Читаем Гипсовая роза онлайн бесплатно

Сегодня двадцатый день, как отряд геолога Столяровой, оторванный от базы экспедиции, блуждает по огромной и необитаемой Заельтайской степи. И Яша Перманюк, студент геологического факультета, с каждым днем все больше начинает убеждаться в том, что едва ли он сумеет собрать здесь полноценный материал для своей будущей дипломной работы.

Первые две недели своей производственной практики он провел при центральной группе экспедиции. Группа была расквартирована в селе Поздняковке и занималась обследованием правобережья Ельтая. Там все было иначе — обширные поля гранитов, диоритов, прекрасные прибрежные разрезы песчаников, известняков, содержащих фауну каменноугольного периода. В той же группе работали Игорь, Ксана, Серафима. По вечерам вместе с сельской молодежью практиканты играли в волейбол, ходили всей компанией купаться, бренчали на гитаре и балалайке, пели, часто спорили о проявлениях метафизики и вейсманизма в науке.

Потом бып выделен самостоятельный отряд во главе с Мариной Евграфовной Столяровой, опытным геологом и насмешливой женщиной, питающей особое пристрастие к лошадям. Яша отправился с отрядом в качестве старшего коллектора. Все говорили, что в Заельтайской степи он пройдет великолепную практику, потому что эта местность на обзорной карте Казахстана, по существу, являлась белым пятном, и отряду предстояло раскрыть геологическое строение этого «пятна».

И вот она, Заельтайская степь!.. Плоская, как стол, равнина, заросшая высокими, до колена, ковылями. Две высохшие речки с сохранившимися кое-где бочажками нагретой засолоненной воды. И кроме них, ни рытвин, ни оврагов, ни водомоин, где можно было бы найти естественные обнажения пород. Одни разбросанные по степи сурковые норы, в отвалах которых еще можно видеть что-нибудь — покровный суглинок, белую глину, именуемую здесь «корой выветривания», — или, по заданию начальницы отряда, искать следы краснобурых глин, содержащих мелкие прозрачные кристаллики гипса с раздвоенными основаниями в виде ласточкина хвоста.

Каждое утро Яша получает от начальницы задание на целый день: указывать шурфовщику Сергею места расчисток, канав, шурфов; брать с ним же лотковые пробы песков по руслам рек; картировать сурковые норы; документировать готовые шурфы и другие выработки.

По вечерам приходится переписывать дневники, писать этикетки для коллекций и проб, чертить карту.

И так с восхода солнца до темноты. И так двадцатый день!

Неделю назад в отряде кончился сахар. Три дня уже нет крупы и масла, вчера вечером Яша с Сергеем выкурили пополам последнюю щепоть табаку. Сегодня повариха Катя стряпает одну мучную «затируху».

Марина Евграфовна на высказываемое Сергеем или конюхом Махамбетом недовольство отшучивается одной и той же фразой: «Потерпите. Ремни потуже подтяните, и все будет в порядке».

Выполнив добрую половину дневного задания, Яша устало шагает по ковыльной равнине, боясь проглядеть где-нибудь на пути высыпку сурковой норы.

После полудня жара становится невыносимой. Дует встречный юго-западный ветер, жгучий, как пламя, перехватывающий дыхание. Небо затянуто белесой мглой; сквозь нее просвечивает непривычно красный, огнистый диск солнца, и на него можно глядеть незащищенным глазом. Все окрашено вокруг в какой-то притушенный медно-оранжевый цвет, как бывает, когда смотришь сквозь бутылочное желтое стекло.

Яша с самого утра ходит раздетым до пояса. Он чувствует, что за день сильно сжег плечи, и прикрывает их рубашкой. К его отрастающей потной бороде прилипли колючие стебельки сухой травы. Яша не замечает их, он утомился от продолжительной ходьбы по жаре, его уже давно мучает жажда и гнетущее, неодолимое желание курить, курить. Но маршрут все еще не закончен, остается несколько километров до тех вон темных бугорков на берегу сухой речонки Кенсай, где утром Яша оставил Сергея бить очередной двухметровый шурф. А вечером во что бы то ни стало надо попасть на базу.

Но вот, наконец, и Кенсай. За поворотом речки видна груда свежей земли, только что выброшенной из шурфа. На фоне пепельно-серого речного суглинка влажная порода резко выделяется своим красновато-шоколадным цветом, и Яша уже издали догадывается, что здесь какой-то совершенно новый горизонт, которого еще нигде до сих пор не встречалось.

В тени расчищенного берегового обрыве сидит Сергей, голый до пояса, перепачканный красновато-шоколадной сырой глиной.

— Как она, молодая жизнь? — громко произносит Яша, стараясь стряхнуть с себя усталость. Он бросает на землю рюкзак, молоток и с наслаждением падает в тень, распрямляя усталые ноги.

Сергей не отвечает. На его безусом лице, обожженном безжалостным солнцем и горячими ветрами, застыло какое-то детски-капризное выражение. Набрав полную горсть комков влажной земли, он бесцельно бросает их в одну точку.

Яша понимает, что и Сергей также очень устал, что он голоден, что его мучает жажда и такое же тупое, не стихающее, как зубная боль, желание курить. Сергей — еще совсем юноша, ему только семнадцать лет. Он обладает не по возрасту большой физической силой и завидной выносливостью. Но в характере его совсем нет выдержки, уравновешенности: он то смирен и доверчив, как ребенок, то ни с того, ни с сего на него находит непонятное упрямство, протест против всего окружающего и даже буйное озорство. В таких случаях никто в отряде не решается иметь с ним дела, и лишь сама начальница отряда может быстро и спокойно воздействовать на него, впрочем, это не мешает Яше и Сергею быть довольно близкими друзьями и коллектору держать по отношению к шурфовщику отечески-назидательный тон.

— Чего молчим-то? — снова спрашивает Яша. — Припухаем?

— Ты какие папиросы больше уважаешь, — осипшим голосом отзывается Сергей: — «Беломорканал» или «Казбек»? — и, не дожидаясь ответа, вздохнув, продолжает: — А я сейчас и от петропавловской махорочки не отказался бы... Свернул бы потолще да с мундштучком… Как мед! Нет, а все-таки, я погляжу, неавторитетную ты себе профессию выбрал: кормят «затирухой», курить нечего, шурфы, маршруты — ребро за ребро заходит... Дай одну папироску, сделай милость! Жалко?

— Чудак ты. Мы же с тобой вместе из карманов пыль вытрясали.

— Мы в Конотопе во время оккупации сухой мох с черносмородиновым листом курили — хорошо получалось, — вспоминает Сергей.

— Сколько же это тебе тогда лег было?

— Годов двенадцать или одиннадцать.

— И отец тебя не драл за уши?

— Он на войне был.

— А мать?

— Мать у меня под бомбежку попала.

— Понятно... С кем же ты жил?

— С дядей Гришей и с тетей Дуней.

Яша долго с сочувствием глядит на Сергея, начиная понимать теперь многие черты в характере своего приятеля. Сергей берет лопату, рассеянно разбивает ею ком глины, бросает лопату и неожиданно сообщает, порывшись в кармане:

— Я тут хрусталик нашел. Как все равно нарочно кто его отполировал! Интересно смотреть даже, под вид слюды.

Он извлекает из кармана прозрачный раздвоенный на одном конце кристаллик величиною с ноготь. Яша выхватывает его из руки Сергея.

— Во-первых, это не «хрусталик», а кристаллик, молодой человек. И не слюда совсем, а самый настоящий гипс, «ласточкин хвост». А во-вторых, ты где его нашел?

— Вон в том овражке, их там миллион.

— Что же ты мне сразу не сказал, чудак! Ведь ты же знаешь, что мы специально ищем эти «ласточкины хвосты»!

— Значит, забыл, — виновато признается Сергей.

— Забыл, забыл... Такие вещи помнить надо! Эти кристаллы нужны нам, как воздух: мы по ним стратиграфию устанавливаем. Какой ты все же неорганизованный человек, Сергей!

— Стратиграфию, — с усмешкой повторяет Сергей. — Я по-французски не понимаю. Это кора выветривания, что ли?

— Кора выветривания сама по себе, то белая глина. А стратиграфия означает возраст пород: палеозой, мезозой, кайнозой.

— А для чего их вам, эти самые «зои»? — ехидничает Сергей.

— Для того, что одни породы старше, другие моложе. В одних надо искать уголь, в других — нефть, в третьих, допустим, — боксит... Учиться тебе надо и в комсомол вступать.

— Я в ФЗО учился, — уныло бормочет Сергей.

— Учился да не доучился. Тебе бы давно пора у станка стоять, скоростником быть. Ну, показывай, где твой миллион «ласточкиных хвостов».

— Вон в том овражке, — указывает Сергей и берет лопату. — А я могу, допустим, на коллекторские курсы поступить? — спрашивает он.

— Конечно, можешь. Поработаешь коллектором и в техникум поступишь. Поговори с начальницей. Только ведь тебе наша профессия-то не нравится, кажется?

— Это я так тебе сказал, потому, что очень курить хочется. А когда человеку охота курить, он делается как чумовой. На коллекторские курсы я бы не думавши поступил.

Яша долго рассматривает у берега овражка выход красной глины, в которой, как осколки битого стекле, густо рассыпаны плоские кристаллики гипса. С этой породой он встречается впервые и знаком с ней лишь по описанию геолога Зайцевой, которая работала в этом районе лет десять назад.

— Типичный кайнозой, — говорит он, — все как по книжке! Вот бы сейчас нашей Марине Евграфовне показать!

— Она бы здесь и ночевать осталась, — замечает Сергей.

— По описанию геолога Зайцевой, под этой глиной должен находиться пласт гипса, — припоминает Яша, — Только вот где тут его искать — это, конечно, вопрос...

— Эх, ведь, мне тоже гипса пудика четыре надо бы! — говорит Сергей.

— А тебе-то для чего?

— Дяде Грише. Он в артели инвалидов на кожевенном заводе работает. Он мне еще даже и говорил: «Может, — говорит, — Сергей, где случаем гипса найдете. Очень, — говорит, — для выделки кож надо».

— Где-то он здесь должен быть...

— Давай шурфик отхватим метра на полтора в порядке перевыполнения плана, — предлагает Сергей, — Земля тут мягкая, я бы как сейчас нажал на четвертую скорость...

— Бей вон там, на повороте! — соглашается Яша.

Сам он долго сидит перед выходом загипсованной глины и соображает, как надо сделать зарисовку и описание обнажения, чтобы не упустить какой-нибудь существенной детали, В его воображении возникает картина далекой третичной эры — жаркий и влажный климат, останцы еще не до конца размытых гор, отступающее море, мелкие лагуны, в которых накапливаются красные засолоненные глины... Во всем этом должна существовать какая-то тесная связь с белой корой выветривания, с предполагаемым пластом гипса, с бурыми покровными суглинками. По всей видимости, во всех этих явлениях, фактах существует какой-то особый научный секрет, которого еще никак до настоящего времени не может уловить Яша.

«Вот бы Игоря сейчас сюда, — думает он и принимается рисовать обнажение, — Игорь любит подобного рода научные ребусы».

Воспоминание о товарище возвращает Яшу к мысли о поездке на базу — эта поездка теперь несомненно не состоится, как не состоялась она и в прошлую субботу. А у Игоря сегодня день рождения, он собирался устроить вечеринку и будет ждать. Будет ждать, наверное, и Серафима… На базу надо непременно попасть, хотя бы поздно вечером, хотя бы в полночь! Но ведь начальница отряда пожелает смотреть красную глину непременно сегодня. Тотчас же после ужина она прикажет Махамбету оседлать ей Пулемета, а Яше — Черчилля. Эта поездка затянется до ночи. А там попробуй куда-либо поспеть на этом разжиревшем бегемоте — Черчилле. И вообще вся эта канитель может кончиться тем, что на базу будет послан Махамбет или Сергей.

— Яша! — слышится отчаянный вопль Сергея. — Иди скорей, черт бородатый!

Голова Сергея, запудренная рыжей пылью, подымается из шурфа, и к ногам Яши падает тяжелая, в два кулака величиной, шарообразная конкреция гипса. Она причудливо облеплена волнистыми, поставленными на ребро кристаллами, и оттого эта ребристая поверхность камня выглядит, как превосходно вырезанный перламутровый цветок.

— Вот это штучка! Это, друг Сережа, мы в музей повезем! В музей!.. — восторгается Яша.

— Вези! — возбужденно кричит из шурфа Сергей. — Вот тебе еще одна! А вот еще! Тут их на триста пятьдесят музеев не заберешь, сплошь пошло, кайла не берет!

— Ты осторожней там, всю красоту побьешь, они же мягкие!

— У нас и битые сойдут! Всю артель инвалидов завалю гипсом! Подставляй, Яша, мешок — десятка два войдет в него?

— Да ты с ума сошел! Ты знаешь, сколько они весить будут?

— По очереди понесем. А нет — так я один уволоку!

Пройдя половину пути, приятели садятся отдыхать. Они оба взмокли и порядком намяли плечи под тяжестью рюкзака, до отказа набитого мешочками с глиной и конкрециями гипса. Впереди уже виден лагерь — три палатки на луговой террасе речки, дым очага и сплетенный из тальника навес для лошадей. Поодаль от палаток пасутся четыре стреноженных лошади.

Яша то и дело с беспокойством поглядывает на солнце, которое уже над самим горизонтом.

— Ты что-то все на солнышко оглядываешься, — равнодушно замечает Сергей, — Или мало тебе нынче тепла досталось? Завтра наверстаешь.

— Давай, Серега, трогаться, — предлагает Яша. — Небось, уже девятый час давно.

— Жалко, что ли, хоть и девятый, — тем же безразличным тоном отвечает Сергей. — Мне все равно нынче на базу ехать. Вечерком-то прохладнее будет.

Яше хочется поговорить с Сергеем по душам по поводу этой поездки на базу, но он не решается начать этот разговор и хмуро молчит, сердясь на самого себя.

— Вон они пасутся, лошадки-то! — с завистью говорит Сергей. — Жирок нагуливают. А мы с тобой заместо их то мезозой, то кайнозой на своих на двоих таскаем!

— Сам же нагрузил полный мешок, тебя никто не заставлял, кажется.

— Как будет собрание, так в порядке самокритики я все выскажу, — продолжает Сергей. — А насчет лошадей — в первую голову. Кто в советском государстве дороже: лошадь или человек? И опять же я спрошу: для чего нам лошадей прикрепили — для работы или для мебели?

— Пойдем, Сергей, хватит разглагольствовать-то, — поднимается Яша. — Подними мне мешок.

Яша молча шагает, согнувшись под тяжестью рюкзака. Сергей идет рядом с ним, одной рукой поддерживает снизу мешок и продолжает:

— Ты вот его тащишь, как электровоз. И вчера тащил. А лошадки в холодочке под навесом стоят, их там дымком окуривают!

— А как же ты думал? За лошадьми тоже уход нужен.

— Ухода у нас хватает. Вот утром, глядишь, Марина Евграфовна выходит из палатки ни свет, ни заря, — черти еще на кулачки не дрались... — «Махамбет, Махамбет, ты спишь? А как у нас лошадки?» — «Ой, хорошо, Марин Евраповна, лошадь джаксы!» — «У тебя каждый день все «джаксы», а лошади худеют. Приведи их». Вот Махамбет пригоняет. Она, конечно, прямо к своему Пулемету: «Ох ты, Пулеметик! Ох ты ласковый, ох ты игрунчнк! Похудел. Овсеца хочешь?» А у него, бедненького, шея дугой, хвост трубой, шерсть, как шелковая, аж блестит, глазищи скосит: «И-и-го-го!» — «Нет, Махамбет, что-то у него сегодня вид задумчивый, овса у тебя нет, пусть лучше лошади еще денька два погуляют!»

Сергей идет молча, свистит, потом со вздохом прибавляет: