Читаем Гнилые холмы онлайн бесплатно
Гнилые холмы
Оддланд или же Каменный остров, Земля Одда Бауэра, Проклятый камень. Фронтир Нортмара, на освоение которого отправились не самые лучшие люди своего времени. Людям, нарушившим закон, был дан выбор. Многим негодяям посчастливилось избежать острога, каторги и петли, испытать удачу за проливом святого Антония, но в церковных хрониках нет ни единого слова о том, что некоторые поселенцы столкнулись с неизведанным, оставив после себя пустые деревни и села.
Самиздат, сетевая литератураЗаметки виконта Августа Рохау (Путешествие в Оддланд)
Оддланд или же Каменный остров, Земля Одда Бауэра, Проклятый камень.
Монахами Рябицкого монастыря установлено, что до прихода в Нортмар веры в Серебряную Реку и Отца Переправы люди, населявшие эти земли, величали их Материнскими Угодьями. Прежде, среди ученых, бытовало ошибочное суждение: дескать, дикари, жившие в Оддланде, поклонявшиеся идолам и исповедовавшие учение своей лжебогини, были выходцами из княжеств, что восточнее Нортмара, ибо лишь там существовала царская власть. Просвещенными мужами из Королевского университета установлено: канувшая в небытие культура прежних обитателей Оддланда – самостоятельное и в чем-то уникальное явление.
Хроникеры Каменного острова делят историю Оддланда на три значимые вехи: времена до великого мора, времена пустоты и времена колонизации земель Оддом Бауэром. Предполагается, что мор выкосил всех язычников, оставив земли пустыми, а время уничтожило шалаши и жалкие лачуги, служившие прибежищами для несчастных дикарей, не знавших милости Отца Переправы.
Культурное и историческое наследие прежних обитателей Оддланда было частично восстановлено по подобиям летописей, обнаруженных в курганах, предположительно, языческих вождей. Монахи Рябицкого монастыря сумели перевести некоторые из них, и, по причине избыточных отсылок на власть некой лжебогини, всяческие исследования в этой области подверглись церковному запрету, а добытые из курганов «сокровища» уничтожению. Так прошлое навсегда осталось в прошлом, пока в урочный час стремительные волны реки Хельги не подмыли крутой берег, тем самым вскрыв древний, давно забытый гнойник.
Согласно тем же церковным хроникам, заселение Оддланда началось два века назад. Тогда эти дикие земли не имели названия, их история была не изучена, а легенды гласили, что смерть ждет всякого, кто отважится переплыть пролив святого Антония и ступить на галечный пляж, прежде не знавший королевской власти. Согласно церковным хроникам, два века назад герцог Одд Бауэр увидел сон, в котором золото искрилось в водах ничейных рек, мачтовые сосны скрипели в никому не принадлежащих лесах, а бесхозный металл скрывался в горах, не знавших каторжного труда. Также в своем сне герцог услышал женское имя, но не придал этому никакого значения, а позднее и позабыл о нем.
Два века назад герцог Одд Бауэр верно истолковал знамение и первые поселенцы отправились осваивать земли, носившие впредь имя их нового хозяина.
Два века назад людям, нарушившим закон, был дан выбор. Многим негодяям посчастливилось избежать острога, каторги и петли, испытать удачу за проливом святого Антония, но в церковных хрониках нет ни единого слова о том, что некоторые поселенцы столкнулись с неизведанным, оставив после себя пустые деревни и села.
Часть I
Поганое начало паскудного дела
Глава 1
День иссяк.
Рейн ударил по струнам. Мужчины оживились.
– Ну, сыграй чего, не то закиснем… – буркнул Аарон.
– Инструмент, дери его в гузно, дрянь…
Горст зажал ноздрю указательным пальцем и высморкался.
– Найди лучше, умник.
– Если когда-нибудь вернемся в Нортмар, найду. Здесь с музыкой паршиво.
– Здесь со всем паршиво, – сказал Аарон. – Я не против вернуться, а, Горст? Вернемся? Я и выжрал бы, и по бабам прогулялся.
Горст знал, что Аарон не может вернуться в Нортмар, и догадывался – здоровяк тоскует по дому.
– Прогуляйся по оддландским курвам, – Горст наконец стянул с шеи стальной ворот и принялся стягивать сапоги. Поморщился. Стоптанная некогда ступня не давала о себе забыть. – Болит, сука.
В избе паромщика их было трое. Мужчины в потрепанной одежде. Они всем походили на отпетых разбойников, и каждый путник, что видел их на большаке, предпочитал не рисковать жизнью, сворачивая с дороги. Сам паромщик был связан и, лежа в сарае, обреченно ждал утра, когда его потащат за жабры ко двору барона Дидерика Ланге. Лютня принадлежала ему, деньги, что он закопал за домом, ему не принадлежали. Паромщик сопротивлялся, но был быстро избит и связан. Ему говорили, что не стоит бегать от выжлятников, говорили, а он не слушал.
– Рейн, – Горст, старший в отряде, был спокоен, но это спокойствие не сулило ничего хорошего, – ты будешь играть или нет?
– Он у нас в менестрели заделался. Ценитель ладных инструментов.
– Аарон… Не ты ли мычишь какую-то нескладную дрянь всякий раз, когда остаешься один? – Рейн одарил приятеля ехидной ухмылкой.
Горст улыбнулся. Его улыбку было сложно заметить за густыми усами. Но голос старшего слегка изменился. В нем стало меньше стали.
– Это так. Аарон частенько поет. Готов спорить, что в былые деньки он пел чаще.
Аарон одарил напарников скверной улыбкой, но отвечать Горсту не стал, для ответов у него был младший в их ганзе – Рейн.
– А ты не ломайся. Я ж тебя не на сеновал зазываю. Пой давай.
– Я тебе не баба, чтоб ломаться.
– Ты не баба, – согласился Горст, – ты хуже. Играй, глядишь и я усну под твое мычание.
– Пошли вы оба… – Рейн положил лютню на колени и размял пальцы. Затем вновь взял инструмент и, топая в такт еще не сыгранной мелодии, поймал на себе довольный взгляд Аарона. Он собирался петь его любимую песню. Взял паузу и ударил по струнам:
– А-ца-ца! А-ца-ца! – подпевал Аарон и в такт музыке стучал ладонями по ляжкам. – Лишь девы доброй ладный стан мерещится ему!
Горст глядел на Рейна. Многие говорили, что с этим парнем он хапнет горя. Своенравный, хитрый… Горста предупреждали и еще будут предупреждать. Будут припоминать, что Рейн не чист на руку и жульничает в кости. Будут говорить разное, а Горст будет слушать и посылать всех к такой-то матери. Он был уверен в своих парнях. Он держал их в черном теле, а они держались. Старший выжлятник знал – парни его не подведут, если потребуется, то будут стоять насмерть, если понадобится – примут верное решение.
– А-ца-ца! А-ца-ца! – веселился Аарон.
– А-ца-ца! А-ца-ца! – Аарон отбил нечто похожее на дробь и воскликнул. – А, курва! И так ей не эдак! Зазноба, мать её итить.
Горст прыснул. Отодвинул подальше свои сапоги и размял спину.
– Пой еще, Рейн. Как я усну, тоже ложись. Аарон, ты сторожишь наш сон, потом меняетесь. Если я, сука, узнаю, что ты, – он бросил в Аарона суровый взгляд, – заставишь Рейна караулить всю ночь…
– Да-да. Такое не повторится больше, – оправдания Аарона Рейн считал особым видом издевательства над здравым смыслом. Бородатая детина, которая, кажется, способна перекусить зубами подкову, виновато таращится на мыски сапог.
Мужчины в потрепанной одежде. Они всем походили на отпетых разбойников, и многие не видели между выжлятниками и грабителями никакой разницы. Преследователи, гончие, выжлятники, секуторы. У них было много прозвищ, но если бы ты увидел этих людей на большой дороге, то тоже свернул бы в сторону. Они искали беглых крестьян, отчитывались лишь перед нанимателем и не были знакомы с состраданием.
Глава 2
Сон висельника
1
Это повторилось вновь. Всякий раз, закрывая глаза, он видел ту ночь. Это будет преследовать Эвжена до самого конца, до встречи с Отцом Переправы.
– Отец… – Эвжен схватился за голову. Его голос дрожал, – отец, что же ты натворил?
Невысокий и молодой мужчина с голубыми глазами поднял с земли крохотное тело и, прижав к груди, зарыдал:
– Радка. Папа, ты чего наделал? – он провел ладонью по лицу девочки и поймал на себе остывающий взгляд таких же голубых глаз – единственное доступное им наследие матери. Эвжен упал на колени. Губы девочки раскрылись, словно она хотела что-то сказать, но не каждому смерть дарит такую возможность.
Треск костра, безмолвие леса и взгляды сотен равнодушных звезд.
– Отец! – прокричал невысокий мужчина, и только сейчас он заметил окровавленный камень, оборвавший жизнь Радки. Камень, прервавший то, что еще не успело толком начаться. Голос сорвался и превратился в рык. «Это дело рук отца, – мысли, подобные хлыстам, стегали его сознание, – больше некому».
Путники, разбившие лагерь в сосновом пролеске. Люди, бредущие за лучшей жизнью, несущие за плечами свой жалкий скарб. Семья, которой не суждено покинуть этот треклятый лес.
Все случилось просто и страшно, словно было многократно обдумано. Отец отправил Эвжена за хворостом, а сам… Это просто не укладывалось в голове. Эвжен пожил достаточно для того, чтобы понимать многое, но эта наука была для него недосягаемой. Вечером отец говорил о какой-то бабе. Бабе, которую он видел во сне. О проклятой бабе, обещавшей отцу лучшую жизнь и… везение.
Он положил тело сестры на ковер сосновых игл. Отец, говорил, что требуется жертва, и тогда удача будет преследовать его на протяжении всего пути. По щекам потекли слезы.
– Спятивший осел, – прохрипел Эвжен, – так вот о какой жертве ты говорил.
Тьма приближалась к костру, отвоевывая у ослабшего огня каждую пядь земли. Эвжен знал, что неподалеку есть деревня, а если пойти по дороге, с которой они свернули в лес, можно выйти к другой. Эта часть Оддланда не была дикой, и осознание того, что поблизости были люди, причиняло боль.
Эвжен услышал голос отца. Голос, доносящийся из глубины леса. И, судя по тону, отец был счастлив.
– Сынок!
Руки колотило, как бывает перед дракой или при лихорадке.
– Я вернусь, Радка. Вернусь и подготовлю тебя ко встрече с Отцом Переправы.
– Эвжен, ты уснул что ли или оглох?! – прежде подобная интонация в голосе их отца была верным признаком того, что Эвжен получит по спине палкой. Прежде, но не теперь. Несчастный поднял с земли камень, на котором белели осколки жизни его сестры.
– Я нашел колодец! Сынок, та женщина из моего сна не врала! Неси скорее Радку, ночь на исходе, и нам многое нужно успеть! Я, конечно, поспешил, но Сестры говорят, что и так сойдёт.
С холодным сердцем Эвжен побрел на голос родителя. Мрачная решимость. Кажется, так это чувство называют солдаты.
Голубоглазый и невысокий мужчина крался сквозь мрак, он уже прорвался сквозь собственный страх, сквозь кандалы ужаса, заставляющие людей прижиматься к земле, покорно ждать собственной участи. «О каком колодце говорил отец? Что за колодец может быть посреди леса, вдали от людского очага?» – ворох мыслей, сбивающих с толку. Мысли в час, когда думать и искать объяснения было уже поздно. Мысли, что назойливые слепни, от которых приходится отмахиваться. Эвжен знал, что должен сделать со спятившим родителем, но прежняя любовь в купе с попытками разума докопаться до причин столь ужасающего поступка разрывали сердце. Кажется, он и сейчас любит отца. «На закате отец обмолвился о жертве, о необходимости и дальнейшем избавлении от нищеты», – Эвжен аккуратно переступил через поваленное дерево и в очередной раз услышал голос отца, но тот обращался уже не к своему сыну, не к человеку, из которого вот-вот сделает убийцу. Отец заискивал и за что-то извинялся.
– Неужели он заманил нас сюда лишь для того, чтобы убить?! – произнес Эвжен вслух и покрепче перехватил камень, норовящий выскользнуть из его ладони.
– Эвжен! – теперь голос отца звучал иначе. Теперь в нем поселился страх. – Сынок, скорее! Они не могут столько ждать. Они не привыкли ждать! Радка остывает, ну! Поспеши же!
Тот, кому судьба уготовила позорную участь отцеубийцы, вышел на крохотную полянку и в тусклом свете масляной лампы увидел отца. Человека, подарившего ему и Радке жизнь. Человека, стремившегося теперь её отнять.
