Читаем Глаза ребёнка онлайн бесплатно

На лице Рикардо Ариаса отразились страх и недоумение.

— Если хочешь свести счеты с жизнью, — вкрадчивым голосом повторил незваный гость, — надо оставить записку.

Рики как завороженный смотрел на пистолет, который долгие годы провалялся в темном сыром углу, так что гость сомневался: сработает ли он. Но Ариас не мог знать об этом.

Он принялся шарить по столу в поисках ручки.

Его движения отличались медлительностью, словно он проделывал их под водой, а взгляд был прикован к пистолету. Казалось, в полутемной комнате для него не существовало других предметов: вытертых дивана и кресла, дешевого кофейного столика, выцветших плакатов, компьютера и автоответчика, с помощью которого Рики отсеивал нежелательных кредиторов. В мертвенном свете хромированного торшера лицо Ариаса выглядело особенно бледным. От напряжения у него из носа потекла кровь.

У Рикардо были тонкие черты лица, а черные глаза (то мягкие, то злые — в зависимости от обстоятельств) никогда не утрачивали выражения болезненной подозрительности, как у иного перспективного студента-выпускника, злоупотребляющего кофе и пренебрегающего сном.

— Я не пишу. — Он кивнул в сторону компьютера. — Каждый скажет, что я пользуюсь вот этим.

— Самоубийство — совсем другое дело. — В голосе визитера появилась усталость. — Почерк должен быть узнаваем.

Медленно, с исказившимся лицом Рики взял ручку дрожащими пальцами.

«Я ухожу из жизни, — диктовал незнакомец, — потому что увидел себя в истинном свете».

Не сразу, преодолев инстинктивный протест, Ариас начал писать. Выходило неуклюже, коряво, как у ребенка, который выводит прописи и отрывает руку, не дотянув до конца буквы. Одни получались толстые, другие — тонкие и были похожи на паучков.

«Я понял, — наставлял голос, — что я всего-навсего жалкий эгоист».

Рики остановился, в глазах его были обида и негодование.

— Пиши, — последовал приказ.

Рики вытер кровь под носом и уставился на бумагу. Рука его на мгновение замерла: слова «жалкий эгоист» дались особенно тяжело.

«Единственное, в чем я преуспел, — это вымогательство. Я алчно и без зазрения совести использовал жену и ребенка, потому что сам — ничтожество».

Рики зарделся от гнева и, убрав руку с листка, впился взглядом в уже написанные им слова.

Гость замешкался, потом его внимание привлекла стоящая на книжной полке фотография темно-русой девочки.

Продолжая держать Рики под прицелом, он достал карточку и поставил ее на стол так, чтобы взор серьезных карих глаз ребенка был обращен на жертву незнакомца.

Он понял, что это намного лучше, чем просто записка: последний всплеск дешевой сентиментальности, отличавший Рики Ариаса. Это будет ключ к тайне его самоубийства.

Рики посмотрел на фотографию и все понял.

— Вот видишь, — тихо произнес гость, — я тебя знаю.

Словно повинуясь инстинкту, Рики поднялся.

— Подожди, — он почти кричал. — Я не могу совершить самоубийство из другого конца комнаты.

Их взгляды встретились. Незнакомец не произносил ни слова.

— Ты можешь просто уйти, — слезно увещевал его Рикардо. — Я ничего никому не скажу. Забудем об этом, хорошо?

— Только ты, — тихо произнес гость, которому вдруг показалось, что инсценировать самоубийство не имеет смысла, — только ты мог подумать, что я способен забыть.

Рики уставился на пистолет. Его палач подошел ближе.

Теперь их разделяло чуть больше метра.

Лицо Ариаса вытянулось от страха, в то же время он лихорадочно пытался спастись. Подался вперед, видно, забыв, что там стоит кофейный столик, устремил взгляд в холл, за которым находилась спальная комната.

— Если ты сейчас застрелишь меня, это будет убийство, — судорожно сглатывая, выдавил он.

Незваный гость остановился. Рука с пистолетом поднялась выше.

В глазах Рики появилось новое выражение. Казалось, в этот момент он готов был признать — вопреки тайному инстинкту, — что между двумя людьми возможна настоящая любовь.

— Я отдам ее, — прошептал он.

В ответ гость лишь покачал головой.

Ариас решился.

Гость вздрогнул от неожиданности, когда Рики в панике бросился к двери. На пути оказался столик, и несчастный со всего маху налетел на него.

От внезапной боли Рики пронзительно вскрикнул.

Дальнейшее прокручивалось, как при замедленной съемке: Ариас, взмахнув руками, складывается пополам и летит, точно с трамплина, при этом голова у него трясется, словно у куклы из папье-маше. Виском ударяется об угол стола, так что слышен какой-то отвратительный треск. В следующую секунду мужчина рухнул на ковер, и все, казалось, кончилось. Он лежал неподвижно, вперив потухший взор в потолок, вокруг него разлилось пятно света.

Сжимая пистолет дрожащей рукой, гость опустился на колени.

Висок у Ариаса был рассечен. Из носа продолжала сочиться кровь. Незнакомец взглянул на часы на его руке: те показывали 10.36.

Нерешительно, даже бережно он дулом раздвинул ему губы.

Ствол легко проскользнул в горло, и Рикардо стал давиться. Слышно было его слабое дыхание и легкое шуршание кондиционера.

Визитер закрыл глаза и, затаив дыхание, спустил курок.

Лязгнул металл. Секунду спустя, заставив себя взглянуть на жертву, незваный гость понял, что древняя штуковина дала осечку.

Рики моргнул — к нему возвращалось сознание. Еще в полузабытьи он ощутил во рту металлический привкус, а через мгновение до него, казалось, дошло, что происходит. Убийца прочел это в его глазах и молил об одном — чтобы пистолет выстрелил.

Еще четыре пули.

Осененный чудовищной догадкой, Рики вытаращил глаза и попытался поднять голову. Губы, сомкнутые вокруг дула, дрогнули.

— Прошу…

Девочку сотрясала дрожь.

Она была вся в испарине. Хотелось бежать, но ноги не слушались. Девочка не могла даже плакать. Свернувшись калачиком, она лежала в кромешной тьме, тревожно прислушиваясь.

В дверь постучали, потом все сильнее и сильнее.

Наконец дверь распахнулась, и малышка… с беззвучным криком проснулась, избавленная от своего кошмарного наваждения.

Она не могла ничего понять. Но ей приснилось, что в комнату вот-вот ворвется свирепая собака со сверкающими клыками и черной жесткой шерстью и будет высматривать ее.

Приближалась какая-то тень.

Задрожав, девочка подавила вопль и с такой силой обхватила руками свои плечи, что пальцы впились в кожу. Но тут она услышала ласковый голос бабушки, обращавшейся к ней по-испански, и дрожь унялась.

— Это всего-навсего сон, — успокаивала бабушка Елену Ариас, привлекая ее к себе. — Тебе нечего бояться.

Елена, прижавшись к бабушке всем телом и уткнувшись лицом ей в шею, с облегчением зарыдала. Девочка сразу узнавала бабу Розу по запаху духов — от ее нежной кожи исходил аромат свежесрезанных цветов. Она бережно уложила на подушку голову девочки, и та, ощутив на лбу прикосновение бабушкиных пальцев, закрыла глаза.

Но и с закрытыми глазами Елена хорошо представляла себе бабу Розу, ее черные, воронова крыла, волосы, тонкие черты лица, по-прежнему привлекательного, почти как у Терезы (Елениной матери, которая раньше занимала эту комнату).

Теперь девочка могла разобрать звуки, доносившиеся с Долорес-стрит: испанскую речь прохожих, визг тормозов останавливающихся на красный сигнал светофора машин. Там, на улице, было страшно, а в парке Долорес, куда Елену не пускали, по ночам торговали наркотиками. Когда-то ее мать могла открывать окно настежь — сейчас же ставни забиты гвоздями. Но здесь, рядом, была бабушка, и никакой черной собаки девочка в этот момент не боялась.

— А где мама? — спросила она.

Накануне вечером бабушка достала старый глобус и провела пальцем линию от Сан-Франциско, наглядно показав Елене маршрут, по которому на следующий день должна была отправиться ее мать. Теперь она как по-писаному повторила то, о чем уже рассказывала внучке.

— Мама пока здесь, у себя дома. Завтра она полетит в одно такое место, которое называется Италия, а через десять дней вернется. Утром, когда ты встанешь, мы еще раз найдем Италию на карте.

Малышка на минуту задумалась.

— Но ведь папа с ней не поедет? Мама поедет с Крисом?

— Верно. — Голос бабушки Розы стал еще тише. — Мама поедет с Крисом.

Елена открыла глаза. В ночном сумраке бабушка казалась усталой и печальной.

Повернув голову к окну, девочка прислушалась к звукам, доносившимся из незнакомого мира.

— А я увижусь завтра с папой? — едва слышно спросила она. — Когда мама с Крисом уедут?

Бабушка посмотрела на нее, все еще не отнимая пальцев со лба.

— Нет, Елена. Не завтра.

Даже завтра представлялось девочке чем-то очень далеким. Она снова посмотрела на Розу.

— Прошу тебя, бабушка, останься спать со мной. Одной мне страшно.

Роза уже было покачала головой, но что-то во взгляде девочки заставило ее остановиться.

— Бабушка, помнишь, о чем я тебе говорила? Чего я боюсь?

Женщина не отрываясь смотрела в детские глаза.

— Да, — ласково произнесла она. — Конечно, помню.

Обе замолчали. Роза поднялась, сняла через голову платье и, оставшись в комбинации, легла в постель.

Елена, уютно устроившись в объятиях бабушки, уснула под ее мерное дыхание, от которого исходили любовь и покой.

Три дня спустя, ближе к вечеру, Тереза Перальта и Кристофер Паже были в Венеции. Шесть месяцев назад они стали любовниками, и в этот момент Тереза испытывала восторг и страх одновременно. Восторг, оттого что оказалась в Италии, и страх, потому что вскоре им предстояло расстаться.

В одних шортах Крис стоял на балконе, купаясь в лучах полуденного солнца. Они снимали апартаменты в отеле «Даниели», который размещался в палаццо[1]. Терри наблюдала за Крисом из гостиной, в руке она держала телефонную трубку.

На другом конце света, в комнате Рики, снова раздался звонок.

На протяжении последнего часа Терри звонила уже в третий раз. И прислушиваясь сейчас к гудкам, она живо представила себе маленькую квартирку Рикардо Ариаса. Немного подождав, медленно опустила трубку.

Тереза была стройной молодой женщиной с темными волосами и нежной оливковой кожей. Крис не уставал повторять, что ее точеное лицо, с идеальным по форме носом (казавшимся ей самой чересчур выдававшимся вперед), высокими скулами и маленьким подбородком, — прекрасно. Мимолетная улыбка Терезы полностью преображала ее, хотя выражение зеленовато-карих глаз, наблюдательных глаз профессионала, почти всегда оставалось серьезным. Ростом она была едва по плечо Крису.

Тереза только что приняла душ и, обернувшись полотенцем, молча разглядывала мужчину.

Тот не замечал ее, задумчиво созерцая панораму Большого канала. Сосредоточен, руки в карманах, голова чуть откинута назад — Терри не раз видела его таким.

Она неслышно подошла к Крису и проследила за его взглядом.

При иных обстоятельствах открывавшийся взору вид непременно очаровал бы ее. По широкой каменной мостовой фланировала досужая публика, к услугам которой были многочисленные продовольственные ларьки, сувенирные киоски и ресторанчики под открытым небом. Газовые фонари обрамляли набережную, к которой лепились гондолы и лодки с кормчими, мирно беседующими в ожидании клиентов. А дальше, за всем этим простирался Большой канал.

Венеция, с ее серым и грязно-розовым мрамором, с раскинувшимся над ней синим небом, словно вырастала из лазурных волн, плещущихся у стен города сверкающей рябью. А впереди оранжевой сферой, белоснежным мраморным куполом, величественным пантеоном вставал над водой остров Сан-Джорджо — вечный символ слияния Византии и Ренессанса. Мягкий бриз приносил прохладу и неуловимый запах моря. Машин не было и в помине (если не считать моторных лодок), и сквозь чугунную решетку балкона город представал перед взором Терри таким, каким он был пять столетий назад.

— Это вечность, — не оборачиваясь, произнес Крис. — Сам не знаю почему, но все вокруг как-то успокаивает. Такое ощущение, что мы в конце концов переживем Рики.

Какое-то мгновение Терри молчала.

— Как ты догадался, что я здесь?

— Потому что на тебе почти ничего нет. Шестое чувство.

По губам Терри пробежала улыбка. Наконец Крис повернулся к ней.

Он выглядел лет на десять моложе своего возраста: лицо практически без морщин, медного отлива волосы без единого намека на седину, поджарое мускулистое тело атлета — результат спартанской самодисциплины. Нос с горбинкой, чуть-чуть грубоватый, придавал ему мужественности. Однако сейчас Терри больше всего поразил взгляд его удивительно синих глаз, в котором она прочла, что небезразлична Крису.

— У него выключен автоответчик, — произнесла Терри.

Крис озадаченно нахмурился.

— Что, если их нет дома?

— Это невозможно. Сейчас в Калифорнии восемь утра. Рики забрал Елену у моей матери вчера вечером, на неделе девочка ходит в школу. — Она заговорила быстрее: — Меня нет всего два дня, а я уже не могу связаться с ней. Это очередной ход в психологической партии, которую Рики разыгрывает с дочерью: «Твоя мама не любит тебя так, как я». Рики слишком умен, чтобы не давать ей общаться со мной. Но если он не будет отвечать на мои звонки, Елена никогда не узнает, что я вообще звонила.

Крис внимательно посмотрел на нее.

— Понимаю, что это непросто, — наконец произнес он. — Но надо попытаться хотя бы на несколько дней забыть о нем. — Губы его тронула улыбка. — В конце концов, двое людей, которые любят друг друга и которым до сих пор не удавалось уединиться, тем более в таком красивом месте, просто обязаны что-то предпринять.

Его тон, как всегда, был серьезно-ироничным. Терри уже понимала, что таким образом он оберегал их обоих. Для Криса открыто выразить свои чувства означало показать свою уязвимость, а он не хотел, чтобы другие переживали за него. Несколько дней свободы — единственное, что он мог подарить ей.

— Не лучше ли отложить эти разговоры о Рики, о детях до Портофино? — тихо сказал Крис, поцеловав ее в лоб. — Там у нас будет достаточно времени, в том числе и для того, чтобы подумать о нашем будущем.

Терри без слов взяла его руки в свои.

Как и в то утро, два дня назад, когда Крис забрал ее, чтобы ехать в аэропорт, кисть его правой руки по-прежнему была опухшей и неестественного цвета.

— Терри? — в его голосе сквозила нерешительность.

Подняв глаза, Терри встретила его вопросительно-испытующий взгляд. Затем она чуть отступила, и полотенце упало на пол.

— Крис, я хочу тебя.

Он взглянул на нее уже по-другому.

Терри отвела Криса в комнату, и теперь, лежа в постели и ощущая его всем телом, смотрела в лицо любовнику. Его рука медленно скользила по ее спине: Терри задрожала.

Глаза ее закрылись. В последнее мгновение, перед тем как всем своим существом раствориться в Крисе, Терри вспомнила о том дне (это было полгода назад), когда их с дочерью жизнь навсегда изменилась.

Началось все довольно неожиданно. Завершались слушания по делу Карелли, и Терри повела пятилетнюю Елену на пляж. Вечерело. Они шли, взявшись за руки; прибрежные волны сверкали на солнце, и шум прибоя был ровным и успокаивающим. Тогда она еще не была любовницей Криса — всего лишь его коллегой, и мысли ее безраздельно занимала дочь.