Читаем Глыбь онлайн бесплатно
Annotation
Кое-что об изысканных кадаврах, пирожках в лавке при церкви и мамонтах.
Глава 1
Глыбь
Глава 1
– Ну что, вот и я!
– Привет, – буркнул Стас.
Но сестра так и стояла на пороге. Зашуршал закрывающимися дверями лифт.
– Проходи, Любаш, ты чего? – Оля положила на плечо Стаса подбородок, улыбнулась. – Я яишенку пожарила.
Стас отнес чемодан Любы в тетьленину комнату. Поставил у кровати, забрал забытую на тумбочке книгу – Бунина. Когда они с Олей ссорились, Стас ночевал на тетьлениной кровати, страдая от впивающихся в тело пружин. Под конец жизни тетя Лена почти ничего не весила, ей было нормально. Стас же от жизни с Олей малость раскабанел.
Люба зашла в комнату, плюхнулась на кровать и потянулась. Ее черная кофточка задралась, обнажив серебряный череп в пупке и свежие тату.
– Новая? – Стас ткнул пальцем в чернильную змейку, свившую гнездо на левом боку сестры. Люба взвизгнула.
– Щекотно! Полгода где-то.
– Давно не виделись.
– Это ты бирюк.
– Или ты увлекаешься сверх меры.
Люба помрачнела, встала, одернула кофточку, зажужжала молнией на чемодане.
– Пошли яичницу есть.
Оля уже разложила завтрак по тарелкам. Когда Люба поставила на стол бутылку вина, Оля всплеснула руками.
– С самого утра?
– Это суббота, детка, – оскалилась Люба. – Из тех суббот, когда ты посылаешь парня на хуй, будишь любимого братишку и заваливаешься в родовое гнездо, чтобы портить жизнь молодой семье, ячейке нашего социалистического общества. Да, я буду пить вино с утра!
– Под яичницу больше красное подходит, – сказал Стас. – Сухое. А ты руки не помыла.
– Извини, папочка.
Сестра сполоснула руки под кухонным краном, ушла в большую комнату и вернулась с бокалами – самыми красивыми из тех, что собирали еще в советские времена папа с тетей Леной.
– Пить будем, гулять будем!
– Мне не надо, – попросила Оля.
– Еще как надо. Где у вас тут штопор?
Чокнулись. Под белое яичница тоже шла хорошо. Разговорчивая, как всегда, Люба макала хлеб в желток и на все лады костерила посланного любовника. На памяти Стаса это был уже восьмой за четыре года, вся разница заключалась в том, что после первых семи возвращалась Люба к бывшему мужу. Бывшему – как раз после седьмого. Стас видел в этом числе некоторый символизм, отчасти злорадствовал: отношения с сестрой с детства строились на взаимных укусах – отчасти жалел: С Тохой очень приятно было выпивать. Золотой мужик, столько времени терпел измены и дьявольский Любкин характер. Вот она, любовь.
– А этот мудак привел ее прямо домой. Понимаешь, я не против левака, но, блядь, во-первых, мы с ним это не обсуждали, так что по дефолту палиться не следовало, а во-вторых, насколько деревянным нужно быть, чтобы привести ее, забыв, что я на больничном?!
– Ага, – поддакнул Стас. Оля молчала, вращая в руке почти полный бокал.
– Так что ушла я, потому что не могу жить с идиотом, а вовсе не из-за этой. Может, тройничок бы замутили даже. Но тройничок с дураком… бррр!
– Надолго к нам? – спросила Оля.
– Как сложится. А что?
– Просто спросила.
– Доля в квартире, если что, у меня есть. Маман озаботилась.
– И так бы не выгнал, – сказал Стас. – Не ссы.
– Слушай, а пошли в парк! Возьмем еще вина, посидим на нашей скамейке.
– Нет больше нашей скамейки.
– Как же так? – расстроилась Люба.
– Физически есть, а вот метафизически…
– Дурак! Еще один дурак!
Стас усмехнулся, допил вино, добавил и посмотрел на Олю. Та сидела, продолжая теребить бокал. Ее яичница давно застыла, но она не притронулась и к ней. Самка почувствовала угрозу своей территории. Своей гипотетической семье, гипотетическому детенышу. «Любаш, хочешь яишенку?»
Хотя что Оля вообще понимала?
На своей скамеечке в парке все же посидели. В воскресенье. Парк – очень гордое звание для скверика, некогда прилежавшего к городской усадьбе. В усадьбе жил купец, чью фамилию Стас забыл, но она точно была написана на табличке: «Историческая ценность: дом купца Такого-то, первая половина XIX века». Подростком Люба очень любила сочинять истории о том, как купец сжил со света свою молодую жену, и та стала привидением, навеки привязанным к дому и парку.
Оля в парк не пошла: «много дел по дому, а кто будет делать?»
Стас завернул бутылку пива в коричневую упаковочную бумагу, вытянул ноги, откинулся на спинку и блаженно закрыл глаза. На улице уже теплело, но в кожанке было все еще зябко. Люба так и вышла в кофточке. Полоска кожи между краем кофточки и джинсами притягивала взгляд. Темно-серые чешуйки дразнили. Что там, выше и ниже? Чем еще украсила свою кожу сестра?
– Чокнулись, – сказала Люба.
Две стыдливо скрытые бутылки боднули друг друга. Лет десять назад пить на лавочке можно было, не таясь. Целоваться – тоже. Стас ополовинил бутылку и вопросительно посмотрел на Любу.
– Что?
– Ты хотела поговорить без Оли, – сказал Стас. Он не ошибался. Они знали друг друга хорошо, слишком хорошо.
– Как у вас с ней?
Стас пожал плечами. Что он мог ответить? Скучно? Обыденно? Надежно? Дорого ли стоила надежность теперь?
– Плохо, да?
– Да не плохо, – огрызнулся Стас. – Никак. Чуть сложнее, чем яичница на завтрак, домашние дела и постылая работа.
– Значит, плохо, – заключила Люба.
– Не всем же быть остроумными и ветреными.
– И все же, таких немало.
– И все же, иногда ветреность убивает чувства, а остроумие бесит.
– И все же, ты обрадовался мне.
– Иди на хуй, – сказал Стас.
– У тебя еще остались наши кадавры на компе?
– На компе я теперь работаю.
– Это не ответ.
– Деньги зарабатываю, кручусь между заказчиками, чтобы в офис не ходить.
– Это не отве-ет, – пропела Люба.
– Остались.
– Поиграем вечером?
Стас допил пиво. Всего два раза приложился к бутылке – и все. То ли опыт, то ли черта, которую не стоило переходить. Он аккуратно расправил на коленях бумагу. Люба достала из сумки еще одну бутылку, сбила крышку о скамейку, и Стас спрятал этикетку. Сестра смотрела на него голодными блестящими глазами, ее полные губы полуоткрылись в ожидании ответа.
– Что ты хочешь мне доказать? – рявкнул Стас. – Что ты интереснее,
– Ты поскучнел, – спокойно ответила Люба.
– А может, ты затормозила на месте?
– Если я затормозила, – улыбнулась Люба, – то там, где мне нравится. У меня есть все, чего я только могу пожелать: мужчины, внимание, развлечения и полная свобода. А где остановился ты, милый? Достаточно ли тебе того, что ты имеешь сейчас?
– Допустим.
– Тогда я разочарована. Но, видишь ли, в чем проблема, я тебе не верю.
– По-твоему, я не счастлив?
– По-моему, нет.
– А по-моему, вполне.
– Тогда почему ты сейчас сидишь здесь, со мной?
– Иди на хуй, Люба!
История была такая:
Сначала умер папа. Болел он недолго, отошел спокойно и безболезненно, как и многие мужчины, погребенные под непосильным грузом ответственности, переживаний и пустых мыслей. Мать Стас почти не знал: ее не стало, когда ему сравнялось пять. Тетя Лена и дядя Толя тянули детей на себе, а папа пытался заработать достаточно, чтобы не пришлось разменивать квартиру.
Дядя Толя умер спустя год после папы, когда у тети Лены уже нашли опухоль.
Скверная история. Двоюродные брат с сестрой остались предоставлены сами себе. Ему было девятнадцать, ей – семнадцать. Стасу пришлось быть сильным и бороться с обстоятельствами. Иначе – никак. Без поддержки никак.
Зато квартира осталась за ними.
Стас поставил бутылку у ног. Встал и прошелся туда-сюда, разминая затекшие мышцы. Люба следила за ним. Молчала. Казалось, что говорить больше не о чем, и вместе с тем ничего на свете Стасу не было так важно, чем еще пара реплик, пусть даже пустых, издевательских.
– Так поиграем?
– Поиграем.
Играли на планшете. В детстве пачкать бумагу просто так не позволяли. За человечков и узоры на тетрадных полях наказывали, тем не менее, и Стас, и Люба рисовали прекрасно. Даже не тренируясь и не осваивая азы. Просто дано. К электронному планшету приспособились легко, и изысканные кадавры перекочевали с вырванных клетчатых листков в цифру.
Оля хлопотала на кухне: «скоро жарёха!» Стас подергал мышкой, выводя компьютер из анабиоза, создал в Фотошопе новый файл, задал ему привычные размеры и нарисовал серый прямоугольник, закрывавший треть холста.
– Иди отсюда.
– Пойду посмотрю, что такое жарёха, – сказала Люба.
– Снобка.
Стас выбрал тонкую кисточку и несколькими движениями стилуса набросал контур будущей головы. Получилось нечто похожее на дьявола с триптиха Босха. Стас раскрасил клюв и глаза кадавра черным, перья – синим, водрузил на макушку корону, подумал и дорисовал большие буйволиные рога. Получилось странно, но ведь чем страннее – тем лучше. На жестком диске Стаса жили куда более причудливые создания, порожденные их совместной с Любой фантазией. Стас закрыл голову серым прямоугольником, убедился, что Люба поймет, откуда продолжать рисунок, стер выглядывавшие из-под прямоугольника перышки, чтобы не давать лишних подсказок.
Вышел в кухню, отщипнул от лежащей на столе грозди виноградинку, сунул в рот.
– Иди, рисуй.
– Немытый же! – воскликнула Оля.
– Плевать, – сказал Стас и кивнул Любе. – Не подсматривай!
Сестра ушла в спальню.
– Что вы там рисуете? – спросила Оля.
– Изысканных кадавров.
– Это как?
– Никогда не играла? Рисуешь голову, сгибаешь лист так, чтобы виднелась шея, потом другой дорисовывает. Получается забавная зверушка. Хочешь нарисовать ноги этой?
– Ерунда какая-то.
– А мы любили кадавров, – произнес Стас. – Они нам помогали.
– Каким образом?
– Отвлечься от всякого грустного, когда родителей не стало.
И кое от чего другого. Этого Стас упоминать не стал, но вспомнил, как Люба дразнила его, изображая тела с большой красивой грудью или лица привлекательных женщин. Среди сохраненных кадавров было немало извращенных русалок, кентавресс и обнаженных прелестниц с мордами зверей.
– Ты же говорил, что работать пошел.
– А что, я все время должен был работать? – ухмыльнулся Стас. – Без досуга и без просвета.
– Я работала.
– Вот и не научилась кадавров рисовать.
– Даже слово дурацкое.
– Французское.
Оля выключила газ, помешала картошку и достала из холодильника томат.
– Нож мне сполосни.
Ели молча. Стас тянул третье за день пиво, Люба перешла на любимое белое. Оля сделала себе чаю. Компьютер перешел в спящий режим, спрятал за черными ставнями окошечко с незаконченным рисунком. Проглотив картошку, Стас встал и пошел заканчивать кадавра. Тонкие птичьи лапки не подходили к оставленным Любой обрубкам, так что, чтобы дьявол обрел хоть какую-то законченность, Стас остановился на копытах. Нарисовал красную потрескавшуюся почву и дымящий вулкан на заднем фоне. Подошедшая Люба положила руки на плечи брата. На кухне зашумела вода – это Оля начала мыть посуду.
Рогатую птичью голову Люба водрузила на мужское тело в пиджаке и с галстуком. В руках нечистый держал портфель. Брюки переходили прямо в копыта, из-за чего создавалось впечатление, будто дьявол обнажен ниже пояса.
– Это ты, – сказала Люба.
– С чего бы?
– Такой же скучный и уродливый.
– Так и запишем, – улыбнулся Стас, сохраняя кадавра в нужную папку.
– Посмотрим остальных?
– Помоги Оле.
– Вот еще!
– Ты ела жарёху.
– Да что за слово такое дурацкое?
– Екатеринбургское.
– Грубое оно, не годится для еды.
– Именно поэтому ты уплетала за обе щеки, – отрубил Стас. – Иди. Разделаетесь с посудой – вместе посмотрим!
Когда Люба ушла, Стас открыл папку, создал в ней еще одну и перенес туда все изображения с эротическими кадаврами.
Олин рабочий день начинался в девять. Стас мог бы спать хоть до полудня, но Оля каждое утро будила его шумом душа и фена. Проснулась и Люба. Пока Оля собирала сумочку, сестра проскользнула в спальню, залезла под одеяло с Олиной стороны и прижалась к Стасу.
– Ты чего?
– Холодно, – ответила Люба.
– Иди к себе.
– Нет уж! Мой брат, хочу и греюсь!
Люба положила голову на плечо брата, и тот машинально обнял ее. На Любе были одни трусики, и ее худое твердое тело действительно было холодным, руки покрылись гусиной кожей. Стас грел сестру, пока в большой комнате не погас свет. Оля заглянула в спальню и, увидев Любу рядом со Стасом, нахмурилась.
– Закрой.
– Закрой за мной дверь, я мухожук, – промурлыкала Люба.
Стас вытащил руку из-под ее головы, нашарил ногами тапки, чмокнул Олю в щеку – она не отстранилась, но и не поцеловала его в ответ – и обезопасился от внешнего мира двумя замками и цепочкой. Вернулся в постель. Люба скинула одеяло с груди. Вокруг ее острых темных сосков красовались чернильные узоры.
– Больно было? – спросил Стас.
– И немножко приятно.
– Стоило того.
– Рада, что тебе нравится, – прошептала Люба, вновь прижимаясь к легшему брату. – Поцелуй меня?
– Мы оставили это в прошлом.
– Но я же не просто так здесь, милый.
– Я тебя сейчас прогоню.
– Ты этого не хочешь.
– Не хочу, – согласился Стас. – Но прогоню.
– Я ничего никому не скажу.
– Дело не в этом.
Стас приподнялся на локте. Люба по-прежнему обнимала его, так что повернулась вместе с ним и уткнулась ему в грудь. Стас положил ладонь на голову сестры, погладил жесткие черные волосы. Родной цвет: дядя Толя, муж тети Лены, был самый настоящий цыган, похожий на повзрослевшего Яшку из «Неуловимых мстителей».
– А в чем?
– В том, что ты меня утянешь.
– Куда?
– Куда-то, – неопределенно ответил Стас. – Туда, вниз. Глубоко и медленно.
– Как в зыбучие пески?
– Что-то вроде.
– В глыбь! Глубь и зыбь вместе, – шепнула Люба.
– Хорошее слово. И спустя много тысяч лет нас там найдут археологи, проведут радиоуглеродный анализ и скажут: «Эти двое мало жили и несчастливо умерли, как мамонты в смоляной яме».
– Мне нравится перспектива.
– Не будь Оли, я бы сказал так же.
Люба отстранилась, села, отняла у Стаса одеяло и завернулась в него по самый подбородок.
– Да зачем она тебе вообще?
– Она хорошая, гораздо лучше, чем мы с тобой, и я не хочу причинять ей боль. Сейчас не хочу. Если нам суждено расстаться, это ранит нас обоих, но первого шага я не сделаю.
– Тебе просто удобно с ней.
– А что такое вообще любовь, Люб? Может, это и есть удобство, нежелание разрывать отношения, сосуществование в комфортном никак?
– Любовь, милый мой, это как у Эбютерн с Модильяни – коротко и трагично. Зато
– Пошли чайник ставить, – вздохнул Стас.
Люба поставила на телефоне Sisters of Mercy. Стас не слышал группу добрых лет пять: Оля подобное не любила, а фоновой музыки для работы Стасу не требовалось. Он рисовал в полной тишине, с заказчиками разговаривал стоя на балконе и наблюдая за неспешной жизнью тихого дворика. Стук пальцев по клавишам успокаивал его, настраивал на нужный лад.
– I want more, – подпевала Люба.
– И пытаюсь получить всю любовь, что только можно.
– Все так, мой милый. Все так.
Стас с хрустом смял яичную скорлупу.
– Я работать, Люба. Займись чем-нибудь безопасным.
– Безопасным сексом.
– На хуй иди! – Скорлупа отправилась в мусорное ведро. Стас допил чашку, со стуком поставил ее на стол. – Только сначала посуду помой.
