Читаем Глаза-окна (СИ) онлайн бесплатно

Старик шёл по коридору со стаканом чая, придерживал его качающийся в подстаканнике. "Теперь не делают таких стаканов, как раньше. Нет, не делают. Подстаканник есть, а стакана нет. Эх, жизнь пошла".

  Длинный коридор коммунальной квартиры тянулся в темноту. Лампа возле его двери давно перегорела. "Конечно, её никто мне не заменит. Надо собираться в магазин. А это лестница. Две. Нет, даже три. Кто нынче вспомнит, что ступеньки тоже растут. Они с каждым годом всё круче, вырастают прямо под ногами. Нет, отвратительные нынче пошли ступеньки. То ли дело раньше. Их было в два раза меньше".

  Он вошёл в свою комнату. Вещи громоздились вокруг горами. Ящики, шкафы, диван на шкафу. Стол. На столе четыре узла не помню с чем, от ящика стола смердит. Наверное, сдохла крыса, но не добраться туда никак. Пусть себе покоится с миром тварь. Он её знал. Она приходила к нему к ужину. Сидела напротив, скрестив лапы на животе, поднималась и вынюхивала, что он ест. Получала кусок и уходила. Он давно её уже не видел.

  Старик лёг на ветхий, продавленный диван. Из шкафа по левой стене вышел он сам, молодой. Старик с тоской впился глазами в это лицо, самоуверенное и родное. Парень присел на табуретку и прикурил, разогнал дым рукой. Положил ногу на ногу, качнул ногой в туфле на толстой платформе. Тряхнул длинной чёрной гривой.

  - А я в прошлый раз дверь не смог открыть, - сказал старик, рассмеявшись заискивающе. - Думал, что сломалась штуковина. Это я, Володя, на свалке, что за городом, у завода нашёл. Стоит себе шкаф. Ну, думаю, в хозяйстве пригодится. Насилу выкопал, в землю гад врос. Еле до дома доставил, пришлось трёшник Сергеичу отдать. Чего ты как битник вырядился-то? В нашей семье гусары были, офицеры. А ты... иэээх.

  - Я припёр дверь-то, Владимир Алексеевич, с той стороны, - парень усмехнулся, - а то зачастил ты. Я прямо в депрессию впал. Ну, как ты думаешь, себя, девяностолетнего, каково каждый день перед собой видеть?

  - Ишь ты, припёр. Я, может, в детство впасть желаю безвозвратно, а ты, значит, припёр.

  - Ты в детство впадёшь, а мне что делать, подумал?

  - А чего мне про тебя думать? Сам о себе думай, Володя. Мне бы вот лампу. Спроси у Катеньки. У неё всегда в запасе были. А мне идти невмоготу.

  - Спрошу, отчего не спросить. Ну, бывай, Владимир Алексеевич. Повидались.

  - Бывай, Володя. Даже чаю старику не принёс в гостинец, порадовать. Недалеко здесь. Совсем ты меня не любишь.

  - Сам ты себя не любишь.

  Парень вошёл в шкаф и закрыл за собой дверь.

  Старик скрестил руки на груди. Улыбнулся девушке, смотревшей на него с тусклого рисунка. Старик сказал, привычно обращаясь к портрету:

  - Приревновал Володька, Катенька. Как есть приревновал. Разве ж мог я спокойно смотреть, как вы в спаленку с ним уходите. Потом он тебе что-то шепчет, ты, слышу, улыбаешься. Ему улыбаешься. А то ведь я, я, Катенька. Увидел он как-то, как я на тебя смотрю. Вот и припёр дверь за мной. Как я за эти годы стосковался. Я скучал, ну, зачем ты к Протасову, хомяку этому, ушла от меня. Всё тебе комнатка наша не нравилась. Комнатка, как комнатка. Ну, а теперь-то я и сам не хочу. Зачем мне тебя старухой видеть. Это как лестницы старые. Видеть их не могу. Не взобраться, не спуститься. И щербатые, тоска одна.

  Старик закрыл глаза. Вздрогнул нехорошо, вскинулся с хрипом и застонал. За грудь схватился. Застучал быстро-быстро кулаком в стенку.

  - Синусоида Арнольдовна... Зинаида... - захрипел, - Зинка, помираю я, однако... Зинка...

  Его тускнеющие глаза уставились на дверь. "Худющая как галка... чёрная как палка... Зиночка... только приди... всё прощу", - выл он безгласно.

  Зинаида вошла, кутаясь в пуховую шаль, посмотрела на соседа поверх очков в роговой оправе. Глаза её тревожно метнулись по его беспомощной фигуре, растопырившейся нелепо на диване, по руке, прижатой к сердцу. Соседка быстро развернулась и вышла, тут же раздался её изумительно поставленный учительский ор на всю коммунальную квартиру:

  - А я вам говорю, инфаркт обширный, сударыня. Молоды вы ещё мне замечания о тоне делать. Пульса нет. Посинел. Вы у меня под суд пойдёте, если больной преставится. Засекаю время. Прошлый раз три часа ждали скорую. А? Мы-то дождались, бабуля вот не дождалась. Какая-какая, к которой вы ехали, курица вы этакая, совсем нечем вам думать, бедная вы моя, соболезную, два плюс два сложить не можете...

  Катя потянулась и проснулась. Солнце рассыпало блики по комнате, по лицу Володи. Катя улыбнулась и отвела пальцем длинную чёлку. "Хиппи. Владимира Алексеевича на тебя нет".

  Володя проснулся. Погладил Катю по плечу, ткнулся сонно губами в шею, в ухо. Она тихо засмеялась.

  Открылась дверь шкафа. Вошёл подпоручик Каменецкий-старший тридцати трёх лет от роду. Погиб впоследствии в бедности, в Турции. Сын Владимир забрёл как-то случайно в тринадцатый год прошлого столетия в поисках родного дома. Долго перебирал при свете свечи оплавленные кнопки на панели в шкафу, нажал. Ничего не произошло, кажется. Только он оказался вместе со шкафом прямо на сухом пригорке посреди весенней распутицы в их деревеньке на Псковщине, где он и родился у маменьки в двадцать пятом, а отец уж полгода как на чужбине к тому историческому моменту сгинул.

  Встретил там отца. Потом сидели на кухне у молодого Владимира и Катеньки. Отец всё крестился, глядя на них троих, никак не мог поверить, что в сорок пять у него родится сын Владимир. Ходил вокруг шкафа, разглядывая его с опаской. Когда же пришло время уходить, сплюнул через плечо, сказал:

  - Бог не выдаст, свинья не съест.

  И шагнул в шкаф.

  С тех пор он захаживал часто. Но сидел у молодого сына недолго и с таинственным и независимым выражением на лице, будто повторяя про себя заветное "Бог не выдаст, свинья не съест", исчезал в тёмном коридоре коммунальной квартиры.

  Вот и сейчас он быстро прошёл мимо попытавшихся нырнуть под одеяло молодых. Торопливо же отвёл взгляд. Прошёл строевым за ширму, целомудренно отделявшую шкаф и кровать от стола. Сел к столу, спиной к молодым. Налил себе воды в стакан. Снял фуражку, расстегнул мундир. Подумал с досадой, что слышит эту возню за ширмой. Разозлился, что сидит и слушает её. Выпил залпом воды, отведя локоть и выдохнув. Смущённо сказал:

  - Давно бы шкаф этот из-за ширмы вытащил, Владимир. Право. Я ведь вам двадцать минут из этой прорвы стучал. Все кулаки и эфес сбил. И плюнул. Прикажи половому чаю подать. Хотя, что это я, какой половой нынче. Владимир, я к тебе по срочному делу. Изволь не задерживать меня.

  Владимир надел джинсы, вышел босой из-за ширмы. Сын и отец Каменецкие оказались друг против друга. У одного в тридцать три виски сединой тронуты, взгляд усталый, с насмешливым прищуром, у другого в тридцать - глаза злые, быстрые, нагловатые. Но похожи, похожи, хоть и "отрастил Володя эти патлы неуёмные, что за глупость", как думал иногда Алексей Петрович об этих странных обстоятельствах и сыне.

  - По делу или так, отец? - хмуро спросил сын.

  - По делу, по делу, - рассеянно ответил Алексей Петрович, - Малевский просит по дружбе старой ещё табаку немецкого. Ротмистр Чащин бритву... право, я эти новомодные названия не запоминаю, друг мой. Лекарства вот, список. Это главное. Побыстрее бы, дифтерия у Машеньки, друзья семьи, Рощины... да ты уже знаешь.

  Владимир рассмеялся. Кивнул.

  - Как же ты объясняешь, отец, где берёшь всё это?

  - А говорю, что из Франции с оказией привозят. Верят! Что Владимир, наш свет, Алексеевич? Как поживает? Опустился старик, нехорошо. Давно не бывал я у него, да и не хочется. Но пусть будет здрав, передай ему моё отцово благословение, все за ним держимся.

  - Изольда заходила, принесла тебе галстук. Я его себе забрал. Больно хорош, Изольда в этом понимает. На дуэль не вызовешь? - неуверенно рассмеялся Владимир. - А Малевский, смотрю, дружбу старую тебе поминает, платить, значит, не хочет.

  Отец нахмурился. С одной стороны, ему не нравился этот нахальный, неподобающий тон, с другой - его тянуло быстрее покончить с этим. А Владимир с хрустом зевнул и крикнул Катеньке:

  - Неси на стол покушать, Катерина.

  - Сам возьми, - Катя чем-то там гремела в спальне, выражая своё недовольство ранним гостем.

  Да сколько можно, ходят, как к себе домой. Проклятый шкаф. Давно его на помойку утащить надо. Катенька с грохотом переставила стул. Села на кровать. Сбросила с прикроватной тумбочки чайную, свою любимую, чашку королевского фарфора. Чашка - вдребезги. Подпоручик новую подарит, к восьмому марта, праздники здешние он уже знает.

  В открывшуюся вдруг дверь шкафа подуло нездешним сквозняком. Катя уставилась в чёрную щель. Потом вскочила и выбежала за ширму.

  Подпоручик сидел сам не свой. Владимир вздрогнул и стал падать, вцепившись судорожно за край стола. Катенька запричитала.

  - Вот дурак-то, вот дурак старый, завистник, молодым завидовать, дурачина! Ты чего это удумал опять помирать?! - заторопилась она в шкаф.

  Вышла из него, деловито поправляя на располневшей фигуре платье, которого стало не хватать; старея на глазах, покрываясь на ходу добрыми мелкими морщинками; голова её седела и убиралась в гулечку, зуба одного впереди не хватало.

   - Помееер, ой, зачем же, Володечка, ты помер...

  Она бросилась на грудь Владимиру Алексеевичу.

  Зинаида стояла у окна, скрестив руки на груди.

  - Страсти египетские, да не помер ещё, - пробормотала она, отворачиваясь.

  Посмотрела на часы и в окно. Из скорой вытащили носилки. Санитар с врачом рысью скрылись в подъезде. Зинаида поморщилась. "Что она им сказала? Бегут. Когда такое было".

  Человек шёл по улице, рассматривая старые дома, дворы, заросшие цветущими деревьями, сильно пахнущим кустарником. С деревьев ползли клочья белой ваты-пуха. Клочья катились по дороге, сматываясь в длинные клубки, взлетая в воздух вслед за проехавшей машиной. Бродячие животные, большое и с обрубленным хвостом и маленькое, с длинным непропорциональным туловищем, проследовали мимо к баку с мусором. Человек покачал головой. Неразумно, мусорно, непропорционально как-то всё.

  Однако смотрящий за ним не давал ему особенно задумываться, гнал дальше. Потому что за ним смотрящий торопил его самого.

  И человек терял нить, его мысли перебивались хором за ним смотрящих.

  Люди проходили мимо, с интересом разглядывая прохожего. Здесь все знали друг друга.

  А он разглядывал их. И удивлялся. Ему казались необыкновенными глаза этих землян, как они себя называли. В этих глазах не было за ними смотрящего, не было смотрящего за смотрящим. Глаза землян были будто сами по себе. Будто окна в их домах. Разные. В одних даже днём непонятно зачем горел свет. Другие плотно закрыты и не видно, что происходит за ними. Горшки с цветами, стопки книг, утюг, настольная лампа, лицо...

  Смотрящий за ним выругался и отключил наблюдателя. Долг и смотрящий за смотрящим требовали от него найти и забрать с собой объект. Всего лишь детскую игрушку с Виеры, ящик путешествий или коротко Фусорию.

  Один из путешественников и оставил Фусорию на Земле. Прямо вместе с кабинкой путешественника и оставил, решив отправиться со своим другом совсем в другую сторону и пересев к нему.

  Компания с Виеры долго искала дорогостоящее оборудование, потом терпеливо выплачивала неустойки за нарушение статуса несуществующего на малоразвитых планетах. И всё ещё выплачивает. "А кто-то может в зоне забвения оказаться!" - выругался на виерском человек.

  Он остановился. Черниговская, тридцать четыре. Обычный дом, один из многих на этой улице. Старый и с потрескавшейся штукатуркой. Объект обнаружили здесь.

  Сколько было потрачено времени на поиски. Сколько виновных отправлено в зону забвения, триста лет в анабиозе! Осталось забрать оборудование и исчезнуть, чтобы не оказаться там самому. Человек вошёл в дом...

  Владимир Алексеевич втянул хрипло воздух. Открыл глаза. Его Катенька сидела рядом. Держала за руку. Он шевельнул большим пальцем, погладив её мягкую руку.

  - Ещё поживём, значит, Катенька. Опять ты меня с того света вытащила. Иду я себе и уже не думаю даже оборачиваться. Надоело всё, Катя. А тут ты со своим "ну зачем, Володечка, ты помер". Подумал я и вернулся.

  Катерина Ивановна гладила и гладила его руку. Кивала и смахивала слезы, теряющиеся в морщинках. И приговаривала:

  - А поживём ещё, Володечка. Поживём. Сколько отпущено, столько и поживём. А как, Володечка, это уже наше с тобой дело.

  - Я там тебя не сильно обижаю? - строго спросил Владимир Алексеевич.

  Редко он так себя называл. Собой. Всё казался ему Володя не таким, каким он сам был тогда. А сейчас отмяк, в Катиных руках отогрелся.

  - Дак, всё ничего, Володя, только что же вы всё с Алексеем Петровичем ходите к нам, - засмеялась тихонько Катерина Ивановна, - пугаете.

  - Так это от любви, Катя. А Володя за мной дверь припёр, паразит!

  - Ну-ну, не волнуйся. Тебе нельзя, - Катя улыбалась.

  Припереть дверь посоветовала она сама.

  - Жизнь такая, Володя, она всегда нас чем-нибудь да припрёт, - говорила она, покачиваясь задумчиво, сидя возле дивана.

  Владимир Алексеевич закрыл глаза и дремал. Голос жены убаюкивал. А когда проснулся, то её уже не было.

  - Ушла Катерина Ивановна, - сказала хорошо поставленным голосом Зинаида, - только ты глаза, Владимир Алексеевич, прикрыл, она и ушла. Ну, заголяй ягодицу, укол ставить будем в правую верхнюю четверть.

  Владимир Алексеевич закряхтел, поворачиваясь на бок:

  - Чем же я с тобой расплачиваться буду, Зинаида, - усмехнулся он в стенку дивана. - А пошли в кино, Зинаида Арнольдовна.

  - А пошли, Владимир Алексеевич. На "Покровские ворота", ты обещал.

  - Раз обещал, значит, обещал. Так вот почему я не сдох. Обещал же. Тьфу-ты...Только ты никому!

  - Никому!

  Изольда жила в соседней комнате. Комната узкая и тёмная от тополей, вытянувшихся в рост с домом, всегда была затянута сигаретным дымом и ароматом кофе. Изольда работала в больнице, часто дежурила по ночам. Потом приходила домой, "в свою нору", и долго не появлялась вообще. Крутила винилы и танцевала иногда, уставившись в окно.

  Антилопа Карловна, или Пенелопа Карловна и старшая по подъезду по совместительству, поджимала обиженно губы. "Нахалка. Вечно с голыми коленками, патлы распустит... тридцать лет бабе..." Вслух же она говорила:

  - Изольдушка, совсем вы себя не щадите. Чуть ли не каждый день дежурите. Вам бы замуж выйти, ребёночка родить. А вы смолите эти цигарки, как мужик, ей-богу, - и, понизив таинственно голос, добавляла: - Я хотела вас просить записать меня к Аркадию Павловичу.

  Изольда кивала, наливала воды в турку, ставила на огонь, варила кофе. Вот и сейчас она плыла по коридору с туркой в руке. Тень шагнула к ней:

  - Зóла, как же я соскучился.