Читаем Гнет онлайн бесплатно

                                              Читателю от автора 

Содержание повести «Гнет» основано на рассказе моей бабушки: Иванцовой (Резниченко) Акулины Гавриловны – человека, прожившего долгую и безрадостную жизнь в СССР.

Наш разговор состоялся в 1983 году,  когда будучи офицером Пограничных войск, я приехал к ней в отпуск.

   О многом из того, о чем  мне тогда  рассказывала моя бабушка, я слышал от старших людей и раньше, но то ли я к тому времени еще не созрел к пониманию и сопереживанию всей той трагедии, которую пришлось пережить этим людям; то ли, когда я, окончив Голицынское Высшее пограничное военно-политическое  училище КГБ СССР, стал офицером погранвойск, и во мне слишком глубоко сидела убежденность в непогрешимости нашей «родной» Коммунистической Партии в руководстве страной, но те неимоверные страдания, которые пришлось пережить людям ее поколения, меня  тогда волновали постольку – поскольку. Впрочем, наверное, так же, как и многомиллионных моих сверстников, с детства активно обрабатываемых Советской властью.  

   Но в тот раз рассказ моей бабушки, основанный на реальных судьбах ее близких родственников и односельчан,  буквально шокировал меня. Я был глубоко потрясен и возмущен тем всеобщим кошмаром, который исходил от господствовавшей тогда на Украине Советской власти. А некоторые ее слова были для меня, офицера КГБ и коммуниста «морально устойчивого» и «идеологически выдержанного»,  так неожиданны и так резали слух, что я не знал, как мне на них реагировать.

    Я был в смятении: то государство, в котором, как я считал, мне посчастливилось родиться и жить, границы которого я охранял и которое на протяжении многих лет мне представлялось образцом человеколюбия, справедливости и гуманизма, в рассказе бабы Кили, человека, на себе испытавшего прелести «социалистического рая», выглядело совcем другим государством: мрачным, жестоким и циничным.

   А еще я почувствовал, как у меня внутри зарождается какое-то новое, противоречиво-емкое чувство, в нем было все: и горечь, и гнев, и обида, и возмущение, и досада. Тогда же я впервые почувствовал и боль за наглое глумление над моим многострадальным  украинским народом.                     

   После того тягостного разговора с бабой Килей  прошли годы, уже развалилась та «великая» империя, в которой невозможно было не только написать  то, о чем она мне тогда рассказывала, но и думать, а я до сих пор не нахожу в своем сердце успокоения. Мне горько и обидно, что в моей многострадальной Украине все еще есть люди, и их, к сожалению, много, продолжающие тупо твердить, что при Советской власти людям жилось  хорошо. Меня в связи с этим одолевает гнетущая мысль: а хотят ли эти люди вообще знать настоящую правду - ту молчаливую страшную правду, о которой, уничтоженные голодом и в коммунистических лагерях люди, уже никогда не смогут им рассказать?! Даже сейчас, когда стали открываться архивы и стало нам многое известно о человеконенавистнической  политике,  проводимой Советской властью в Украине, эти люди с шизофренической настойчивостью продолжают   утверждать, что в Украине голодомора не было, и даже более того, они с болезненной ностальгией вспоминают о Сталине и заявляют, что не допустят переписывания истории. Боже, о какой истории они говорят?! О той, что писалась теми же, кто и совершал на Украине те чудовищные злодеяния, и кто по сегодняшний день сидит во власти и упорно не желает признавать своей вины?!                

   Я не понимаю, до какой же степени нужно быть циничным, чтобы сейчас отрицать очевидное:  Советская власть в Украине отличалась  исключительной жестокостью и насилием по отношению к местному населению,  массовыми репрессиями и уничтожением людей. И голодного мора, унесшего из жизни в 1933 и в 1947 годах миллионы людей, в Украине могло бы и не быть, если бы эта «народная» власть этого не хотела и не забирала бы у людей последнюю крошку хлеба.

   Еще тогда, в 1983 году, слушая рассказ моей бабушки, я как будто ощущал душу нашего украинского народа, униженного и оскорбленного, все еще сохраняющего в глубине души украинскую самобытность, но уже теряющего надежду на возрождение.

   Советская власть делала все возможное для того, чтобы те люди, что жили после Октябрьской революции в Украине, в том числе и мои дед Ваня с бабой Килей и мои мать с отцом – бесследно исчезли с земли Украинской. Их как бесправных рабов гнобили на колхозных полях и фермах; их трижды морили голодом как ненужных тварей, их гноили в лагерях и безжалостно уничтожали на полях Великой Отечественной Войны. Видимо, кому-то очень хотелось, чтобы не было и меня, но тем, кто это делал – не повезло: вопреки их стараниям мои, обреченные погибнуть, родители, смогли выжить, и я, не Бог весть какой, но все же есть. Я один из тех, немногих, кому  посчастливилось продолжить род свой, и закрывать глаза на преступные злодеяния той, «народной» власти – я не имею права, потому что молчание мое означало бы согласие с теми, кто вчера морил голодом моих родителей, а сегодня цинично заявляет о том, что раньше,  в Советском Союзе, им жилось хорошо. 

   А глядя на то, как сегодня все более обнаглевшими становятся те, кто ненавидит Украину  как государство и Украинскую нацию как народ, как устанавливаются в Украине памятники Сталину – главному палачу украинского народа, я расценивать это иначе, как плевок в души уничтоженных его преступным режимом людей, не могу.

     Именно поэтому я хочу попытаться еще раз донести людям ту, пронизанную душераздирающими страданиями правду, о которой мне успела  рассказать моя бабушка, и которую нам уже никогда не смогут рассказать ни замученные голодом, ни сгнившие в лагерях, ни безжалостно уничтоженные на войне люди.     

                                        ВЯЧЕСЛАВ  МАРЧЕНКО  

                                                       ГНЕТ

                                                                  «Так случилось, что в Отчизне,

                                                                    Пылавшей кровью кумачей,

                                                                    Шли на распыл людские жизни,

                                                                    Под злую волю палачей.

                                                                    Спаси нас Боже и помилуй,

                                                                    Не дай нам прошлое забыть,

                                                                    Чтоб все священные могилы

                                                                    Смогли бы в сердце сохранить»…

                                                                                            В. Вощенков

   Лето 1983 года. Село Ковалевка, Николаевской области. Украина.

   За окном черно. Сегодня,  с самого утра, громко шелестя  по листьям растущих рядом с хатой акаций, идет дождь, не переставая, гремит гром, и вспышки молнии постоянно озаряют свинцовое  небо.

   Любимая кошка бабы Кили - Мурка, лежит на подоконнике и испуганно выглядывает из-под опущенной тюли во двор, а мы с бабушкой сидим на веранде за столом, и я с удовольствием попиваю, собственноручно приготовленное нею для меня - «любимого и единственного» внука, виноградное вино и уплетаю сваренный нею борщ с курицей.    

   - Гремит прямо, как на войне… - произношу я после очередного грохота,  прорвавшегося с неба где-то невдалеке.

   Баба Киля медленно перевела свой взгляд за окно и, словно сравнивая, несколько секунд слушала раскаты грома, затем она чуть слышно проронила:

- Нет, на войне гремит страшнее… 

   …Моей бабушке, Иванцовой (Резниченко) Акулине Гавриловне, Богом  была отпущена долгая жизнь, в то время ей уже был 81 год.

   Невысокого роста, щупленькая,  всегда опрятная, с ввалившимися, но живыми глазами на изрытом глубокими морщинами лице и натруженными узловатыми руками, она после смерти своего мужа и моего деда – Вани, в 1957 году, и старшей ее дочери  Анюты - в 1975 году, жила в своей хате одна. Она была сильной женщиной - не хныкающей и работящей. А в ее под камышовой крышей хате всегда было чисто убрано и пахло фруктами и грецкими орехами.

   Имела она козочку «Белку», и по двору бегали куры. К ней во двор часто заходили какие-то местные мужчины и женщины и, оторвав от дел, посвящали ее в какие-то местные проблемы, а по вечерам она  выходила с низенькой табуреточкой на улицу и  там, у мура, сидела до позднего вечера с соседками-старушками, о чем-то с ними разговаривая.

   Ее живость ума и ясность речи всегда поражали меня. Баба Киля говорила на украинском языке, и ее говор всегда радовал мне слух, побуждая у меня желание общаться с нею. Я словно окунался в прошлое моего народа – самобытного и несчастного.

   Я знал, что она родилась в далеком 1902 году в большой крестьянской семье и, что с самого детства ее жизнь подвергалась жесточайшим испытаниям. Я не один раз пытался проникнуть в ее прошлое, и каждый раз она, уходя, видимо от мучительной для нее темы разговора, отвечала:

   - Двумя словами про это не расскажешь…   

   К сожалению, к бабе Киле я приезжал не чаще одного раза в год. Раньше, в раннем детстве, моя мама частенько отправляла меня сюда: к деду Ване, бабе Киле и моей крестной маме Анне - старшей дочери бабы Кили, жившей вместе с ними. А потом, начиная с восьми лет, я жил вместе со своими родителями в Казахстане. Потом была учеба в Высшем пограничном училище и служба на границе и в Афганистане.

   И когда в очередной раз я приехал на Украину в отпуск, я вновь с удовольствием навестил  бабу Килю и вновь, горя желанием  проникнуть в глубину ее жизни,  я еще раз пытаюсь разбудить в ней тяжкие воспоминания.

   - Бабуся, а сколько лет Вам было, когда война началась? – спросил я ее.

   Не отрывая взгляда от окна, за которым, по-прежнему не переставая, шумел дождь и громыхало, она, немного помолчав,  ответила:

   - Наверное, лет сорок.

   - А детство свое Вы хорошо помните?.. Какое оно было? – тут же стал я подбрасывать ей вопросы, пытаясь разговорить ее.

   Потупив перед собой взгляд, баба Киля несколько секунд сидела молча, затем, словно выдавливая из себя слова, произнесла:

   - Да, какое, внучек, у детей тогда могло быть детство…     

   - Ну, каким-то же оно было?.. Расскажите о себе,- все же настаиваю я, - вы ведь и при царе жили и в период становления Советской власти…

   - Ой, внучек, - вновь стараясь отмахнуться от неприятного разговора, буркнула в ответ баба Киля, - вспоминать и рассказывать о той жизни – все равно, что  ковыряться в ране, которая до сих пор кровоточит.  

   - Ну, бубуся… - не отстаю я.

   - Ну, я даже не знаю…

   На какое-то время она вновь замолчала, погрузившись в свои нелегкие воспоминания,  затем, под аккомпанемент разбушевавшейся за окном стихии, она все же начала свой рассказ.  

                                                      Глава первая

                                                «СВЕТЛАЯ»  ЖИЗНЬ…

       Моя жизнь мало чем отличается от многих других людей моего поколения, - так начала баба Киля тогда свой рассказ.- Родилась я тут - в селе Ткачевка, потом оно стало называться Авдотьевка  (сейчас это Ковалевка), а родители мои были родом из села Гребенники, что в Новоодесском районе Николаевской области. Где-то в конце 1890-х годов они переехали жить сюда.

   Когда-то это село принадлежало помещику Чернявскому, а создано оно было еще раньше - запорожскими казаками.

   Когда мои родители - папа Гавриил и мама Устья -  здесь поселились, это было маленькое, изрытое землянками и мазанками, оторванное от всего мира селение, тут они купили сначала плохонькую землянку, а потом, на этом же месте, они начали строить хату.

   Строили и обживали ее мои родители с большим трудом - благо, что каменоломня была не далеко от села, да и семья у них была большая: одних хлопцев - пять душ: Родион, Алексей, Федор, Сеня и Вася. Я была единственной девочкой и третьим ребенком в семье.

    Трудились мы тогда, как волы: мой папа и мои старшие братья: Родион и Алексей – работали на каменоломне, а мама сначала чуть свет в поле выходила и там почти до самой темноты, не разгибаясь, на хозяина батрачила, а потом – возле дома своего продолжала вместе со всеми работать.

    Когда мои старшие братья Родион и Алексей подзаработали на каменоломне немного денег, они решили вновь вернуться на свою родину - в село Гребенники, там они и поженились, там они и жили до войны. А я среди оставшихся в доме детей  была уже старшей, и в мои обязанности входило приготовление пищи и уход за младшими братьями.

    Потом мне работы в доме прибавилось: папа сам - из бревен акации и камыша, смастерил ткацкий станок,  и сначала мама на нем дорожки ткала, а потом и я научилась. Обложишься, бывало, цветными старыми тряпками и рвешь их на полоски тонкие, потом в клубки их сматываешь до самого утра. Здорово нас этот станок тогда выручал: мы делали дорожки и под заказ и так их продавали,… хорошие были дорожки – крепкие и красивые,… вон, - баба Киля кивнула в сторону комнаты, - они до сих пор у меня  на полу лежат.

   Потом, на деньги, что на ткацком станке заработали,  мы даже швейную машинку «Зингер» купили – папа специально в Николаев за нею ездил. Это такая радость для нас была! На ней мы сами себе всю одежду шили, иногда даже и на заказ мама что-то шила. Но денег нам все равно не хватало, из-за этого я не могла учиться в школе. Для хлопцев мама с папой старались выкроить какие-то деньги на учебу, а на меня, к сожалению, денег не хватало, так я и прожила всю свою жизнь безграмотной.

   - Бабуся, а что школа у вас в селе платной была? – спросил я бабу Килю, после того, как она замолчала, и мы некоторое время сидели молча.

   - Нет, внучек, в нашем селе вообще никакой школы не было - четырехлетняя платная русскоязычная школа находилась в соседнем селе – в Ковалевке, она принадлежала тогда местной аристократке: Березовской Раисе Александровне.

   - Как это, - удивленно переспросил я бабу Килю, вспомнив, крепко отложившиеся в памяти, события далекого детства, - в украинском селе и русскоязычная школа?..

   Я вспомнил, как в конце пятидесятых годов, вырвавшись из колхоза, мои родители приехали в захудалый городок в Казахстане – Гурьев, и мне, после полутора лет обучения в украинской сельской школе, пришлось пойти учиться в школу русскоязычную.   

   - Что нужно ставить в конце предложения? – спросила меня учительница в первый же день, после того, как я написал под ее диктовку предложение у доски.

   - Крапку, - ответил я по-украински.

   Что, что?!.. – насмешливо вылупила на меня свои глаза учительница, а класс, взорвавшись хохотом, лишил меня даже возможности соображать. Я лишь растерянно стоял у доски, сквозь слезное марево смотрел на хохочущих ребят, и не мог понять: отчего они смеются?

   С этого дня я надолго лишился своего имени и фамилии - я был «Крапкой». После полутора лет отличной учебы в украинской школе, я скатился до двоечника. Меня, даже, как неуспевающего, не приняли в пионеры и я, сгорая от стыда и обиды, скрывал это от своих родителей. Я, уходя в школу, завязывал на шее галстук, а за углом своего дома, снимал его.  Это продолжалось до третьего класса, до тех пор, пока меня не приняли в пионеры.  Желание ходить в школу и учиться у меня тогда  было надолго  отбито.

После того случая уже прошло много лет, украинский язык я забыл – русский полюбил, а как это происходило, мне до сих пор вспоминается с грустью в сердце.

   А баба Киля, вяло усмехнувшись, ответила:

   - Выбирать: в какой школе учиться детям, людям не приходилось – в те годы редко в каком селе, хоть какая-нибудь, школа была, и дети вынуждены были за многие километры в школу ходить… Если, конечно,  родители в состоянии были за их учебу заплатить, - тут же  с грустью добавила она.

  Вновь замолчав, баба Киля какое-то время была погружена в свои невеселые мысли, затем она продолжила: