка уменьшить объёмы – с неизмеримых до хотя бы циклопических. И незаметно девушка стала различать каменных собеседников лучше, вскорости сравнявшись с размером ладони Гобина.

– Ты мне снился раньше… – Ладошка поняла, что находится в центре своего сна, ведь ей не было ни холодно, ни страшно, а наоборот, удивительно спокойно и даже приятно, как обычно бывает во сне. – Ты добрый, хоть и следил за мною исподтишка. Ты ведь не ешь людей, правда?

Гобин молчал, наслаждаясь её голосом, ведь он не разговаривал никогда; мысли проносились мимо, словно стаи птиц, и там было великое множество историй. Он послал ей общие представления о себе, чтобы между ними не оказалось недомолвок, а сам продолжал слушать её щебет, настоящий звонкий человеческий голосок, который звенел и щекотал мох на его щеках. Это было очень приятно. Второй Гобин с удивлением отметил, что и его щёки приятно топорщатся от девчачьего писка.

– Не ем, – прогремел Гобин, а потом откашлялся и заговорил более приятным голосом, похожим на эхо.

– Это хорошо, что ты добрый. А то я смотрела фильмы про гоблинов – они ужасно мерзкие и злые.

Гобин совершенно забыл про ту цивилизацию, что испортила представления о нём и давно жила отрешённо и дико где-то в далёких закоулках его сознания, всё больше деградируя. А теперь ещё и заражая другие сны своим тлетворным безбожным влиянием. Без его присутствия и внимания эти несчастные стали придумывать себе ужасные небылицы, писать чудовищные сценарии и снимать жуткие ужасы, а потом благополучно уверовали в свои же кошмары и начали готовиться к войне всех со всеми, и с богом тоже.

Он окончательно стёр эти глупые потерявшиеся сны, которые ему больше не годились и не нравились.

– Это твой друг? – указала она на второго циклопа.

– Удивительно, она различает нас… – кинул сам себе Гобин, чтобы девушка в ночнушке не слышала.

– Да, – ответил он ей.

– У вас тут очень мило. – Она присела на камень поближе к огню. – Вы, наверное, разговаривали о чём-то философском? В такие ночи… – И они втроём одновременно взглянули на тёмно-синее небо, где мерцали звёзды и планеты, словно огоньки свечей; их недавно зажёг третий Гобин. Это ему принадлежала идея разукрасить хаос, в котором никогда ничего не существовало иллюзорными представлениями, что они не одиноки. – В такие ночи только и сидеть у костра, думать о жизни и греться приятным общением… Мы любили так делать с папой в детстве…

– Почему ты погрустнела? – ласково спросил Гобин.

– Хорошо иметь друга, который тебя понимает, если ты сам себя не понимаешь, – непонятно выразилась Ладошка, но гигант понял её.

– А чего тебе не хватает? – удивился второй.

– Смысла… – опять непонятно сказала девушка.