Читаем Глиняный сосуд онлайн бесплатно
Глиняный сосуд
И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его, и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; Но простри руку Твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он Тебя? Иов. 1: 9—11
Проза / Современная русская и зарубежная проза© Сергей Докучаев, 2019
© Екатерина Баранова, дизайн обложки, 2019
© Екатерина Баранова, иллюстрации, 2019
ISBN 978-5-0050-9735-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; Но простри руку Твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он Тебя?
Иов. 1: 9—11
Лето в городе подходило к концу, но с каждым оторванным листком календаря за окном становилось все жарче, словно солнце заболело.
— Максим, таблетки пора пить, — сказала мама, раздвинув плотные черные шторы.
За ночь улица не успевала остыть. Вместе с комарами в окно ворвался поток горячего, как кисель, воздуха. Он разметал листы пожелтевшей бумаги, оставшейся со времен печатных машинок, а в комнате появился отчетливый душок торфяной гари.
— Ты хоть спишь? Так можно и нервное истощение заработать.
Сын разлепил глаза и пошарил рукой в поисках листов. Ноздри уловили запах жареной докторской колбасы.
— Я тебе на завтрак сделала яичницу, — заявила мама, собирая листы в кучу. — Если хочешь, могу овсяной каши сварить. Вчерашние две ложки отец доел.
— Яичница сгодится, — сказал сын и повернулся на бок. — Спасибо.
Было приятно ощущать ногами прохладу простыни.
— Иди, умывайся, пока вода в кране есть. Через час перекроют до вечера на ремонт. Трубу будут варить.
Максим, зевая, прошлепал босыми ногами в ванную комнату. С небрежностью ребенка почистил зубы ржавой водой с пастой. Оттянул левое веко, чтобы как следует разглядеть зрачок. Проделал то же самое с правым. Высунул покрытый белесым налетом язык. Потом взял расческу и причесал коротко стриженые волосы.
Постоял с минуту, разглядывая в зеркале неровный шрам от шеи до пупка. Еще раз сполоснул лицо водой и вернулся в комнату. Листы рукописи уже лежали аккуратной стопкой под книгой «Комментарии к Евангелию от Матфея».
— Максим, опять глину с кладбища принес? — послышался недовольный голос мамы из прихожей. — Хоть бы отряхивал кроссовки.
На электронной почте висело сообщение от Алены:
— Видимо, придется, встретится, иначе не отстанет.
Он записал номер Алены в блокнот и пошел на кухню. Усевшись за стол без единого острого угла, Максим сделал глоток чая и тут же обжег нёбо.
— Может, уже пора ее забыть? — посоветовала мать, поставив перед сыном тарелку с жареной колбасой, скованной яйцом. — Не стоит она того. Тебе и священник в Склифе то же самое говорил. Как его звали, забыла? Макарий?
«Поймешь, Максим, не переживай, — вспомнил Максим слова отца Михаила перед выпиской из „склифа“. — Молись, чтобы Господь открыл тебе видение грехов своих. С этого начнется твой путь к спасению. Этот дар выше всех даров. Даже выше дара воскрешать мертвых».
— В храме никакой девушки не присмотрел? — проверяя на свежесть тушеную печень, вкрадчиво поинтересовалась мама.
— Я в храм не для того хожу. И давай эту тему, наконец, закроем, — насупившись, ответил Максим.
— А зачем ты вообще туда ходишь? Ты же никого не убивал, не грабил, жене не изменял. Если Бог есть, то что-то он несправедлив к нашей семье.
— Целуйте мою туфлю.
— По данным городских измерительных станций вчера температура достигла исторического максимума: сорок четыре градуса в тени, — произнес диктор новостей. — С конца весны в городе не было дождей. В Подмосковье с новой силой горят торфяники. Судоходство в Москве-реке приостановлено из-за всплывшей мертвой рыбы. Жителей просят по возможности не выходить на улицу.
— Вода в магазинах скоро будет стоить дороже вина, — констатировала мама, выбрасывая яичную скорлупу.
Она сняла фартук. Максим покрутил вилкой в тарелке, как бы выводя буквы, потом встал из-за стола, и, взяв практически не тронутую яичницу, вывалил все в ведро. Сполоснув тарелку, сходил в комнату, открыл шкафчик и насобирал из разных баночек горсть таблеток.
— Ладно, я пошла. Проверяй газовый вентиль, если куда соберешься. Отцу скажешь, макароны с котлетами в холодильнике. Да, и сходи, пожалуйста, на рынок. Купи хлеба.
В замке захрустел ключ. Максим выпил таблетки, пошел обратно в комнату и сел за стол. Затошнило. Он вновь посмотрел на ладони рук и согнул несколько раз пальцы. Машинально полез в карман рубашки за пачкой сигарет, но вспомнил, что бросил курить. Включил жужжащий вентилятор.
Утренний звон колокола местного храма вновь напоминал о необходимости покаяния. Максим сидел, молча глядя в открытое окно. Вентилятор не спасал. Сердце несколько раз сбилось с ритма. Дрожащими пальцами он набрал номер отделения пересадки сердца. Прошла целая вечность, прежде чем на том конце соизволили подойти к телефону.
— Здравствуйте, а можно позвать Елену Николаевну?
— Она ходит по палатам. Перезвоните минут через десять.
— Хорошо.
Максим сходил на кухню и налил стакан некрепкого чая. Вернулся в комнату. На улице закричали. У кого-то сломалась машина размером с однокомнатную квартиру. Полусонные рабочие, отмахиваясь от насекомых, пытались затолкать черный джип на горб эвакуатора, но, как только они доходили до верха, автомобиль скатывался назад и, матерясь то ли на судьбу, то ли на сломанную лебедку, они начинали работу заново. Максим глотнул чая, и вода мгновенно проступила на болезненном белом лбу.
«Надо на рынок сходить до обеда».
Теперь его обгоняли и малыши, и старики с тростью, и бабушки с тележками. Он стеснялся себя и пытался изо всех сил делать вид, будто хромает. Перейдя по зебре через дорогу, Максим оказался на стороне, где не было ни деревьев, ни тени. Рынок был весь на солнце. Только у кирпичного здания виднелся островок горячей тени. Вся трава вокруг высохла и побурела без дождей и полива. Внутри, как ни странно, царила относительная прохлада.
— Максим?!
Он с нарастающей тревогой повернулся.
— Какой же вы жестокий. Бросить жену. Сейчас молодежь уже не та, что прежде. — услышал Максим зычный женский голос.
Некоторые стоящие в очереди повернули сонные головы. Максим фибрами души почувствовал, как по воздушным проводам между ним и теткой пробежала, словно электричество, человеческая ненависть.
— Молодой человек, что Вам? — спросила уморенная от зноя продавщица, обмахиваясь пластмассовым веером.
Максим, не поворачивая головы, скомкано ответил:
— Пакет кефира, пожалуйста.
— Проще сбежать от трудностей. Понимаю.
— Кефир не завезли. Машина в дороге сломалась.
— А что случилось, Клав? — донесся до Максима еще один женский голос.
— Жену бросил, представляешь.
— Кто?
— Да вот, — ответила Клава, демонстративно указывая на парня пальцем-кабачком.
«Нужно бежать», — пронеслась шальная мысль в голове Максима.
— Я Катеньку знаю с малых лет!
Он, что было мочи, направился к выходу, боясь даже оглянуться на растущую великаншу в очках с редкими волосками на подбородке. А великанша брюзжала на весь рынок, закручивая вокруг себя вихрь.
«А ведь каждое воскресенье эту бывшую комсомолку я вижу в храме», — пронеслась в голове печальная мысль.
Только около подъезда он сбавил шаг и стал дышать спокойней, боясь, чтобы не вылетели скобы в грудине. Где-то рядом меняли асфальт. Подобно болотному оводу жужжал дизельный компрессор, отравляя и без того загазованный московский воздух. Пронеслась, ставшая уже привычной, карета скорой помощи.
Еще из-за двери он услышал трезвон, но, пока доставал ключи и открывал замки, трубку повесили. Максим аккуратно снял кроссовки, все еще осторожничая со швом, вымыл руки, и пошел на кухню. Оторвал кусок лепешки, макнул в соль и засунул в рот. Приступ тошноты не заставил долго ждать. Пришлось сесть на стул, выплюнув частично пережеванный хлеб в ладонь.
«Тут как бы не пришлось еще что-нибудь менять из органов» — подумал он.
Зайдя в комнату, Максим открыл шкаф, вынул из блистера четыре капсулы, напоминающие личинки майского жука, и вернулся на кухню. Налил в стакан прохладной воды, выдавил туда несколько капель лимонного сока, глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть под воду и положил первую капсулу в рот. Оставив на небе налет химии, капсула только с третьего раза провалилась в пищевод и покатилась валиком прямиком в желудок. Максим мог почувствовать, как она приминает одну за другой ворсинки эпителия.
«Какая же гадость, — морщась, подумал Максим. — Кто только придумал такие большие таблетки?»
С трудом проглотив оставшиеся пилюли, он взял в руки телефон и набрал номер ординаторской. После несколько длинных гудков трубку сняли:
— Пересадка.
— Елена Николаевна?
— Да.
— Это Максим Еременко. Здравствуйте.
— А, Максим, здравствуй. Ну как твои дела?
— Елена Николаевна, последнее время ощущаю перебои в сердце. Как дернет, так сразу в пот бросает и слабость в ногах. Что это может быть?
Она немного помолчала в трубку и потом вдумчиво ответила:
— Нужно через год попробовать отключить кардиостимулятор. Может свой ритм появится. А сколько раз в день стул?
— Раз или два. Последнее время, правда, с ним не все гладко.
— В общем, в понедельник приезжай на кровь. Возьмем анализы и посмотрим что к чему.
— Хорошо, Елена Николаевна.
— До понедельника, пациент, — сказала врач и повесила трубку.
— До понедельника, — пробубнил пациент, и его взгляд, гуляя по комнате, остановился на черно-белых семейных фотографиях.
Положив трубку, он подошел к фотографиям ближе. Поблекшие, исцарапанные вдоль и поперек, с замятыми уголками фотокарточки родни. На одной из них мама стояла рядом с бабушкой и дедушкой. Маме было лет десять. На другой фотографии праздновали ее шестидесятилетие. Сложно было представить, что эти девочка и женщина — один и тот же человек.
«Как мало у человека времени…» — пронеслась мысль в голове.
Максим дотянулся до телефона, нашел номер Алены и начал писать сообщение:
Клик. Сообщение ушло. Через минуту пришел ответ. Клик:
Через десять минут дверь захлопнулась. На столе, под стаканом с недопитым чаем, лежала записка:
Заводское кладбище было чуть ли не единственным местом в районе, где под раскидистыми ветвями старых, но еще крепких деревьев люди укрывались от палящего солнца. Поскольку вся зелень поблизости превратилась в асфальт и бетон, именно кладбище стало для Максима отдушиной. Здесь он гулял между могилами, каждая из которых хранила свою тайну, читал на лавочках, размышлял. Мертвецы ему не мешали, и он им не мешал. Они были одинаково бесчувственны как к советскому памятнику из мрамора, увенчанному пятиконечной звездой, так и к простому деревянному кресту. Они никуда больше не спешили, как и сам Максим.
Как-то он прочитал эпитафии на двух могилах, находящихся на противоположных концах погоста. В старой части кладбища, на плите молодой девушки, не дожившей пару лет до полета Гагарина, были высечены такие слова:
На плите другого человека, судя по годам, родившегося еще при жизни Льва Толстого, а умершего, когда советская власть разрешила печатать Андрея Платонова:
Эпитафии наводили на размышления о скоротечности жизни. Максиму становилось не по себе от мысли, что и он уже мог стать жертвой тления на этом кладбище. Проходя мимо его могилы, люди думали бы: «Что это был за человек? Добрый или злой?»
И единственное логичное объяснение, почему сердце в груди (пускай и донорское) еще бьется, вытекало из любви Бога к человеку, а уж точно не из справедливости. Жизнь продлена для понимания чего-то важного. В этом он теперь не сомневался.
Максим кинул мякиш хлеба воронам, вечным обитателям кладбища, потом открыл комментарии к Евангелию от Матфея, отложил закладку в сторону и стал по обыкновению читать:
