Читаем Герои Империи онлайн бесплатно

Это темный век, кровавый век, век демонов и колдовства. Это век войн и смертей, конец мира. Повсюду огонь и ярость… Но это и время могучих героев, славных деяний и безмерной отваги.

В сердце Старого Света простирается Империя, крупнейшее и самое могущественное из человеческих государств. Знаменитая своими инженерами, колдунами, торговцами и солдатами, это земля великих гор, могучих рек, темных лесов и больших городов. На троне — император Карл-Франц, священный потомок основателя державы, Зигмара, и владелец его волшебного боевого молота.

Но времена не слишком цивилизованные — по всему Старому Свету, от рыцарских замков Бретоннии до скованного льдами Кислева на дальнем севере, проносится эхо войны. В могучие Краесветные горы стягиваются перед очередным набегом орочьи племена. Бандиты и ренегаты бродят по диким южным землям Пограничных Княжеств. Ходят слухи о крысоподобных созданиях, скавенах, что выползают из сточных канав и болот по всей стране. На пустынном севере растет угроза Хаоса, демонов и зверолюдов, извращенных поганой волей Темных Богов. Время битвы всё ближе, и Империи как никогда нужны герои.

МЕЧ ПРАВОСУДИЯ Глава первая Андреас Грюнвальд соскользнул вниз по насыпи. Зверь уже дышал ему в затылок. Резкий мускусный запах щекотал ноздри. Зверь готовился убивать. Грюнвальд покрепче сжал меч, чувствуя, как протестующе ноют мышцы. Он устал до полусмерти. И без того плотная одежда стала еще тяжелее, насквозь промокнув под дождем. Вода струилась по лицу, застилая глаза. Зверь взревел и бросился вверх по склону. — Зигмар… — прошептал Грюнвальд. Под мохнатой шкурой твари в два раза крупнее него перекатывались мускулы, а в массивной лапе виднелся грубый зазубренный тесак. Из спины зверюги до сих пор торчал меч, точно в месте, куда солдат успел воткнуть его за считаные мгновения перед тем, как погиб, раздавленный копытами. Грюнвальд отыскал позу поустойчивее, приминая ногой осыпающуюся землю. Контратаку следовало рассчитать точно — если он ошибется хотя бы на миг, все будет кончено. Зверь настиг его — и Андреас взмахнул мечом. Клинок рассек воздух, со стального лезвия полетели брызги крови. Зверь вскинул тесак, намереваясь парировать удар, и Грюнвальд в последнюю секунду сместился, уводя меч в сторону. Припав на колено, он обманул противника и со всей оставшейся силой направил клинок вверх. Острие еще не затупилось и, пронзив шкуру, глубоко вошло в брюхо твари. Заревев от боли, зверь бросился вперед, отчаянно замахнувшись тесаком, но Грюнвальд не дрогнул, продолжая сжимать меч обеими руками, вгоняя его еще глубже. Из раны вывалились толстые кишки — они скользнули по руке Андреаса, показавшись обжигающе горячими. На миг голова твари наклонилась совсем низко, и Грюнвальд увидел перед собой лошадиную морду, искаженную страданием. Существо так отчаянно походило на человека — и так отчаянно от него отличалось… Потом глаза, лишенные белков, остекленели. Рев перешел в хриплый рык, и зверь упал. Грюнвальд высвободил меч, и массивная туша скатилась по мокрой траве. Задыхаясь и чувствуя, как дрожат руки, Андреас выпрямился и оглянулся на ряды солдат, стоящих с обеих сторон. Строй пока держался. Остальные имперские войска продолжали удерживать позиции вдоль всего кряжа. Восемьсот человек, штатные войска Рейкланда, растянулись длинными рядами по трое и сражались, удерживая высоту. Бойцы с алебардами и пиками стояли впереди, отчаянно стараясь сдержать наступление зверолюдов, выскакивающих из лесной поросли у подножия хребта. За спинами пикинеров держались лучники и аркебузиры, обеспечивающие заградительный огонь. Гнусные твари не оставляли попыток забраться наверх. Они целыми сотнями карабкались по склонам. Из зарослей постоянно прибывали новые. Несмотря на то что день едва перевалил за середину, из-за низко висящих туч казалось, что наступил поздний вечер. — Используйте уже клятое «Пламя»! — рявкнул Грюнвальд и, развернувшись, похромал было обратно к насыпи — но в этот момент его лодыжку крепко, как стальной капкан, сжали пальцы. Зверюга так и не сдохла. Раздраженно застонав от усталости, Грюнвальд развернулся и принялся кромсать вонючую плоть мечом, удар за ударом. Горячая черная кровь чудовища испачкала Андреаса с головы до ног, но он продолжал молотить врага, орудуя клинком, как кузнец — молотом. Только когда от усталости закружилась голова, он наконец угомонился. К тому времени от противника осталась лишь груда мяса и шерсти. Наконец взревели пушки «Адское пламя». С вершин хребта раздался грохот залпов. Драгоценных орудий уцелело не так уж и много, но их снаряды оставались все такими же смертоносными. Первые ряды зверолюдов смялись, их боевой дух оказался сломлен. Твари сумели подобраться практически вплотную, но против артиллерии ничего поделать не могли. Грянула еще одна серия залпов, выверенная и точная. Звери начали падать. Их неровный строй на мгновение дрогнул. Чудовищами двигала жажда крови, но они еще не забыли, что такое страх. Пикинеры, стоявшие в авангарде, заметили, как изменился настрой противника, и некоторые из них рискнули выйти вперед. — Держать позиции, собаки! — заорал Грюнвальд. Его крик подхватили сержанты вдоль всего кряжа. Оставаться на вершине — единственный шанс выжить. Орудия подарили им немного времени, но не более того. Из-за спин солдат по растерянным зверям начали стрелять лучники. В цель попадали лишь немногие, и снова послышался бычий рев, зовущий в атаку. Но «адские» пушки успели перезарядиться в третий раз и развернуться. Снова послышался грохот. Этого хватило. Звери отступили. Крупные лохматые твари неуклюже бросились обратно, под прикрытие деревьев. Вместе с ними по норам разбежались и более мелкие монстры. Впрочем, далеко они не уходили — лишь на несколько сотен ярдов, туда, где открытое пространство сменялось густыми зарослями. Там, в безопасности, они отсиживались, зализывали раны, перегруппировывались и возвращались с новыми силами. Это не занимало много времени. Грюнвальд похромал вдоль кряжа. Все расположившиеся на гряде подразделения перегруппировывались. Со всех сторон слышались хриплые крики сержантов, раздающих приказы. Дисциплина стояла на первом месте — как только враг сумеет прорвать периметр, все закончится. Для всех. На другой стороне кряжа тянулась дорога, жизненно важная — ее-то и защищали солдаты. Разбитая и размытая дождями, она все равно оставалась куда более проходимой, чем густой лес вокруг. Этот путь нельзя перекрывать. Котел лежал всего в нескольких милях к северу, но в данном случае каждый ярд имел значение. Забравшись повыше, Грюнвальд увидел направляющегося к нему Акерманна. Капитан точно так же с ног до головы был в крови, поту и грязи, его кольчуга покрылась красной коркой, а борода походила на мочало. Несмотря на боль и усталость, Грюнвальд хмуро улыбнулся. Они с капитаном сейчас напоминали ярмарочные чучела. — Что думаешь? — хрипло спросил Акерманн. Он тяжело дышал и неловко баюкал левую руку. Андреас внимательно оглядел строй. Вдоль вершины извилистого кряжа собрался весь полк. Высоко на склоне расположились пикинеры, между ними пристроились алебардщики, а их, в свою очередь, поддерживал дополнительный ряд солдат штатной армии. Еще выше разместились лучники и аркебузиры — настолько высоко, чтобы ничто не загораживало обзор, но достаточно близко, чтобы прикрывать бойцов. Между аркебузирами точечно располагалось несколько орудий, оставшихся в распоряжении полка. Они уже показали, на что способны, и теперь их дула зловеще дымились под дождем. — Мы не выдержим еще одну атаку, — заявил Грюнвальд. — А противник скоро вернется. Акерманн кивнул. — Непременно вернется. Мы теряем людей, герр. Нужно отступать. — Куда? За нами до самого Котла ничего не осталось, только лес. — Он не придет. Это абсолютно дурацкая затея, — буркнул Акерманн в бороду. — Этот кряж станет нашей могилой. — Приказ есть приказ, — огрызнулся Грюнвальд, и его улыбка померкла. — Пока не придет сигнал, мы станем удерживать позиции, — непреклонно добавил он. Акерманн помедлил, затем кивнул, похоже, смирившись. — Да, герр. Он направился обратно к передовой, и Грюнвальд посмотрел ему вслед. Акерманн все сказал правильно — он имел за плечами двадцать лет службы в имперской армии. Мало кто в полку мог похвастаться таким же внушительным опытом. Акерманн понимал, что делает, и Грюнвальд тоже. Чем дольше они стоят на гряде, тем больше тварей придет сюда. Их орды несметны — и рано или поздно положение солдат станет безвыходным. Грюнвальд обернулся, глядя на пустую дорогу. — Да где же он? — нетерпеливо прошептал Андреас, но долго размышлять ему не дали: у подножия кряжа снова послышался рев. Деревья содрогнулись, и из укрытия выскочили первые зверолюды. Грюнвальд устало поднял палаш и направился вниз, в первые ряды. С ответом на вопрос придется подождать. К северу от кряжа небеса над могучим Тургицким Котлом заволокло густыми тучами. Ливень пришел с запада, подгоняемый мощным ветром — там, над горизонтом, и вовсе сгустилась чернота без единого просвета. Капитан Маркус Блох легко поднялся вверх по крутым склонам Бастиона, несмотря на алебарду в руках, — проливной дождь ничуть не испортил его настроения. Маркусу довелось поучаствовать в военном походе в Нордланд, он привык к ледяным ливням, приходившим от моря Когтей, и драквальдские дожди не шли с ними ни в какое сравнение. Поэтому капитан не обращал внимания на воду, ручьями текущую по его заросшему щетиной лицу и попадающую за ворот колета. Маркус ненадолго остановился, оглядывая окружающий пейзаж. Бескрайние леса со всех сторон обступали котел, широкую естественную впадину. Он достигал нескольких миль в поперечнике, огромный, с крутыми стенами. Внутри Котла деревья почти не росли — земля здесь была темнее и сплошь перемешана с камнями. Дождь превратил ее в густую жидкую грязь, но она все равно оставалась куда более проходимой, чем глухая чаща, протянувшаяся на многие лиги вокруг. Армия выбрала это проверенное временем место на роль укрепления. «Бастионом» здесь называли крупный выход породы — темный скальный выступ, торчащий в самом центре древней чаши. Бастион покатой горой возвышался над дном Котла, почти полмили в ширину и триста ярдов в высоту в самой верхней точке. Он походил на огромную природную крепость, способную уместить на спине тысячи людей и животных. Уклоны тут оставались достаточно пологими, чтобы подняться по ним верхом, однако дальше они становились резче. На всем пути к вершине этой могучей скалы хватало террас и расщелин, служивших укрытием от непогоды. За прошедшие столетия между ними протоптали целые дорожки. На самом верху, высоко над Котлом, в небо уходили острые каменные шпили, похожие на корону. Террасы, вырубленные на склонах, служили излюбленным местом для командирских редутов еще до становления Империи. Местные жители, как водится, рассказывали, что это Зигмар создал Котел с помощью небесного плуга, отобранного у бога войны Ульрика, пока тот спал. Блох при всей своей набожности был не настолько глуп, чтобы верить в подобные байки. Как бы ни появился Котел, он оставался Котлом — местом, где тысячелетиями кипели сражения. Возможно, поэтому здесь и не росли деревья — земля слишком глубоко пропиталась кровью. Повсюду кипели приготовления к бою — капитаны разводили роты на позиции. Солдаты напоминали промокших крыс, уныло ковыляющих под дождем. Неразберихи, как всегда, хватало. Большая армия требовала немалых усилий, чтобы разместить ее всю в узких переходах, вырубленных в природной каменной крепости. В естественных углублениях, испещривших махину Бастиона, удобно расположились обозы с припасами и орудийные телеги. Здесь же находились несколько тысяч пехотинцев, три кавалерийские роты, артиллерийские команды, нерегулярные отряды и наемники. Основную силу армии составляли алебардщики и копейщики, сопровождаемые небольшими подразделениями аркебузиров и лучников. Встречались здесь и более элитные войска, например личный отряд доппельзольднеров барона Остмерского, и целая рота рыцарей Пантеры. Практически все эти подразделения размещались сейчас в Бастионе, и широкое дно Котла практически опустело. Не хватало здесь лишь тех, кто отправился удерживать южные подходы в надежде на скорое появление Хельборга. Как бы Блох ни любил воевать, тем бойцам он совершенно не завидовал. Капитан машинально провел пальцем по лезвию алебарды. Пожалуй, стоило ее заточить. Поздно спохватился. Теперь придется проверять ее остроту на глотках зверолюдов, которые вот-вот явятся сюда. Твари месяцами устраивали набеги, сбиваясь в стаи, и было решено покончить с ними одним массивным продуманным наступлением. Сейчас, когда Блох смотрел на спешно выстраиваемые ряды, этот план уже не выглядел таким хорошим, каким показался тогда, в Альтдорфе. Оглядев склоны, капитан двинулся дальше вверх. Впереди показался знакомый силуэт. — Герр Блох, — окликнул его Ферштолен. — Вы промокли. Блох никогда не мог понять, когда Питер Ферштолен над ним подтрунивает, а когда говорит серьезно. С этими проклятыми аристократишками такое происходило постоянно — их изящная речь, похоже, специально предназначалась для того, чтобы выводить людей из себя. Не то чтобы Ферштолен хоть раз сказал что-то по-настоящему оскорбительное — напротив, он всегда оставался безукоризненно вежлив. Но Блоху он все равно не нравился. Если изысканные манеры и уловки и уместны где-то, то точно не на поле боя. — Промок, да, — откликнулся капитан. — А вы, я смотрю, подготовились. Ферштолена от дождя закрывали широкополая кожаная шляпа и длинный плащ, а на поясе висели две изысканные кремневки. Из-под плаща проглядывали добротно скроенная куртка и сапоги из дубленой кожи. Все это отличалось простотой, сдержанностью и удобством, но Блох достаточно повидал на своем веку, чтобы понять, сколько на самом деле стоит такой прикид. В отличие от многих служивых, Ферштолен носил одежду, которая сидела на нем как полагается. Сшитую по его меркам. Это казалось неправильным. И нервировало. Ферштолен кивнул, и с полей его шляпы плеснула вода. — Как всегда, — ответил он. — От командира Грюнвальда по-прежнему нет вестей? Блох покачал головой. — Мы получили сообщение на рассвете. Он сдерживал зверей на юге. С тех пор — тишина. — Разумно ли ждать так долго? Я не командир, но… Блох нахмурился. А кем вообще являлся Ферштолен, если вдуматься? Он вполне мог сойти за охотника на ведьм, но явно не принадлежал к ордену Зигмара. Он пользовался доверием большой шишки, это вне всякого сомнения, — но почему? Питер точно не из тех, кто стал бы слушать гражданских. — Грюнвальд удержит фронт, — отрезал Блох, не желая дискутировать о тактике с этим человеком. — Он знает, что делать. — Я в этом ничуть не сомневаюсь, герр Блох. Но, насколько я понимаю, подкрепления от маршала Хельборга ожидались вчера вечером. И если их до сих пор нет и никакие депеши не предвещают их скорого появления, то, возможно, удерживать дорогу — ненужный риск. Зверолюды и так напирают без конца. Герр Грюнвальд измотан. Блоху не хотелось соглашаться со словами Питера, но отчасти тот был прав. Большая шишка уже давненько ждет. Хельборг не придет — это все понимают. Нет смысла отрицать очевидное. — И что вы собираетесь делать? — спросил капитан с долей презрения. — Попытаетесь убедить начальника? Ну, удачи. На лице Ферштолена не дрогнул ни один мускул. Этого человека никогда ничего не волновало — словно в его жилах текла ледяная вода. Это Блоху тоже не нравилось. Солдату полагалось проявлять хоть какой-то задор. Хоть какой-то характер. — Куда вас направили? — спросил Питер. — На западную границу Бастиона, вместе с четвертой и девятой алебардными ротами. А что? — Поглядывайте на южные подступы, хорошо? Я постараюсь решить этот вопрос самостоятельно, но мне может не хватить времени. Оставьте при себе несколько хороших бойцов. Возможно, планы придется несколько скорректировать. Грюнвальд — славный вояка, и мы не можем позволить себе потерять его. Блох поймал себя на том, что рефлекторно сжал кулак и расслабил пальцы. Почему же разговоры с Ферштоленом так раздражают его? Ведь этот человек далеко не слабак. Блох знал, что Ферштолен убил на своем веку достаточно врагов. И пистолеты носил не ради того, чтобы покрасоваться. Однако в нем все равно чувствовалось нечто странное. Он словно выпадал из общей картины. В армии, где тем, кто прикрывает твою спину, требовалось доверять как самому себе, подобные странности превращались в проблему. — Я посмотрю, что удастся сделать, — буркнул капитан, отворачиваясь. Он услышал, как Ферштолен начал говорить что-то еще, но сделал вид, что ничего не расслышал за шумом дождя. Блох направился к своему подразделению. С севера донесся глухой рокот грома, и солдаты начали беспокойно оглядываться. Краем глаза капитан заметил, как Ферштолен пожал плечами и ушел прочь, к командному посту. — Ладно, парни, — проговорил Блох, занимая место рядом с алебардщиками, — ждать осталось недолго. Некоторые солдаты согласно буркнули, но обошлось без громких слов. Вот такие люди капитану по нраву: суровые, стойкие и простые. Таким не страшно доверить спину. Блох взглянул на запад. Дождь продолжал барабанить по камням. Далеко внизу у подножия отвесных стен Котла, деревья гнулись на ветру. Порывы ветра доносили тихий, едва различимый гул — надвигалась буря. Когда она дойдет сюда, вместе с ней явятся и лесные твари. Между тем на кряже продолжался бой со зверолюдами — в этот раз их пришло еще больше. Они выскочили из зарослей, рыча от заново нахлынувшей ярости, — огромные существа и кишащие у них под ногами чудовища помельче. Один из великанов верхней частью туловища походил на огромного быка с покрытой татуировками шкурой цвета запекшейся крови. От его могучего рева содрогалась земля. Грюнвальд тревожно взвесил в руке палаш. Как же их много… — Не стрелять! — крикнул он. — Ждать сигнала! По всему кряжу лучники с готовностью натянули тетивы, однако лица стрелков побелели от страха. Постоянные атаки измотали их. Аркебузиры, усевшиеся на позициях, взяли врага на прицел, прикрывая от дождя огнепроводные шнуры. Пикинеры взволнованно стискивали древки оружия, с ужасом дожидаясь, когда дело дойдет до рукопашной. Просвет между противниками сократился. Теперь получалось разглядеть глаза зверей, похожие на горящие угли. Твари бросились вверх по склону. — «Адское пламя»! — рявкнул Грюнвальд. Пушки отрывисто рявкнули. Ядра и картечь полетели навстречу напирающему врагу, пробивая бреши в первых рядах. Утробный лай смешался со страдальческим визгом. Но твари продолжали наступать. — Стрелки! Аркебузиры дали первый залп. Сразу же за ним в воздух взвились стрелы. Еще больше зверей попадало на землю, судорожно держась за бока. А потом их растоптали напирающие сзади. Но твари продолжали наступать. — В рукопашную! Пикинеры выставили оружие — и на них набросились первые звери. Некоторые насаживались на пики, словно вовсе не замечая боли, другие перепрыгивали через пикинеров, оказываясь перед дождавшимися своего часа алебардщиками. Засверкали лезвия, и зверолюдов отбросили назад. Пока строй удерживался, пробиться через него не представлялось возможным. Грюнвальд оставил свою наблюдательную позицию и присоединился к сражению. Сдерживаться стало бессмысленно — закипел настоящий бой. Враг добрался до них, и теперь требовался каждый клинок. В последний раз взглянув на кромку леса, Грюнвальд оценил размеры армии противника. Зверолюдов оказалось больше, чем во все предыдущие разы. Земля у подножия сплошь кишела чудовищными тушами, твари лезли по головам друг друга, пытаясь добраться до имперцев. Они предвкушали лишь одно, чуяли лишь одно и жаждали лишь одного — крови. Имперской крови. — За Зигмара! — заорал Андреас, бросаясь в гущу схватки. Если звери хотят его крови, то им придется немало потрудиться. Ферштолен торопливо шагал через ряды солдат к командному пункту, расположенному почти на самой макушке Бастиона. Повсюду толклись отряды солдат, нервно переминавшихся с ноги на ногу. Высота давала им некоторое преимущество, но не более того — зверолюды легко могли взбираться по склонам, и очень скоро сюда прибудут целые тьмы. Имперское наступление через лес переполошило весь Драквальд. Ферштолен, как любой опытный полководец, прекрасно знал, что из себя представляют такие глухие леса. Как только в Котле запахнет кровью, придут звери. Впереди показались многочисленные флаги и штандарты, обозначающие наблюдательный пункт генерала. Туда-сюда носились ординарцы, торопящиеся раздать последние указания полевым капитанам. Богато украшенные боевые штандарты отчаянно хлопали на ветру. Самого командира нигде не было видно. Ферштолен тщетно огляделся по сторонам и наткнулся на Тьерхофа, магистра артиллерии. — Где генерал? — спросил Питер. Тьерхоф неприязненно оглянулся. Они все так на него смотрели, эти солдаты. По какой-то причине Ферштолен казался им отталкивающим. Однажды ему все-таки придется выяснить почему и что-нибудь с этим сделать. — С рыцарями Пантеры, — ответил магистр. — А зачем вы его ищете? Он вот-вот отправится на передовую. Ферштолен раздраженно втянул воздух сквозь зубы. — Значит, я опоздал, — заключил он. — Не приходили ли вести от герра Грюнвальда? — Только те, что были утром. — А от маршала? Тьерхоф рассмеялся, но в этом смехе не слышалось ни капли веселья. — Вы все еще его ждете? Мы тут одни, Ферштолен. Пора с этим смириться. Магистр развернулся, но Питер не позволил ему уйти. — Если мы больше не ждем Хельборга, то нужно отправить Грюнвальду приказ отступать. Лес кишит зверолюдами. Он не удержит позицию. Тьерхоф презрительно оглянулся. — Все планы остаются в силе. Грюнвальд удержит южные подступы. Прибудет Хельборг или нет, но обороняться необходимо до тех пор, пока все войска не разместятся на позициях. Мне некогда объяснять вам азы тактики, Ферштолен. Меня ждут орудийные расчеты. Тьерхоф коротко кивнул и удалился, и Питер остался в полном одиночестве среди суетящихся высших офицеров, позабытый всеми. Откуда-то издали, снизу, послышались тревожные крики. Разведчики что-то заметили. По всему Бастиону запели трубы, в ответ со стороны линий обороны послышался лязг и скрежет стальных клинков, готовых к бою. — Значит, вот так, — буркнул Ферштолен под нос и, вытащив кремневку из кобуры, проверил заряд. — Для Хельборга уже все кончено. Может быть, и для всех нас — тоже. — Отходим, отходим! Зверолюды пробились сквозь линию обороны и взобрались на гряду. Огромные быкоподобные чудовища, кроваво-красные, рассвирепевшие, сокрушили измученных защитников. Пока Грюнвальд бежал к пробою, он видел, как тот становится все шире. Пока удавалось удерживать ровный строй, пока артиллерия и лучники обеспечивали прикрытие, врага получалось сдерживать, но, когда дело доходило до рукопашной, шансов не оставалось: людей было мало, а зверей — тысячи. Прорыв обернулся разгромом. Пикинеры и алебардщики бросались прочь, спасаясь от наступающих зверолюдов, но гибли под могучими копытами. «Адские» пушки успели выпустить последний залп, а затем чудовища добрались и до них, в слепой ярости круша их бивнями. Звери ненавидели машины сильнее всего на свете. — Ко мне! — закричал Грюнвальд, взмахивая над головой палашом. Они должны держаться вместе. У них еще оставался шанс на организованное отступление, но счет шел на секунды. Андреас стоял на вершине гряды — его глаза лихорадочно блестели, созерцая разворачивающуюся перед ними картину. Вскоре, поскальзываясь на грязи, наверх взобрался и знаменосец. Бойцы со всех сторон спешно отступали под безумным натиском противника. Некоторые еще сражались — Акерманн бился в первых рядах, расшвыривая напирающих зверолюдов с яростью, почти не уступающей их собственной. — Отступай, Морр тебя побери! — заорал Грюнвальд. Разбитые имперские войска бегом бросились вниз, по противоположному склону, мимо дороги, устремляясь прямо в гущу леса. Но это не было паническим бегством — роты держались вместе, алебардщики и пикинеры сохраняли построение. Все понимали, что пробиваться придется с боем и паника сейчас — верный путь к гибели. Выругавшись, Грюнвальд устремился к Акерманну. Тот удерживал позицию, пытаясь выиграть для отступающих за его спиной еще немного времени. Над воином навис огромный монстр с козлиной головой, наносящий один удар дубиной за другим. Акерманн поднял щит, закрываясь, но от следующего удара выронил его из рук — и козлоголовый монстр оскалил желтые зубы и замахнулся, собираясь прикончить воина. Грюнвальд с разбегу врезался в монстра плечом и почувствовал хруст костей. Зверолюд потерял равновесие, но, крутанувшись, выпрямился — однако и Акерманн успел собраться с силами и одним могучим взмахом меча снес уродливую башку твари с плеч. На мгновение оба воина получили передышку, и Андреас, ухватив Акерманна, потащил его из боя. Звери яростно крушили «Адское пламя», давая им шанс. Пришла пора отступать. — Я бы удержал их! — огрызнулся Акерманн, восстановивший равновесие и устремившийся следом за Грюнвальдом. — Глаза пошире раскрой! — рявкнул тот. Времени на споры не оставалось. Один из более шустрых зверей, поджарый и с лапами, похожими на собачьи, на бегу попытался сбить Андреаса с ног. Но тот не глядя ударил тварь по морде рукоятью меча, почти не сбавляя шага. Впереди виднелась основная часть полка, спускающаяся по противоположному склону. Первые бойцы уже добрались до деревьев. Слишком медленные или невезучие угодили в лапы зверолюдов, пробившихся сквозь линии обороны. От хруста разрываемых на части тел у Андреаса сводило желудок. Наблюдательный пункт он потерял, остался единственный шанс на спасение — оторваться от преследующих зверей. Если людей окружат в глухой чаще — шансов не останется вовсе. Грюнвальд и Акерманн добрались до подножия гряды и устремились под сень деревьев. Андреас позабыл об усталости — теперь его подгонял лишь острый страх перед наступающими на пятки хищниками. Пока бежал через лес, перескакивая в полумраке через поваленные деревья, он слышал, как звери ломятся через заросли. Рев стал громче и злее — чудовища позабыли про «адские» пушки и сосредоточились на двуногой добыче. Акерманн, бегущий рядом, тяжело дышал. Он отличался крепким телосложением, к тому же носил кольчугу. Лицо воина раскраснелось, он обливался потом. Впереди Андреас видел спины алебардщиков, бежавших в арьергарде. Стоило отдать им должное — они по-прежнему держались вместе. Из всего подразделения до леса добрались около половины, возможно, чуть больше. — Долго еще? — прохрипел Акерманн. — До границ Котла — миля, до Бастиона еще дальше, но там нас уже заметят часовые. Акерманн сплюнул на бегу. — Если они все еще там. Грюнвальд чувствовал, как немеют ноги. Сердце бешено колотилось. Один неверный шаг — и он запнется о колючие побеги терновника. Вокруг царил сумрак, сквозь густую листву почти не проникал дождь, но земля все равно оставалась предательски скользкой. Андреас слышал собственное дыхание, тяжелое и хриплое. Мышцы протестующе ныли, ноги отяжелели, словно налившись свинцом. Но останавливаться было нельзя. — Командир! — послышался голос из-за деревьев. Грюнвальд оглянулся, обнаружив позади отставших солдат. Звери уже почти настигли их — на глазах у Андреаса двоих бойцов зарубили напирающие сзади чудовища. У них не оставалось никаких шансов. Акерманн отреагировал немедленно. Позабыв про отступление, он поспешил на помощь. — Да Морр же тебя раздери, — буркнул Грюнвальд, стараясь не отставать от товарища. Он понимал, что нужно двигаться дальше, возглавлять отступление. Но он не мог бросить своих бойцов. Акерманн точно его в могилу сведет. Вдруг Андреас упал. Что-то опутало его ноги, и он рухнул вперед, с размаху влетев в вонючую жижу. Меч выпал из его руки и исчез в темноте. Грюнвальд спешно перевернулся на спину — и увидел нависшего над ним зверолюда. Чудовище торжествующе заржало и взмахнуло клинком. — Зигмар милосердный… — прошептал Грюнвальд, отползая прочь. Слишком медленно. Он уже не успеет… Зверь нанес удар. Гроза разошлась над Котлом в полную силу. На севере вдоль всего горизонта то и дело грохотало, вспышки молний одна за другой озаряли лес, и казалось, будто по небу маршируют чудовищные призраки. Время едва перевалило за полдень, но вокруг стемнело, словно поздним вечером. Солнце, извечный друг людей, скрылось, и в его отсутствие из логовищ выбрались ужасы леса. Блох смотрел на лес со стены Бастиона. Зверолюды еще не показались. На открытом пространстве у подножия горы по-прежнему не виднелось ни души, лишь завывал ветер, но капитан знал, что чудовища где-то там, на самом краю видимости, сразу за грядой. В этот момент по дну Котла пронесся последний разведчик, торопящийся добраться до укрытия в скале прежде, чем звери явятся по людские души. Один из отряда, доехав до укрепления, направился вверх, к позиции Блоха. Когда уклон стал слишком высоким, разведчик спешился и повел лошадь в поводу через линию обороны. — Сколько? — окликнул его Блох, когда тот проходил мимо. Разведчик обернулся, но ответил не сразу. Его конь, взмыленный и промокший под дождем, мелко дрожал. Плащ солдата покрывала грязь, а лицо побледнело до серости. Блох заметил, как трясутся его руки, стискивающие поводья. — Больше, чем я когда-либо видел, — тихо сообщил разведчик, явно смирившийся с грядущей участью. — Тысячи. Тысячи. Маркус с тревогой оглянулся на своих бойцов — ему совершенно не хотелось, чтобы они перепугались еще сильнее. Он непринужденно рассмеялся, надеясь, что получилось достаточно убедительно. — Полно, да? — сказал он и понимающе переглянулся со своими алебардщиками. — Прямо как в Крейгшельффе, похоже. А там они удирали обратно в лес, поджав хвосты. И на этот раз все будет так же. Разведчик никак не отреагировал на эту браваду. Его длинные темные волосы прилипли к лицу, он дрожал — и явно не от холода. — Там весь лес живой, — пробормотал поглощенный пережитым ужасом солдат, остекленевшими глазами глядя в пространство. — Вы меня слышите? Они идут за нами. И им числа нет. Там собрался весь лес. Блох собирался ответить, но, посмотрев на выражение лица парня, осекся. Тот явно сломался. Он заглянул в бездну — и та посмотрела на него в ответ. — Иди давай, — огрызнулся капитан, — поднимайся на командный пост. Они ждут твоего доклада — если тебе хватит смелости его озвучить. Разведчик не ответил и, потянув лошадь под уздцы, поковылял по склону к покосившейся шеренге знамен, торчащей на вершине. Маркус почувствовал прилив отвращения. Сдаваться еще до начала боя — это бесхребетность. В ней и заключалась главная беда Империи в нынешние времена. Если бы в армии Магнуса Благочестивого служили такие слабаки, Праагу так никогда бы и не отвоевали. Капитан повернулся к своим бойцам — те смотрели на него выжидающе, как дети на отца. Среди них были совсем еще юнцы. Несколько солдат от страха сжали алебарды до побелевших костяшек — настрой разведчика оказался заразительным. — Не слушайте этого брехуна, парни, — велел Блох, обводя войско взглядом и выискивая тех, кто не осмелится посмотреть ему в глаза. — Он слишком много времени провел снаружи и сам по себе. А мы здесь все вместе. Помните — ни шагу назад. Не сдаваться. Он поднял алебарду и решительно стукнул древком о камни. — Нас здесь тысячи — бравых солдат Рейкланда. Зверям нечего противопоставить храбрости и доблести. И вы знаете, кто нас возглавляет. Большая шишка. Он увидит, как мы… Капитан запнулся на полуслове — по всему Котлу разлетелся низкий мерный стук. Глухие раскатистые удары послышались из лесной чащи. Они становились все громче. Разговоры на Бастионе разом смолкли. Барабанная дробь звучала со всех сторон: с севера, с востока, с запада. Бастион оказался почти полностью окружен, и дно Котла задрожало в унисон. Только на юге царила тишина — там, где располагалось войско Грюнвальда. Зверолюды пока не перекрыли те подходы. Возможно, командир все еще удерживал позицию. Стоило отозвать его обратно. У него уже не осталось шансов. Блох поймал себя на беспокойстве. Сколько же их там, чтобы так шуметь? Перед глазами снова всплыло посеревшее лицо разведчика. Там весь лес живой. Капитан глубоко вздохнул и стиснул рукоять алебарды. — Ну, идите же сюда, ублюдки, — прошептал он, разминая руки в предвкушении боя. — Давайте, идите сюда. Грюнвальд даже не успел вскрикнуть. Он увидел, как клинок пошел вниз, но ничего не смог с этим поделать. Но тут откуда-то слева взметнулся темный силуэт. Воин налетел на зверя, и они вместе рухнули на землю. Акерманн. Грюнвальд с трудом встал на ноги. Со всех сторон из чащи слышались крики и шум боя. Бойцы Андреаса гибли один за другим. Отыскав в траве клинок, скользкий от грязи, Грюнвальд едва не выронил его снова. Акерманн и его противник катались по папоротнику, пытаясь задушить друг друга, и Грюнвальд бросился на помощь. Кругом царила густая тьма, и различить, где кто, оказалось непросто. Но затем с северной стороны пробился луч света, и на Андреаса уставилась искаженная, мокрая от крови и дождя морда с пастью, полной зубов. Грюнвальд всадил в морду меч. Раздался вопль, изощренная пародия на страдальческий человеческий крик. Его сменило бульканье. Затем все стихло. Андреас вытащил меч и ухватил Акерманна за плечо. — Вставай, — прошипел он, — они нас окружают! Акерманн неловко перевалился на спину. Его лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Среди обнажившихся мышц и сухожилий торчал зуб чудовища. Охваченный ужасом, Грюнвальд выпустил его плечо. Услышав, как стремительно приближаются новые враги, Андреас бросился бежать. Деревья мелькали с двух сторон, как тени смерти. Грюнвальду не хватало духу обернуться, однако он слышал, как сопят догоняющие его звери. Они наступали ему на пятки, преследовали, как волки. Андреас стиснул зубы, усилием воли заставляя себя передвигать ноги. Твари кишели повсюду. Они заполучили Акерманна, а теперь жаждали добраться и до Грюнвальда. Он бежал и бежал, но не видел перед собой ничего, кроме тьмы и все новых и новых деревьев. Он потерял из виду своих бойцов. Все оставшиеся позади либо погибли, либо разбежались. Андреас превратился в добычу — одинокий, заблудившийся в лесу. Он уже почти утратил всякую надежду, когда впереди забрезжил свет. Еще не все закончилось — Грюнвальд убежал дальше, чем думал. Здесь на много миль вокруг существовало лишь два места, где чаща расступалась. Дорога — и Котел. Позади раздался разъяренный вой — звери понимали, что добыча вот-вот ускользнет. Собрав последние силы, Грюнвальд устремился вперед. Он перепрыгивал через поваленные деревья и ломился напрямик сквозь колючие кусты. Не осталось смысла осторожничать: если он запнется или замедлит шаг, он покойник. Свет стал ярче. И неожиданно лес закончился. Деревья остались позади, и перед Грюнвальдом раскинулось широкое дно Котла. Представшее его глазам зрелище напоминало демонический кошмар. Над северным краем сверкали молнии. Со всех сторон доносился гул барабанов. Дождь лил как из ведра. А посреди низины торчала темная махина Бастиона. На бегу Грюнвальд разглядел солдат, выстроившихся на склонах точно в таком же боевом порядке, в каком он сам расположил свое войско на гряде. На каменных стенах разместилась целая армия. На террасах, тянущихся вдоль скалы, виднелись многочисленные роты алебардщиков, наблюдавших за тем, что творится на равнине. Выше темнели артиллерийские орудия, целые дюжины. Грюнвальд знал, что где-то там стоят и рыцарские роты, и доппельзольднеры, и аркебузиры, и все прочие войска, которые сумел собрать Рейкланд. Но война бушевала по всей Империи. В прошлые годы армия могла быть куда сильнее. Здесь присутствовали бы боевые чародеи, большие пушки и другие военные машины. Сейчас же большая их часть отправилась на север от Мидденхейма или в разоренные поля Остланда. В отчаянное время генералу приходилось работать с тем, что имелось в распоряжении, даже в таких престижных походах, как этот. Впереди, на дне Котла, Грюнвальд углядел разбитые остатки собственной армии. Они убегали, как и он сам. Как вспугнутые бурей птицы, они торопились улететь до того, как грянет ливень. Перед глазами поплыло. Грюнвальд смертельно устал. Он чувствовал, как его покидают последние силы. Многочасовые бои брали свое. Андреас рискнул оглянуться, ожидая увидеть несколько десятков зверолюдов, преследующих его. Но тех оказалось больше. В разы больше. Он бежал впереди самой орды. Слева и справа не осталось ничего, кроме верещащих, лающих и рычащих чудовищ. Они дождались подходящего момента и теперь явились все разом, со всех сторон устремившись к имперской крепости. Грюнвальд побежал дальше. Страх в его душе постепенно сменялся отчаянием. Он не успеет добраться до Бастиона. Ни он, ни его люди. В конце концов их догонят. Еще чуть-чуть… Лицо Грюнвальда исказилось от боли. Легкие едва не лопались, ноги грозили вот-вот подогнуться. Еще чуть-чуть… — Господин, на равнине кто-то есть. Блох раздраженно отпихнул алебардщика. — Сам вижу, парень. Не маши оружием перед моим носом. Он вгляделся в даль, прикрывая глаза от дождя. По дну Котла к Бастиону бежали люди. С такого расстояния они походили на насекомых. — Грюнвальд, — выдохнул капитан. — Это наверняка он. Сверху донесся рев трубы, а следом — лязг оружия. Все стоящие на южном склоне заметили их — несколько сотен выживших, не больше половины от войска Грюнвальда. Дальше, на самом краю Котла, из чащи показались звери. Они выскочили со всех сторон, волоча с собой потрепанные знамена с грубо намалеванными символами. На многих виднелась восьмиконечная звезда. На иных болтались изувеченные человеческие трупы. Следом показались барабанщики, и шум стал еще громче. Бастион превратился в островок посреди моря безумия. И вскоре волна дойдет прямо под ноги людей. Блох посмотрел вниз, на убегающих, и торопливо прикинул расстояние. Их догонят. Если ничего не предпринять, ему придется смотреть, как у него под носом режут его товарищей. Нет уж, не в его смену. — Четвертая рота! — рявкнул капитан, покидая наблюдательный пост. — Сформируйте отряд, мы спускаемся. Девятая! Остаетесь в резерве. К чести алебардщиков четвертой, они собрались на позиции практически сразу. Все солдаты видели приближающуюся звериную орду, и некоторые из них, самые неопытные, выглядели словно их вот-вот стошнит. Даже закаленные ветераны молчали. Затея была опасной. Но они знали, что Блох никогда не попросит их пойти на то, чего не стал бы делать сам. В душе он оставался одним из них, и никакие командные нашивки не могли этого изменить. — Идем, — велел капитан. Рота двинулась вдоль укрепленной террасы, вниз по склону, к самому дну Котла. Чем ниже они спускались, тем сильнее становился шум, а у подножия Бастиона он и вовсе показался оглушительным. — Держитесь вместе, — предупредил Блох. Со своего места он уже мог разглядеть первые ряды зверолюдов. Оставалось не так уж далеко. Остатки подразделения Грюнвальда оказались и того ближе. Они бежали из последних сил. — Поможем им добраться домой. Капитан бросился вперед, и бойцы поспешили за ним, опустив алебарды. Даже под проливным дождем остро заточенная сталь угрожающе сверкала. Маркус доверял своим солдатам — он натаскивал их со всем тщанием. Они двигались вместе, выдерживая построение. Расстояние сокращалось. Блох почувствовал, как сердце забилось быстрее. Вот и все. Первый шаг сделан. Капитан крепче сжал алебарду, направляя ее и высматривая добычу. Дальше — как бог рассудит. Ферштолен пробежал вдоль южной террасы. Все видели, что происходит. Солдаты Грюнвальда балансировали на краю гибели, а алебардщиков, выдвинувшихся им на помощь, оказалось слишком мало, но другие командиры предпочли оставаться на позициях. Требовалось немедленно отыскать генерала. Потерять Грюнвальда — скверно, но если они лишатся еще и Блоха — это катастрофа. Питер уже начал сожалеть о разговоре с капитаном алебардщиков. Он заметил Моргарта, капитана пятой роты аркебузиров, — тот стоял рядом со своими стрелками, наблюдая за происходящим. Все это походило на жуткое соревнование наблюдателей. — Где генерал? — крикнул Ферштолен. — Это у вас надо спрашивать, — пожал плечами Моргарт. — Если у него есть хоть какой-то здравый смысл, то он едет обратно в Альтдорф. Ферштолен смерил его презрительным взглядом. — Следите за языком, — огрызнулся он. — Знай вы, что он за человек, никогда бы не сказали ничего подобного. Моргарт открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент на верхних террасах началось оживление. Люди двигались вниз, к подножию. По камням застучали копыта — с вершины Бастиона по извилистым тропам сводили лошадей. Рыцари Пантеры. Под проливным дождем их изысканное убранство промокло и испачкалось, но они по-прежнему смотрелись внушительно в латных доспехах и плащах из экзотических шкур. Их могучие кони, закованные в тяжелую броню, гордо чеканили шаг. Здесь была целая рота — почти сотня рыцарей. У Ферштолена екнуло сердце. Он бегом бросился к комтуру — высокому хмурому мужчине с крючковатым носом и шрамом на щеке. Питер знал его лишь по слухам — комтура звали Леонидасом Группеном, «бичом нижнего Драквальда». — Комтур, ваш орден выдвигается? — спросил Ферштолен. Группен с опаской оглянулся на него. Эти солдаты все так на него смотрели. — Таков мой приказ, — ответил комтур. Голос у него оказался таким же жестким, как побитые дождем камни под ногами. — Тогда подождите меня, — попросил Ферштолен, — я еду с вами. Вам пригодится хороший стрелок. — Это задача для воинов, советник, — откликнулся Группен, не сбавляя шага. Остальные рыцари Пантеры в это время рассаживались по седлам, оруженосцы с копьями торопились занять свои места. Надевались шлемы, опускались забрала. Рыцари держались спокойно. Даже, пожалуй, холодно. Столпившиеся вокруг солдаты глазели на них с благоговением. — Вы смеете разговаривать со мной подобным образом? — спросил Ферштолен, теряя терпение. — Генерал прислушивается к моим словам. Это он приказал вам выдвигаться? Где он сам? В этот момент из-за спин рыцарей показался еще один человек, закованный в глухую броню, тяжелую и богато украшенную. Его вороного скакуна, на пядь выше прочих лошадей, вел под уздцы сквайр в мундире императорских цветов. Имперские эмблемы украшали бока коня, и ярче всех из них была имперская печать и изображение восстающего грифона — личный герб императора. Шлем воина украшал лавровый венец с железным черепом, а на шее висел медальон в виде Гхал Мараза. Поднятое забрало позволяло разглядеть покрытое шрамами лицо с внушительной бородой и мрачно блестящие глаза. Воин держался с достоинством истинного командира. Застарелые шрамы покрывали всю его кожу, сколько ее было видно. Рядом с этим человеком бравый вояка Группен казался желторотым птенцом. Воин подошел ближе, и рыцари почтительно расступились. Даже на фоне могучей громады Бастиона, под проливным дождем и порывами ветра, он казался еще более несокрушимым, чем любой камень в округе. — Генерал здесь, — заявил Людвиг Шварцхельм, Защитник императора, и его знаменитый Рехтшталь, Меч Правосудия, сверкнул, омываемый потоками дождя. — Найдите Ферштолену лошадь. А затем выдвигаемся. Глава вторая Блох почувствовал, как в желудке ворочается ком. Зверолюды настигли бойцов Грюнвальда в считаных ярдах от позиции капитана. Он видел, как некоторых сбили с ног и уволокли по камням. Уцелевших насчитывалось меньше трех сотен — скудные остатки отправленной на гряду армии. — Быстрее! — заорал Маркус алебардщикам и прибавил ходу, сильнее напрягая ноги. Остальные устремились за ним. Час схватки с каждым шагом становился все ближе. Спустя несколько ударов сердца капитан оказался в самой гуще сражения — некоторые из бойцов Грюнвальда, заметив подоспевших алебардщиков, попытались навязать зверям бой, хотя сами едва держались на ногах от усталости. — Отправляйтесь к Бастиону, — взревел Блох, отгоняя их дальше к скале, — здесь от вас толку не будет! Авангард зверолюдов составляли самые шустрые, и здоровяков-горов среди них не было — в основном первыми бежали причудливые помеси оленя, пса и человека, тонконогие и подвижные. Бойцы Маркуса налетели на них с разбегу. Они выдерживали построение и потому пробились сквозь напирающие ряды тварей, образуя кордон вокруг измученных солдат Грюнвальда и позволяя им уйти к Бастиону. Блох прорубался вперед. Тварь с коричневой оленьей шкурой, больше похожая на гончую, чем на человека, набросилась на капитана, клацнув тремя рядами зубов перед самым его лицом. Сверкнуло лезвие алебарды, и чудовище, заскулив, рухнуло в грязь. Следующий удар заставил его замолкнуть. Таких вот, набегающих первыми, всегда легко убивать. Основное веселье начнется, когда подоспеют горы. — Капитан! — послышался усталый голос. Грюнвальд! Командир, хромая, подошел ближе. Его лицо побелело, а униформу покрывал слой грязи и крови. За его спиной алебардщики отчаянно пытались сдержать натиск зверей. В сгущающейся темноте слышались боевые кличи — и людей, и нелюдей. Блох бросился к Грюнвальду и успел подхватить, когда тот споткнулся и едва не упал. — Вы последний? Грюнвальд, задыхаясь, кивнул. — Остальных схватили, — прохрипел он. — Там весь лес живой. — Про это я уже слышал. Слегка отдышавшись, командир поднял глаза. — Вы должны вернуться на Бастион! Они по всему Котлу. — Расскажите что-нибудь, чего я не знаю, — буркнул Блох, оглядываясь по сторонам. Ситуация ухудшалась — основная масса зверолюдов догнала авангард. Алебардщики еще держались, но очень скоро их сметут. — Отправляйтесь к скале, — велел Маркус, рывком поднимая Грюнвальда на ноги. — А мы займемся отступлением. Скривившись от усталости и прихрамывая на ходу, Грюнвальд побежал дальше, следом за остатками отряда — те, пошатываясь, торопливо двигались к скале. Блох повернулся к ним спиной. Теперь настало время позаботиться о собственных бойцах. — Отступаем! — заорал он, присоединяясь к солдатам на передовой. — И не поворачивайтесь к врагу спиной. Броситесь бежать — никогда больше не увидите дома! Капитан поднял алебарду, протолкнулся мимо одного из солдат и с силой обрушил оружие на голову одного из рычащих чудовищ, наступающих в первых рядах. Раздался приятный уху хруст — лезвие раскололо череп твари. По обеим сторонам от Маркуса его бойцы точно так же умело орудовали алебардами, по очереди нанося удары, прикрывая друг друга с флангов, образуя сплошную стальную завесу. После каждой серии атак и удачных контратак рота синхронно отступала назад, увлекая зверей за собой. Спина Блоха покрылась потом, мышцы рук заныли от натуги. Все провоняло зверями, а их темная кровь залила лицо и грудь капитана. Он размахивал алебардой, все сильнее ощущая странное первобытное наслаждение, которое всегда испытывал в гуще схватки. Его рота старательно выдерживала построение, а эти Зигмаром забытые твари валились под ударами лезвий. Вот такие сражения Маркус любил. Потом явились горы. Два огромных зверя с ужасающим ревом протолкнулись вперед из-за спин визжащих сородичей, расшвыривая их в стороны. Шкуры тварей чернели, а грубые бычьи морды кривились от бешеной злобы. На груди у обоих красовались выжженные восьмиконечные звезды, а густой мех слипся от застарелой крови. От их рыка по лужам пробегала рябь. Позабыв обо всем в предвкушении грядущего боя, чудовища устремились к уязвимым рядам алебардщиков. Блох бросился наперерез большему врагу, крепко сжимая обеими руками древко алебарды. Главное — верно рассчитать угол. Во рту у капитана пересохло. Бык побежал к нему и заревел что-то на нечестивом подобии человеческого языка. Один из алебардщиков, неудачно замахнувшись, потерял равновесие и угодил зверолюду под ноги. Бык не глядя отшвырнул его в сторону ударом огромного кулака. Блох услышал, как хрустнул позвоночник бедняги. Монстр же набросился на капитана, забрызгав его лицо густой вонючей слюной. Блох негодующе зарычал и ткнул алебардой в грудь зверя. Удар вышел хорошим, четко вверх и влево, и, когда бык метнулся вбок, уворачиваясь от наконечника, Блох, готовый к подобному маневру, развернул алебарду. Лезвие вонзилось в бок зверя, чуть ниже широких ребер. Бык взревел. Не обращая внимания на рану, он ломанулся вперед, вспахивая землю огромными копытами. Маркуса отшвырнуло прочь, и он упустил из рук алебарду. Капитан схватился за меч, болтающийся на поясе, но было поздно. Могучий кулак ударил его в плечо. Блох отлетел на добрый ярд и рухнул на землю. Перед глазами поплыло. По животу потекла горячая кровь. Земля под ним содрогнулась — бык, теперь кажущийся одним большим смазанным пятном, снова устремился в атаку. Капитан попытался встать на ноги, но те задеревенели и не слушались. Земля дрожала, словно по ней несся целый табун лошадей. Дрожащими руками Блох нащупал рукоять меча и вытащил его из ножен. Бык приближался. Маркус поднял меч, пытаясь отогнать дурноту. Он разглядел собственную алебарду — та насмешкой над его слабостью торчала из бока чудовища. Но уступать было нельзя, а бежать некуда. Блох, широко расставив ноги, наклонив голову и чувствуя, как колотится сердце, приготовился встретить противника. День перевалил далеко за середину, и последние скудные лучи солнца начали гаснуть — с севера на Котел надвигались еще более густые тучи. Ферштолен стоял вместе с ротой рыцарей у самого подножия Бастиона, там, где скальная поверхность переходила в гладкое дно Котла. Питер видел, как впереди из чащи леса валят все новые и новые зверолюды. Чуть ближе увязли в сражении алебардщики — их вот-вот сокрушат. Еще чуть-чуть — и помогать будет некому. Ферштолен держался в седле ничуть не хуже рыцарей. Его скакун, рыжий верховой, в отличие от массивных коней рыцарей Пантеры, нервничал. Лошади всегда нервничали, когда поблизости появлялись зверолюды, — словно чуяли нечестивую ауру мутировавших тварей. Конь встревоженно заржал, встряхнув головой. — Тише, — прошептал Ферштолен, быстро успокаивая волнующееся животное. Важно было показать рыцарям, что Питер сумеет, если что, совладать со своим конем. Шварцхельм-то о его способностях знал, а вот остальные — нет. За возможность не раскрывать личность приходилось платить. Защитник императора, не говоря ни слова, опустил забрало шлема и пришпорил коня, пустив его рысью. Рыцари поехали следом — сквозь дождь они казались потоком сверкающего темного металла. Ферштолен пристроился в арьергарде отряда, одной рукой сжимая поводья, второй — пистолет. Если ему повезет, он успеет пару раз выстрелить прежде, чем придется взяться за клинок. Рыцари пришпорили коней, оставляя позади оборонительные площадки. Копыта застучали по камням. Ферштолен почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. В сгущающейся темноте вой и барабаны зазвучали громче — твари наводнили весь Котел, привлеченные запахом человеческого страха. Очень скоро рыцарям предстояло оказаться с ними лицом к лицу. — Верена милосердная, защити от всякого зла, — шепотом взмолился Ферштолен. Шварцхельм, возглавлявший колонну, достиг дна Котла и перевел коня сначала в кентер, а затем и в отчаянный галоп. Рота устремилась прямо к алебардщикам Блоха, окруженным врагами. Рыцари, ехавшие впереди Ферштолена, опустили пики и скорректировали построение — наступающая колонна на всем скаку растянулась в идеально ровную линию. Ферштолен сместился к левому флангу — в первом столкновении от него толку не будет, но его пистолет пригодится, когда начнется основная схватка. Под грохот копыт рота Группена неслась навстречу подступающей орде зверей, ветер, подгонявший тучи, свистел в ушах. Наконечники копий опустились еще ниже — каждый рыцарь выбрал себе цель. Бурлящая масса зверолюдов становилась все ближе, и с каждым новым шагом могучих копыт получалось разглядеть врагов все отчетливее. Ферштолен, пригнувшийся в седле, всматривался в темноту. Сердце заколотилось быстрее. Вон они, алебардщики — окруженные, лишенные всяких шансов. Питер взглянул на кремневку. Холодный вес оружия в руке придавал сил. Рыцарям не требовались приказы об атаке, и Группен хранил молчание так же, как и все остальные. Будто на черных крыльях Морра, конный отряд пронесся мимо обороняющихся солдат, врезаясь в самую гущу вражеской толпы. Столкновение вышло чудовищным. Копья пронзали тварей насквозь, поднимали над землей или раздирали на мелкие клочки. От силы ударов даже здоровяки-горы падали на землю. Некоторых сбивало с ног, некоторых рассекало прямо на месте. Отбрасывая сломанные копья, рыцари вытаскивали широкие мечи из ножен и бросались в новую атаку. Одно из чудовищ, огромное, с бычьей головой и торчащей из бока алебардой, осталось стоять на месте. Лишившись добычи из-за неожиданного нападения, тварь негодующе взревела, оборачиваясь к рыцарям. Капитан алебардщиков, с трудом держащийся на ногах, поспешил убраться куда подальше. Шварцхельм, остающийся на самом острие атаки, направил коня к ревущему гору — и в самый последний миг, пользуясь своим непревзойденным мастерством наездника, заставил жеребца отвернуть в сторону. Быкоподобное чудовище ударило — и промахнулось. Меч Шварцхельма сверкнул — и голова гора слетела с плеч, начисто срезанная одним движением. Массивная туша рухнула в грязь. Ферштолен ехал следом за Шварцхельмом, и, когда второй огромный монстр выбрался из-под обломков и попытался наброситься на проезжающего рыцаря, Питер прицелился и всадил гору пулю промеж глаз. Здоровяк упал в болотную жижу и забился в предсмертных конвульсиях. Ферштолен пришпорил коня, и тот с легкостью перепрыгнул корчащееся чудовище. Питер щелкнул механизмом кремневки, подключая к делу второе дуло. Гениальное устройство, к тому же оно еще ни разу не подводило его. Он вскинул пистолет, готовясь выстрелить еще раз, но звери обратились в бегство, устремившись туда, откуда пришли, рассчитывая на подмогу сородичей. Атака рыцарей ненадолго охладила их боевой пыл, и, несмотря на потери, рота алебардщиков сумела спастись. Ферштолен огляделся. Алебардщики воспользовались подаренным шансом и теперь со всех ног торопились обратно к Бастиону. Совсем рядом хромал, стараясь не отставать, тот самый капитан, которого спас Шварцхельм. Ферштолен узнал его. — Герр Блох! — крикнул он, придерживая коня и смещаясь в седле вперед. — Забирайтесь ко мне! Блох поднял мутный взгляд, не сразу сообразив, что происходит. Раненый, он с явным трудом фокусировал глаза. — Тьма меня раздери, а ты что здесь делаешь? — пробормотал капитан невнятно. Ферштолен рассмеялся и, протянув руку, помог ему забраться в седло. Блох оказался тяжелым, и лошади это не понравилось, но они все же сумели разместиться. — Не рассчитывайте на долгую передышку, когда мы вернемся на скалу, — заявил Ферштолен, направляясь следом за рыцарями — те, перегруппировавшись, понеслись обратно к Бастиону. Просвет, оставленный их атакой в рядах зверолюдов, уже снова затянулся. — Мы вытащили вас из заварухи, но настоящий бой только начался. Когда рыцари отступили, Котел целиком заполонили звери. Не встречая сопротивления, орда рассеялась по всей равнине. Из относительно безопасных укрытий Бастиона это выглядело так, будто вся чаша заполнилась воющими тушами, а из леса продолжали прибывать все новые и новые. Юрких собакоголовых тварей потеснили массивные горы, выбравшиеся из чащи, и теперь они шагали впереди всех, заходясь ревом и мычанием. Звери тащили с собой многочисленные потрепанные знамена, все как одно украшенные грубым символом Хаоса. Немногие люди, оказавшиеся достаточно невезучими, чтобы угодить в лапы орды, теперь болтались распятыми на деревянных рамах в руках у массивных зверей-знаменосцев. Даже с наблюдательных позиций на скалах можно было разглядеть, что бедолаги все еще живы. Вернувшись на вершину Бастиона, Людвиг Шварцхельм, еще не успевший толком отдышаться, взобрался на узкий выступ, наблюдая за приближением противника. Кругом по-прежнему царил сумрак, но рыцарь достаточно ясно видел тысячи воинов-зверолюдов. Их было гораздо больше, чем обещала разведка, — донесения оказались неточными. Кампания грозила закончиться разгромом. Группен, стоявший рядом, разглядывал приближающуюся орду сквозь монокль. — Даже с учетом Рейксгвардии нам придется туго. Шварцхельм не ответил, дожидаясь, пока сердце перестанет бешено стучать. Отсутствие Хельборга опасно ослабляло его армию — сейчас бойцов насчитывалось вдвое меньше запланированного. Что могло задержать маршала? При всех своих поистине выдающихся боевых качествах порой Курт вел себя удручающе непредсказуемо. Хватит об этом. Он не появится здесь. Даже если попытается — дорога уже полна врагами, и через нее не пробиться. — Грюнвальда удалось спасти? — спросил Шварцхельм, глядя, как зверолюды кишат на равнине внизу. — Да, — откликнулся Группен. — Он выживет. Однако половина его войска погибла. Людвиг кивнул. — А что насчет того капитана алебардщиков? — Его фамилия Блох. Он тоже поправится. — Комтур в кои-то веки позволил себе улыбнуться. — Мои бойцы сообщили, что он рвется обратно на передовую. — Пустите его, если он все еще в состоянии держать алебарду. И если он выживет, приведете его ко мне. — Хорошо. Между тем беснующиеся, завывающие твари что-то затеяли — их хаотичные движения начали приобретать отчетливую схему. — Что они делают? — спросил Группен, и в его хриплом голосе заскользили нотки раздражения. Ему не терпелось снова заняться делом. В этот момент раздался какой-то звук. Нестройные завывания переросли в новую песнь. Ра-а-а-грм-м. — Они ждут своего чемпиона, — пояснил Шварцхельм. Его взгляд оставался холодным, а лицо — спокойным. Усталость после выезда сменилась угрюмой невозмутимостью. — Ты же не думаешь, что такое полчище собралось само по себе? Он скоро придет сюда. Грохот барабанов по всему Котлу стал еще отчаяннее, а над северным краем снова зарокотал гром и засверкали молнии. Даже стихия готовилась к финальному столкновению. Дождь рекой лил со скалы, стекая под ноги зверям, дожидавшимся внизу. Ра-а-а-грм-м. — Их штандарты на расстоянии выстрела, — заметил Шварцхельм. — Прикажите лучникам подстрелить распятых людей. По крайней мере, мы хотя бы подарим им быструю смерть. А дальше передай капитанам — пусть начинают возводить заграждения. Ждать осталось недолго. Отсалютовав в ответ, Группен ушел, и Людвиг, оставшись в одиночестве, продолжил наблюдать, молчаливый и неподвижный, как надгробная статуя. Ра-а-а-грм-м. Всеобщее пение стало громче, заглушая все, кроме барабанов. — Ты придешь, — прошептал Защитник императора. — Ты обязан выйти против меня. А там посмотрим, кто кого. Ферштолен отвел в сторону полог лекарского шатра и, пригнувшись, шагнул внутрь, стараясь ничего не задеть алебардой, которую притащил для Блоха. Внутри почти никого не было, и дюжина деревянных настилов, выстроившихся в два узких ряда, пустовала. Конечно, для раненых со всей армии их ни за что не хватило бы, но они и предназначались только для офицеров. Это для таких людей, как Группен или Тьерхоф, окажись те ранены, вскрывались бы драгоценные сосуды с бальзамом и святой водой. Остальным предстояло уповать на удачу в других шатрах, не настолько богато снабжаемых. — Отпустите меня, Морр вас всех раздери! Ферштолен улыбнулся. К капитану Блоху вернулся голос. И характер. Маркуса достал гор, но Ферштолен подозревал, что рана оказалась не настолько тяжелой, чтобы не дать капитану вернуться на передовую. Маркус отыскался в дальнем конце шатра, отбивающийся от штатного лекаря и двух сестер Шалльи. — Можете отпустить этого человека, — заявил Ферштолен, демонстрируя лекарю печать Шварцхельма. Капитана тут же выпустили, и он с трудом поднялся на ноги. Лекарь — пожилой мужчина, лысый и курносый, — покачал, головой. — Мне велели держать его здесь, советник. Он получил тяжелый удар. — Ты сейчас удар потяжелее получишь, — прорычал Блох, и сестры отступили подальше. — Идемте, — позвал Ферштолен, протягивая ему алебарду. — Ваше место не здесь. Блох, все еще ворча, направился к выходу следом за Питером. — Я бы и сам справился с этими пиявками, — буркнул он, — нечего меня за ручку водить, как дитя малое. — Они бы вам дали сонного корня, и вы бы пропустили все веселье, — откликнулся Ферштолен, — к тому же я в каком-то смысле ответственен за ваше ранение. Я попросил вас поискать Грюнвальда, и из-за этого вы пострадали. Блох фыркнул. Его все еще пошатывало, а лицо оставалось бледным. — Как там обстановка? Лекарский шатер располагался почти на самой вершине Бастиона, далеко от передовой, под укрытием высоких каменных стен. Стоило Питеру и Маркусу обогнуть базальтовую колонну, глянцевую от дождя, как разворачивающееся внизу действо предстало их глазам во всей своей пугающей красе. Котел сплошь кишел зверями — их собралось по меньшей мере несколько тысяч. Возможно, десятки тысяч. Барабаны грохотали в унисон, образуя мерный зловещий мотив. Это был не просто бездумный стук, как прежде, — теперь во всей орде чувствовалась странная целеустремленность, и Ферштолен видел, как звери раскачиваются в такт ритмичному грохоту. Бастион окружили. Осадили. Повсюду слышалось пение, повторяющееся снова и снова, резонирующее сквозь камень под ногами, наполняющее воздух. Ра-а-а-грм-м. Ра-а-а-грм-м. При всей внешней черствости капитана увиденное явно потрясло его. Не стоило ждать ни просвета, ни передышки — весь Котел захлестнула сплошная волна звериной ярости. — Как думаете, что это значит? — спросил Маркус, — Это имя их чемпиона, — ответил Ферштолен, спокойно наблюдая за зверолюдами. — Нам отсюда не видно, но в лесу должны орудовать шаманы. Они что-то готовят. Очень скоро все прояснится. — Ну, хорошо, если так. — Блох покачал головой. Внизу неожиданно воцарилось оживление. Звери из передних рядов, бродившие у подножия Бастиона, но не торопившиеся приближаться, неожиданно принялись карабкаться вверх по пологим склонам. Их топот, рев и пение сменились дружным яростным рыком. Они волной набросились на линии обороны, пробиваясь через заграждения. — Я должен находиться рядом со своими бойцами, — заявил Блох, двумя руками сжимая алебарду. Его взгляд словно прояснился в предчувствии грядущей схватки. — А вам куда нужно? Ферштолен спокойно перезарядил пистолет. — Я подумал, что мог бы отправиться с вами, если позволите. Блох на мгновение задумался — идея его явно не вдохновила. С нижних террас донесся шум боя. Ферштолен прекрасно понимал, отчего капитан колеблется: Блох понятия не имел, кто Питер такой и почему Шварцхельм позволяет ему столь многое. Никто из солдат этого не знал, хотя некоторые и догадывались. В глазах большинства из них Питер выглядел мутным командирским прихвостнем, волею случая угодившим в серьезную военную кампанию. — Делайте что хотите, — проговорил Блох и направился туда, где располагалась его рота. — Главное — под ногами не путайтесь. Ферштолен молча последовал за ним. Струи дождя стекали по полам его плаща, а сердце все еще колотилось после выезда в низину. Питеру пришлось едва ли не силой заставить себя успокоиться — ему понадобится вся твердость руки и вся зоркость глаз. Звери вышли на охоту, и их добычей были имперцы. Прихрамывая, Грюнвальд, все еще слабый после спешного отступления с гряды, прошел вдоль террасы. С момента возвращения Андреас больше не видел Шварцхельма, а все остальные командиры занимались собственными подразделениями. Грюнвальда терзала странная опустошенность — как будто его бросили на произвол судьбы. Сейчас, когда звери начали штурм, некогда было выспрашивать о новых приказах и разрабатывать новые планы, и он собрал всех своих бойцов, еще способных самостоятельно передвигаться и держать оружие, и отвел их к линиям обороны. Пусть они и не смогли удержать подступы к дороге, но все еще могли послужить родине. Бастион выглядел так, словно его нарочно создавали для войны. Над пологими нижними склонами каменные выступы образовывали целые лестницы, и Шварцхельм выстроил свои войска вдоль этих природных террас. При штурме противникам придется подниматься вверх под обстрелом, сталкиваясь со всеми сопутствующими неудобствами. Между уступами петляли тропинки — где-то образовавшиеся естественным путем, а где-то их столетиями протаптывали человеческие ноги. И вот они-то являлись уязвимыми точками — если штурмующие пробьются к тропинкам, то сумеют подняться на террасы и учинить настоящую резню. Потому командиры и размещали войска по всем нижним склонам Бастиона, чтобы не пропустить врага дальше. Террасы заполонили отряды, способные убивать противников еще на подступах: аркебузиры, лучники, пикинеры. На стратегически важных перекрестках, где камни расступались и укрытий становилось меньше, располагалась тяжелая пехота, в основном алебардщики из подразделений Рейкландской гвардии. А в самых опасных местах встали эскадроны облаченных в тяжелую латную броню рыцарей Пантеры, мрачные и неподвижные. Здесь же находились и отряды доппельзольднеров, сжимающих в руках наследные двуручные мечи. На самых наезженных тропах, ведущих к вершине, в трещины в камнях забили деревянные колья. За этими внешне хрупкими заграждениями дожидались наготове солдаты, бесстрастно наблюдающие за рвущимися вверх по склону зверями. — Не отступать! — рявкнул Грюнвальд. Он знал, что его люди и так уже на пределе — они только что вернулись из предыдущего боя, и некоторые из них уже не первый час сражались без всякой передышки. Все они заметно устали. — Вот сейчас мы отыграемся за свое поражение! Пощады не давать! Твари карабкались вверх, к линиям обороны, вереща и завывая от охватившей их жажды убийства. Грюнвальд почувствовал, как у него потеют ладони. С двух сторон от него в тусклом свете поблескивали ряды стальных лезвий. Звери шли по пятам за его бойцами от самой гряды, желая отведать их крови. Это желание было взаимным. Грюнвальд приметил первую цель — лохматое чудовище с огромными бивнями, неуклюже лезущее к нему по склону. Бока зверя покрывали ошметки чужой требухи, а пасть покраснела — похоже, зверь совсем недавно всласть попировал. — Это была твоя последняя жертва, — прошипел Грюнвальд, держа наготове клинок, и пошире расставил ноги, сверля чудовище взглядом, полным ненависти. Шварцхельм продолжал наблюдать за равниной с уступа, прижав к глазу подзорную трубу, сделанную по старинному образцу. Выражение лица генерала оставалось непроницаемым. Точно так же, как и во многих предыдущих боях, Шварцхельм следил за наступлением противника, ища слабости и подходящие возможности. Чем отчаяннее становилась схватка, тем чаще рядом маячили ординарцы. Время от времени появлялись вестовые, приносящие свежие донесения с передовой. В ответ они получали короткие инструкции: «Переместите Третью роту алебардщиков». «Велите герру Моргарту отступить на террасу повыше». «Пушки „Адское пламя“ нацелены слишком высоко. А скорость стрельбы Джероффа оставляет желать лучшего». Получив указания, ординарцы убегали в дождь, направляемые Ферреном, адъютантом генерала. Спустя несколько минут Шварцхельм увидел, как армия начинает выполнять полученные приказы. Со своего уступа он мог обозревать всю скалу, и порой казалось, будто армия подчиняется силе его мысли. Он отдавал приказ — и оборонительные построения изменялись. Людвиг знал, что его противник где-то там занят тем же самым — какими бы дикими и примитивными ни казались зверолюды, у них были собственные методы управления ордой. За всем этим стоял чей-то ум, направлявший штурмующих, распределявший ресурсы между наиболее уязвимыми точками. — Покажись же, — шепнул Шварцхельм. нетерпеливо поглаживая рукоять Рехтшталя. — Мой господин? — За плечом Людвига возник Группен. Его меч покрылся зазубринами, а на массивном нагруднике виднелись три огромные царапины. Если когти зверей способны так изуродовать латный доспех, то… — Докладывай, — велел генерал. — Две террасы проиграны, — откликнулся Группен. Будучи военным, он говорил без лишних эмоций — в его голосе не слышалось ни капли страха, он просто констатировал факт. — Нам нужно больше рыцарей. Доспехи штатных солдат не годятся для этого сражения. — Да чтоб тебя, Хельборг… — сплюнул Шварцхельм, давая волю накопившемуся недовольству. Он внимательно огляделся, оценивая обстановку внизу. Зверолюды толпой напирали по всем фронтам, карабкались по склонам, набрасывались на обороняющихся на террасах. Несмотря на преимущества, обеспечиваемые высотой, защитники оказались вынуждены отступать. Медленно, но верно армию Шварцхельма загоняли все выше. Зверолюды могли позволить себе вдвое большие потери в каждом бою и все равно бы задавили имперцев числом в решающем сражении. Всю равнину вокруг Бастиона затянуло бурлящее море чудовищ. — Прикажите капитанам артиллерии провести последний залп по врагу. Пусть не экономят снаряды. Сейчас важно ослабить натиск. Группен помедлил. — Вы не собираетесь спускаться, мой сеньор? Бойцы… Шварцхельм угрюмо взглянул на Группена, и тот, не побоявшийся выйти против огромных горов, нервно сглотнул. — Не нужно обсуждать мои решения, магистр, — строго проговорил Людвиг. — Я спущусь, когда наступит нужный момент. Словно в подтверждение его слов, снизу сквозь шум боя снова донеслось заунывное «Ра-а-а-грм-м» . Шварцхельм чувствовал, что чемпион зверолюдов где-то поблизости, но тот так и не соизволил показаться. Группен поклонился и спустился с утеса, отправляясь обратно в бой. Людвиг слышал, как лязгают о камни бронированные сапоги рыцаря. Он не переживал, что его могут счесть трусом: во всей Империи не нашлось бы никого, кто осмелился бы обвинить Шварцхельма в малодушии, а сам он уже давно перестал беспокоиться о том, что думают о нем другие. Нет. Его место — здесь, он должен командовать армией, выжимая из обороняющихся солдат все, что еще можно. Они не сдадут позиций, и за каждый отвоеванный камень враг заплатит сторицей. Противник Шварцхельма не явится до тех пор, пока скалу не завалят звериные трупы. И тогда начнется последний бой — бой, который решит судьбу обеих сторон. — Покажись, — шепотом повторил генерал, разглядывая поле боя в поисках желанной добычи. — Выходи на битву. Но его слова смывал дождь, уносил беснующийся ветер. А по всей равнине продолжали подступать звери, жаждущие отведать человеческой плоти. Взревев от натуги, Блох ударил алебардой — лезвие глубоко вонзилось в глотку гора, норовившего дотянуться до его ног. Тварь взвыла, запрокидывая голову, из раны плеснула кровь. Блох почувствовал, как у него слабеют руки. Зверь оказался упертым. — Да умри уже, чтоб тебя! — зарычал капитан и вонзил алебарду поглубже. Гор, забившись сильнее, попытался отстраниться. В его бок вонзилась еще одна алебарда, и зверь сполз назад по склону. Но на его место тут же вскарабкались другие — несмотря на преимущество, обеспечиваемое каменной грядой, сдерживать зверей становилось все труднее. Блох продолжал рубить их, не обращая внимания на то, как ноют заляпанные кровью руки. Круглый шлем капитана покрылся выбоинами, плотный кожаный колет разодрали когти и зубы. Блох смутно ощущал, как дергает раненое плечо, а по животу снова, потекла горячая кровь. Видно, тот проклятый лекарь зашивал его левой ногой. Быкоголовый гор, совсем немного уступавший ростом громиле, едва не убившему капитана в Котле, попытался запрыгнуть на террасу. Однако не успели копыта коснуться земли, как в его глотку вонзилось сразу две стрелы, и тварь рухнула обратно, на тех, кто напирал сзади. Алебардщики не сдавали позиций — их страх сменился покорной решимостью, придававшей им сил. На каждый вражеский удар они отвечали контрударом, каждый взмах чужого клинка натыкался на уверенный блок. — Герр Блох, — послышался знакомый голос, и настроение Маркуса мигом испортилось. Только не сейчас… Он взмахнул алебардой взад-вперед — в тесном пространстве подобные маневры давались нелегко. На мгновение напирающие звери отступили, и те, кто карабкался первым, скатились обратно вниз, но более крупные твари продолжали атаковать. — Что еще? — огрызнулся капитан, раздраженный усталостью и болью в плече. — Роты на террасах по обе стороны от нас отступили, — сообщил Ферштолен. — Мы остались без прикрытия. Я подумал, что вам стоит об этом узнать. Блох торопливо огляделся по сторонам. Ферштолен не обманул. Звери мало-помалу вынуждали людей отступать вверх по склонам. Две террасы оказались проиграны, защитники начали подниматься выше, и очень скоро алебардщики лишатся последнего прикрытия с флангов. — Значит, вот чем вы весь день занимаетесь, Ферштолен? — поинтересовался капитан. — Высматриваете изолированные командные отряды? — Помимо всего прочего, да. Блох нахмурился. Да кто же этот человек? И почему он никогда не злится? — Отступаем, парни! — крикнул Маркус, отпихивая советника с дороги. — Уходим на верхнюю террасу! Подъем и без того давался нелегко, а из-за дождя он становился еще труднее. Алебардщики прекрасно понимали, что к врагу нельзя поворачиваться спиной. Они отступали с осторожностью, перемещаясь вдоль террасы к тропинкам, вьющимся в конце гряды. Звери не сразу раскусили этот маневр, но стоило им сообразить, что люди отходят, как снова поднялся воодушевленный рев и горы устремились вверх по склону, низко наклонив головы и угрожающе размахивая тесаками. — Держаться вместе! — заорал Блох, потрясая алебардой. Он собирался уходить последним, только тогда, когда все его бойцы до единого окажутся на верхнем уровне. Последние солдаты уже взбирались на следующий уступ, когда на опустевшую террасу поднялись торжествующе завывающие чудовища. Одно из них устремилось прямиком к Блоху, отчаянно замахнувшись тесаком. Капитан нырнул под удар и всадил острие алебарды в ногу зверя. Затем резко крутанул, переламывая кость. Тварь пошатнулась, но следом за ней забралась вторая, с лошадиной мордой и острыми рогами. Блох отшатнулся, защищаясь. Врагов оказалось слишком много, и он начал отступать. Судя по звукам за спиной, остальные алебардщики благополучно добрались до верхней террасы. Они сработали слаженно и дисциплинированно, и капитан по праву ими гордился. А теперь ему не помешало бы немного поддержки. Он пятился все быстрее, ловко размахивая оружием. Конеголовый медленно наступал, а затем неожиданно бросился вперед, метя прямо Блоху в лицо. Тварь была быстрой, куда быстрее, чем представлялось. Маркус сумел парировать удар тесака, но тот оказался таким сильным, что алебарду выбило из его рук. — Проклятье! Без оружия и в одиночестве капитан ничего не мог сделать. Он полез вверх так быстро, как только получалось. С террасы к нему потянулись руки, готовые помочь забраться в безопасное место. Маркус ухватился за одну из них, и его потащили вверх. Ногами капитан отбивался от лезущих следом зверей, и металлический носок его сапога угодил во что-то — наверное, в чью-то челюсть. Но конеголовый монстр не отставал. Мощным толчком он запрыгнул на уклон, пытаясь дотянуться до ног Блоха. Он махнул тесаком, чуть не задев бедро капитана — тот едва успел избежать удара. Но дальше деваться было некуда, и Блох зажмурился, предчувствуя, как лезвие вот-вот вонзится в его плоть. Грянул выстрел. Конеголовый рухнул назад, на головы сородичей, сбив нескольких из них с ног, и наступление зверей на мгновение захлебнулось. Воспользовавшись передышкой, товарищи Блоха взялись за дело с удвоенной силой, наконец втащив командира на край верхней террасы. Несколько секунд Маркус неподвижно сидел на камнях, переводя дух. Повторять подобный опыт в будущем ему совершенно не хотелось. К нему подошел Ферштолен, дуло его пистолета еще дымилось. — Я бы и сам справился, — буркнул капитан, и Ферштолен сдержанно улыбнулся. — Должен заметить, я частенько это от вас слышу. Передышка выдалась короткой. На передовую уже пробивались новые горы, еще крупнее. А выше уже не оставалось террас, на которые можно было бы отступить. Алебардщики снова взялись за оружие. Блох поднялся на ноги, разжился новым оружием и пошире расставил ноги. Плечо не давало покоя, кожа покрылась синяками, а ледяной дождь выстудил его до самых костей. — Ну же, идите сюда! — рявкнул капитан и, оскалившись, замахал алебардой над головой, как захмелевший варвар. Его бойцы с обеих сторон подхватили клич, разразившись самыми грязными ругательствами, провоцируя врага. Сейчас они походили на животных даже сильнее, чем наступающие чудовища, — этот навык они явно оттачивали в пивных на разухабистых празднествах в честь Ранальда. Несмотря ни на что, Блох гордился ими. Это были его парни. Грубые, как старая кожа, но бойцы, лучшие люди во всей Империи. И зверям придется одолеть их всех до единого, чтобы добраться туда, куда им так хочется. Присмотрев себе новую цель, капитан выставил алебарду, дожидаясь, пока враг подойдет поближе. Шварцхельм прищурился. Ситуация на поле боя менялась — вдалеке на равнине что-то двигалось по направлению к Бастиону. Оно пряталось — генерал никак не мог сфокусировать на нем взгляд. Это была даже не тень — скорее смутный ускользающий образ. Стоило Шварцхельму взглянуть на него, как тот смещался в сторону. И приближался все быстрее. — Ага, — хмыкнул Людвиг. Он достаточно неплохо разбирался в темных чарах, чтобы понять, что происходит. Старые зверолюдские шаманы отличались коварством и могуществом. Только глупцы полагали, что звери не владеют колдовским искусством: их сила проистекала из леса, из тех темных уголков, где людские кошмары обретали форму. Незримое существо подбиралось ближе. Его со всех сторон окружали горы, огромные твари с бычьими рогами, вооруженные массивными железными копьями. Но что бы ни пряталось там, под завесой искажающих чар, оно значительно превосходило их размерами. Шварцхельм вытащил Рехтшталь. Стальное лезвие сверкало под дождем. Никаким темным чарам не удавалось запятнать безупречный металл. Чище него были только рунные клыки. Шварцхельм не расставался с мечом с того дня, как стал Защитником императора, точно так же, как его предшественник и все, кто был до него. На протяжении многих поколений этот священный меч участвовал в битвах вместе с Гхал Маразом, и дух великих воинов прошлого, владевших им, все еще чувствовался в нем. Порой Людвиг ощущал их силу, наполнявшую холодный металл. Лучшие сыны человечества, истинные праведники, закаленные в боях, навеки оставили след на этом мече. Такое оружие обладало истинной мощью. Генерал смотрел, как по плоскому лезвию стекает на камни дождевая вода. По достоинству ли он носит этот клинок? Шварцхельм понимал, что никогда не перестанет сомневаться в себе, сколько бы чудовищ он ни сразил. Лишь после смерти, подведя итоги прожитых лет, он сможет узнать ответ на этот вопрос. Обернувшись, Шварцхельм увидел Группена, в очередной раз поднимающегося на уступ. Комтур выглядел таким же усталым, как и прежде. Он где-то потерял шлем, и теперь на лбу его темнел уродливый рубец. — Мой сеньор, — начал Группен, пытаясь отдышаться. — Дальше отступать некуда. Нас осаждают со всех сторон. Какие будут приказы? На лице Шварцхельма не дрогнул ни один мускул. — Он здесь, — заявил генерал, глядя, как блестит в тусклом свете Рехтшталь. — Его гордыня пересилила, и он явился, Слишком рано. Подобные ошибки в боях оборачиваются поражением. Группен озадаченно нахмурился. — Я не… — Достаточно. Собирай своих рыцарей. Бык Рока уже на подходе. Я сражусь с ним. Идем со мной. Грюнвальд продолжал биться, хотя силы почти оставили его. Армия как будто отступала с самого начала штурма, медленно и мучительно. Бастион был полностью окружен. Все возможные пути вниз перекрыла звериная орда. Нижние террасы оказались проиграны, и теперь на них высились горы трупов и кишели торжествующие чудовища. Там же топтались и огромные горы, опьяненные пролитой кровью, могучими копытами давили в кашу человеческие тела. И от этого твари зверели еще больше. Вонь мохнатых туш была такой же невыносимой, как издаваемый ими шум. Даже сквозь запахи крови и смерти Грюнвальд ощущал резкий мускусный запах дикого леса. Он больше не чувствовал страха, только отупляющую усталость. Его руки двигались машинально, размахивали клинком так отчаянно, насколько хватало сил. Остальные солдаты Грюнвальда выглядели немногим лучше — бледные, вялые, раздавленные бесконечным наступлением противника. А звери как будто вовсе не знали усталости. Они напирали на линии обороны, силились вонзить зубы в чужую плоть, втаптывали в грязь ненавистные имперские штандарты. Грюнвальд покрепче стиснул алебарду и приготовился к очередной атаке, понимая, что она станет для него последней. Он не знал, сколько уже погибло солдат. Этот штурм унес жизни чудовищного количества людей — практически треть сумевших добраться до Бастиона останутся здесь навеки, а половина уцелевших уже с трудом удерживала оружие. Они, как и Грюнвальд, оказались в западне на узких террасах и теперь сражались за свои жизни. Блистательный поход во имя очищения леса обернулся разгромом. Андреас присел на корточки, стараясь унять дрожь в руках. Он до костей продрог, и одежда висела на нем тяжелым мокрым мешком. Вот и все. Сейчас все закончится. Но финальный штурм так и не начался. Вопреки всем опасениям, горы отступили. Ворча и спотыкаясь, они направились вниз по склону. То же самое началось по всему фронту. Грюнвальд оглянулся по сторонам — его бойцы, такие же измотанные, как и он сам, наблюдали за отступлением вражеского полчища. Никто не радовался. Никто не бросился в погоню, стремясь закрепить преимущество. Все понимали — отступление означает лишь то, что сейчас появится новый враг, пострашнее. Поэтому солдаты оставались на местах, сгорбившись под дождем, опираясь на древки оружия. Вскоре стала ясна и причина отступления. Снова послышалось пение. «Ра-а-а-грм-м». Теперь песнь звучала не воодушевленно, как прежде, а утробно и заунывно. Грюнвальд внимательно прислушался. Имя, похоже? «Раграм»? Это слово явственно напоминало зверолюдские имена. Андреас вгляделся в сумрак. Что-то приближалось. Далеко внизу, на темных склонах Бастиона, двигалось мутное темное облако. При попытке рассмотреть его начинали болеть глаза. Это был даже не сгусток тьмы, а словно дыра в ткани мироздания, и всматриваться в нее — все равно что разглядывать одну из вариаций Хаоса. Ходячий сгусток безумия, такая фантасмагория просто не могла существовать в материальном мире. Солдаты, толпившиеся на террасах, начали медленно отступать. Откуда-то сверху послышались испуганные крики, но почти сразу же смолкли. С двух сторон от приближающегося чудовища молча шагали шеренги горов с бычьими рогами. Звери не издавали ни звука. Ни яростного воя, ни угрожающего рыка, от которого сотрясалась бы земля. Они молчали и размахивали железными копьями. Они молчали, глядя на хрупкие ряды оборонявшихся людей. Они молчали, шагая в унисон, и их литые мускулы перекатывались под лохматыми шкурами. Остальные зверолюды впали в нечто похожее на транс, продолжая повторять бесконечную мантру. Камни под ногами Грюнвальда завибрировали от низкого назойливого звука. Даже дождь словно поутих от этого изводящего пения. Там, где вода попадала на бурлящий сгусток пустоты, она разлеталась дымящимися брызгами — сама стихия боялась приближающегося чудовища. Грюнвальд с ледяной уверенностью понял, что смотрит на свою смерть — ни одному человеку не под силу выстоять против такой твари. Его спина покрылась потом. Остальные бойцы начали поддаваться панике. Вот теперь им точно конец. Вся битва затевалась ради этого момента. Когда осажденные растеряли последние силы и оказались почти сломлены, Раграм наконец-то явился. Когда нечистое видение приблизилось, Грюнвальд дрожащими пальцами стиснул алебарду. Он знал, что затея безнадежная, но все равно приготовился спуститься с террасы и выйти на бой с монстром. По крайней мере, он искупит поражение на гряде. — Стоять! — послышался голос, гулкий, как огромный бронзовый колокол. Грюнвальд обернулся. Вверху, на склоне Бастиона, выстроились рыцари Пантеры, пешие, крепко сжимающие в руках палаши. Они тоже понесли потери в бою, но Леонидас Группен по-прежнему стоял среди них, и тусклый свет уходящего солнца падал на его свирепое обнаженное лицо. Комтура окружали его товарищи по оружию, все как один закованные в темную, потрепанную в схватках броню. А впереди них всех, уперев в землю меч, монолитной скалой стоял Шварцхельм, и ветер трепал плащ за его спиной. — Ты пришел слишком быстро, зверь Хаоса, — проговорил Людвиг. Его низкий голос словно принадлежал самому Бастиону. Даже горы сбились с шага, обескураженно уставившись на человека. — Этот клинок не единожды пил кровь твоих сородичей. Напьется и в этот раз. Ты знаешь его силу. Взгляни на него, порождение бездны, и почувствуй отчаяние. Грюнвальда неожиданно охватила дрожь. Со всех сторон в воздух поднялись алебарды. С ними Шварцхельм! И отчаяние солдат сменилось дикой, безудержной надеждой. В этот миг Раграм предстал их глазам. Полог пустоты соскользнул с его плеч и развеялся над камнями, как туман. Зверь выпрямился в полный рост, оказавшись даже выше могучей фигуры Шварцхельма, древний, огромный, воняющий смертью и скверной. Его глаза сияли кроваво-красным светом, а грубые пальцы сжимали топор размером с человека. Жуткие рога, целых четыре, короной торчали над тяжелым лбом, а из изувеченной пасти выпирали бивни. Грудь и плечи Раграма закрывала кривая железная броня, кое-как прилаженная на места и измалеванная мерзкими символами Темных Богов. На морде его застыло выражение злобы — застарелой злобы, давней, глубинной ярости, обитавшей в самой чаще леса. В его глазах плескалась вся мучительная и бесконечная ненависть первобытного мира к деяниям рук человеческих. Там не было ничего, кроме этой ненависти. И ничто не могло остудить ее, кроме смерти. С громогласным рыком Раграм отбросил прочь неестественный покров и кинулся в атаку. Горы метнулись следом. Стоящие под усиливающимся дождем рыцари, отчаянные и отважные, приготовились дать им отпор. Шварцхельм стащил плащ, и его клинок сверкнул серебром. А затем все утонуло в темноте. Глава третья Блох на своей террасе тоже увидел, что ситуация изменилась, и почувствовал, как прекратили дрожать камни под ногами. — Почему они остановились? — спросил он негромко. Атака горов захлебнулась по всем фронтам. Они отступили от террасы, и теперь от обороняющихся их отделяло добрых несколько ярдов ледяного камня, потемневшего от крови. Отойдя подальше, звери остановились, угрожающе мыча. Среди темных шкур порой мелькали сталь и кости. Темнело, и у подножия Бастиона начали зажигаться жаровни, но огонь ничуть не разгонял сгущающиеся сумерки. По-прежнему отчаянно воняло. — Они куда-то смотрят, — сообщил Апфель, молодой остландец из роты Маркуса. Волосы мальчишки намокли и липли к бледному лицу. Блох вгляделся в темноту. Апфель оказался прав. Горы стояли на месте, повернув бычьи головы вправо. Снова послышалось низкое въедливое пение. Ра-а-а-грм-м. Да что это такое, тьма их раздери? Ферштолен, пристроившийся рядом с капитаном, равнодушно прочищал пистолет, глядя на звериную орду. — Я нужен в другом месте, — заявил он. — Опять? — оглянулся капитан. — И куда вам надо на этот раз? — Вы сами видите, что ситуация изменилась. Архитектор всего этого действа наконец-то явился. Остальные подчиняются ему, и честь первого убийства тоже принадлежит ему. — Советник мягко улыбнулся. — Надо же, какая ирония. Мы во время охоты делаем то же самое — честь добить загнанную дичь принадлежит победителю. Интересная параллель. Блох раздраженно помотал головой. Он в упор не понимал, о чем болтает этот человек. — Их командир здесь? — переспросил он. — И поэтому они медлят? Ферштолен кивнул и, закончив возиться с оружием, встал на ноги. — Он полагает, что мы сломлены, и поэтому соизволил явиться. Но Шварцхельм все еще держится на ногах, а я должен быть рядом с ним. Блох смерил Ферштолена взглядом и скептически хмыкнул. Советник был изящным, учтивым и утонченным. И, что еще важнее, на нем не было латной брони. И выглядел он так, словно вот-вот переломится от малейшего ветерка. — Полагаете, вы будете ему нужны? — Я всегда ему нужен. Ферштолен развернулся было, собираясь отправиться туда, где пение звучало громче всего, и Блоху неожиданно стало не по себе. — Погодите! — Он бесцеремонно ухватил Питера за плечо. — Если уже заранее ясно, как все пройдет, то мне тоже стоит отправиться туда. Ферштолен оглянулся на ряды зверей, дожидавшихся внизу, всего в нескольких ярдах от имперцев. — Эта передышка надолго не затянется, герр Блох. Они скоро снова пойдут в атаку. Оставайтесь со своими бойцами. Ваше место — здесь. Маркус почувствовал, как у него в жилах вскипает кровь. Простой и резкий ответ Питера и его командный тон отчего-то вывели капитана из себя. Он еще стерпел бы приказ от военного, но не от… кем бы там ни был Ферштолен. Стиснув кулак, капитан попытался подобрать достаточно оскорбительный ответ, но не успел — звери возобновили наступление. Пение продолжилось, слаженное, зловещее, и Блох без лишних слов развернулся, готовый отражать атаку. Ферштолен, воспользовавшись его заминкой, улизнул прочь. Его кожаный плащ влажно блеснул во мраке, а затем исчез. Блох поднял алебарду. Мокрая рукоять скользила в руках. Оружие неожиданно показалось капитану отвратительно тяжелым. Боевой азарт давно схлынул. — Еще разок, парни, — окликнул Маркус своих бойцов, пытаясь подбодрить их. Но в душе он понимал, что времени у них уже не остается. Отпрыски чащи, рыча и завывая, снова полезли вверх по склонам. Раграм приближался, и Шварцхельм приготовился к бою. Бык Рока был огромным, мускусная вонь окружала его густым облаком и оставалась там, где ступали его массивные копыта. Из огромной пасти то и дело вырывался рев. Зверь размахивал топором, и во все стороны летели брызги дождя. Рыцари Пантеры, выстроившиеся с двух сторон от Шварцхельма, обнажили клинки, готовые встречать сопровождавших Раграма горов. Элитные бойцы двух армий схлестнулись на склонах Бастиона с таким лязгом и грохотом, что даже бушующий у них над головами шторм оказался не в силах с ними тягаться. Шварцхельм встретил врага лицом к лицу, обрушив на него всю свою мощь. Ржавое железо столкнулось с чистой сталью, высекая сноп искр. Удар зверобыка был куда сильнее, чем удар человека, и Шварцхельм как следует примерился, дожидаясь, когда инерция замаха пойдет на спад, и даже не думая его блокировать. Когда подходящий момент настал, Людвиг отвел клинок и, бросившись в сторону, со всей силы всадил его в бок чудовища. Попал — из раны по кривым ногам Быка Рока хлынула черная кровь. Шварцхельм смутно улавливал, как бьются рядом остальные рыцари, увязшие в бою с горами. Краем глаза он отмечал, как чаша весов склоняется то в одну, то в другую сторону — то падал рыцарь, пронзенный острым рогом, то валился зверь, выпотрошенный имперским клинком. Удача по очереди улыбалась обеим сторонам. Но все это оставалось лишь смутными образами, мелькавшими где-то на периферии, главным противником Людвига по-прежнему был яростно ревущий зверобык. Он опять взмахнул топором, и Шварцхельм снова парировал удар. Он мастерски владел клинком, грамотно полагаясь на скорость и точность, и каждый раз стальное лезвие сверкало в тусклом свете солнца. Шварцхельм позволил Рехтшталю самому направлять его руку. Он был знатным мечником и во всей Империи уступал лишь одному человеку, но святому клинку невозможно стать хозяином — он сам себе хозяин, а Людвиг — всего лишь нынешний его хранитель. Проносив этот меч полжизни, Шварцхельм сумел познать только часть его секретов. А многим из них и вовсе не суждено раскрыться. Раграм продолжил атаку, размахивая топором, как кузнец — молотом. В огромных мускулистых руках Быка Рока топор выглядел детской игрушкой. Разгадав финт противника, Шварцхельм подставил меч, чтобы парировать, но в последний момент переступил на месте, и, когда клинки столкнулись вновь, Людвиг, ощутив под ногами выступ, оттолкнулся и блокировал чужой удар. Он тут же в полной мере ощутил всю инерцию могучего замаха. На мгновение изувеченная морда Раграма оказалась прямо напротив лица Шварцхельма, глаза, в глубине которых пылало пламя, уставились прямо в глаза рыцаря. Из оскаленной пасти чудовища текла слюна. Раграм, опьяненный кровопролитием, желал вдоволь попировать. И тут Шварцхельм поскользнулся. Его бронированный сапог соскользнул по отсыревшим от дождя камням. Топор пошел вниз, и острое лезвие едва не коснулось торса рыцаря. Людвиг сжал зубы, сопротивляясь его весу. Мощь Быка Рока давила и душила, но и Шварцхельм не был обычным человеком — всю жизнь проведший в боях, он повстречал на своем веку самые разные порождения древнего мира. Он смотрел в перекошенные от ярости лица вождей зеленокожих, в жуткие глаза чемпионов Хаоса, выдерживал ледяные и жестокие взгляды эльфов. Всех этих тварей постигла одна и та же судьба. Та же судьба, что ждала теперь и Раграма. Вывернувшись из-под топора, Шварцхельм изогнулся, уходя от второго удара, позволяя инерции увлечь зверя вперед. Вокруг все еще кипела битва, но Людвиг не мог определить, на чьей стороне перевес: все его внимание было приковано к чудовищу, нависшему над ним. Наступал переломный момент, и если Шварцхельм проиграет сейчас, то погибнут они все. Он отступил, но Раграм навалился следом и снова взмахнул топором. Очевидно, стоило отойти на шаг, уходя от удара, но Рехтшталь как будто потянул Людвига вперед, и тот, не медля ни секунды, нырнул под замах, низко пригнувшись. Оказавшись рядом с противником, Шварцхельм развернул меч двумя руками и со всей силы ударил вверх, метя под ребра зверобыка. Острие глубоко вонзилось в плоть, и лицо Шварцхельма забрызгало свежей кровью, горячей и едкой. Бык Рока взревел с удвоенной силой и отшатнулся. Людвиг вытащил клинок, увернувшись от рассекающих воздух лап — чудовище едва не схватило его, — и отступил на шаг, поймав себя на участившемся дыхании. Но не от усталости и не от напряжения, просто мощь зверя оказалась столь внушительной, что у рыцаря перехватило дух. Одной раной здесь явно не обойтись — нужно отыскать наиболее уязвимое место, чтобы следующий удар стал смертельным. Между тем тварь начала осторожничать и пригнулась, опустив топор пониже к земле. С рогов зверобыка капала дождевая вода, а когда он рычал, земля содрогалась, словно разделяя его боль. Шварцхельм пошире расставил ноги, держа меч наготове. Его глаза блестели в темноте. Нельзя было упускать ни одного движения противника, ни одного перемещения. Людвиг приготовился ждать. Рехтшталь ощущался в руках совсем легким. По обеим сторонам раздавались громкие боевые кличи — его рыцари продолжали удерживать позиции. Ни один гор не сможет добраться до Шварцхельма, пока хотя бы один из рыцарей Пантеры может держать оружие. Никто не вмешается в поединок. Раграм снова бросился вперед. Шварцхельм предугадал его атаку еще в момент, когда копыта зверобыка по-прежнему касались земли, — он заметил, как напряглись козлиные бедра, когда зверь приготовился к прыжку. Он все так же держал голову низко, из пасти капала слюна, перемешанная с кровью. Перед броском Бык Рока повел головой, и качнувшиеся рога выдали его намерения. Шварцхельм встал ровнее. Ему отчего-то показалось, что броня — никудышная защита. Не сводя глаз с вражеского топора, он приготовился к столкновению. Это походило на попытку остановить налетевшую бурю — человеку, каким бы сильным он ни был, ни за что не хватило бы сил сдержать такого монстра. Вся мощь Шварцхельма ушла на то, чтобы устоять на ногах. Собрав все имеющиеся силы, он отражал Рехтшталем могучие удары топора, с каждым последующим отступая на шаг назад. Наступавший Раграм не сдержал кривой улыбки, и на его изувеченной морде проступило нечто вроде веселья. Этот бой забавлял его. Людвиг отскочил назад, уступая пол-ярда пространства, и наотмашь ударил Рехтшталем. Если бы удар достиг цели, потроха Раграма разлетелись бы на пол-Котла, но зверь был слишком стар и слишком умен для этого. Со зловещей грацией он уклонился от удара, не мешая инерции замаха. Момент выдался опасный — Шварцхельм почувствовал, что теряет равновесие, но отступать было некуда. Зверь в очередной раз взмахнул топором, и Людвиг едва сумел парировать. Меч задрожал в его руках, принимая на себя силу удара, и эта дрожь отдалась по всему телу рыцаря. Он снова отступил, упуская инициативу, и Раграм продолжил наступать. Он торжествующе заревел, нанося один удар за другим. А затем что-то отказало Шварцхельму — то ли удача, то ли мастерство, — и топор пробил его защиту, со всей силы врезавшись в правое плечо и глубоко рассекая наплечник. Покореженный металл прогнулся внутрь, миг спустя плечо обожгла резкая боль. Рыцарь пошатнулся. Раграм метнулся вперед, занося топор. Бычью морду искривила презрительная гримаса. Шварцхельм поднял в ответ Рехтшталь, внимательно следя за движениями противника, Бык Рока двигался быстро — слишком быстро. Охваченный жаждой добить противника одним ударом, он замахнулся слишком широко. Людвиг крутанул меч над головой, умышленно оставляя торс незащищенным. Сейчас все решала скорость. Раграм заметил это, но слишком поздно. Рехтшталь описал в воздухе сияющую дугу, острие мазнуло чудовище по морде, и срезанный с кости кусок мяса отлетел прочь, навстречу дождю и ветру. Раграм отшатнулся. На его массивной щеке и лбу зияла жуткая рана. Огромное чудовище завалилось, споткнувшись, и едва не рухнуло на спину, ослепленное собственной кровью. Шварцхельм между тем восстановил равновесие. Рехтшталь в его руке хищно сверкнул. Перехватив меч двумя руками, Людвиг бросился вперед. Острие вошло четко между выпирающими ребрами зверя и глубоко пронзило отвратительную тушу — до самого сердца. Раграм взревел, и последние клочки окутывающего его теневого полога развеялись. Он дернулся, едва не выдрав оружие из рук Шварцхельма, но тот удержал Рехтшталь и поглубже всадил его в грудь врага. Лезвие выжигало нечистую плоть, как раскаленное клеймо — лошадиную шкуру. Бык Рока взмахнул топором, силясь нанести ответный удар, чтобы забрать противника с собой, но его движения уже растеряли былую уверенность. Медленно и мучительно его огромное сердце остановилось, свет в глазах угас. Из пасти Раграма повалила кровавая пена, и властитель звериной орды осел на камни. Металлическое лезвие топора бессильно лязгнуло о землю. И только тогда Шварцхельм выдернул меч и, отступив на шаг назад, поднял его к небесам. — Зигмар! — торжествующе взревел он, и его мощный голос эхом разлетелся по каменным террасам. Несмотря на то что вокруг все еще кипел отчаянный бой, этот крик достиг ушей и людей, и зверей. Рыцари Пантеры тут же сообразили, что он означает, и удвоили усилия. Возглавляемые суровым Группеном, они погнали горов вниз по склону. Тело Раграма скатилось вниз по отсыревшим камням, и ярость зверей пошла на спад. Шаг за шагом, ярд за ярдом наступление обратилось вспять — лишившись направляющей воли повелителя, зверолюды начали сдавать позиции. Рыцари в темных латах преследовали их, не зная жалости, и массивные клинки глубоко врезались в звериные шкуры. Шварцхельм, тяжело дыша, осел на камни, ненадолго уступая остальным право управлять контратакой. После такой дуэли ему требовалась хотя бы небольшая передышка. — Отличная работа, — послышался голос откуда-то сверху, и из теней выскользнул Ферштолен, держа наготове пистолет. — Я рад, что все так обернулось. Не уверен, что от моего оружия здесь был бы какой-то толк. Шварцхельм не улыбнулся. Он никогда не улыбался. — Раграма вынудили напасть. Сюда пришел кто-то еще. Ферштолен проследил за направлением его взгляда. Вдалеке, за бушующим на дне Котла морем зверолюдов, началось оживление. Что-либо разобрать в сгустившемся сумраке удавалось с трудом, но в той стороне явно сверкала сталь. Затем, когда заунывный напев зверей наконец-то замолк, ясно зазвучали рожки имперской армии. Ни один другой инструмент во всей Империи не издавал похожего звука. Побывавшему в сотнях сражений Шварцхельму он был так же знаком, как шелест дождя по соломенной крыше. — Рейксгвардия, — определил он. — Хельборг. Наконец-то. Ферштолен одобрительно кивнул. — Это хорошая новость. Мы по-прежнему проигрываем числом. Его появление выровняет соотношение сил. Людвиг презрительно оглянулся на Питера. — Не надо его оправдывать, — огрызнулся генерал. — Хельборг опоздал. И если он попытается записать эту победу на свой счет, я повешу его собственными руками. Мы выиграли этот бой и заплатили за победу немалой кровью. Ферштолен вопросительно поднял бровь, искренне озадаченный такой пылкостью. И даже открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Шварцхельм молча продолжил оттирать с лезвия Рехтшталя кровь Раграма, а затем поднялся на ноги. Остальные рыцари уже перегруппировались и отправились вниз по склону, в погоню за уцелевшими горами. Наступление зверолюдов окончательно захлебнулось. — Возвращайся на вершину, — буркнул Шварцхельм. — Кто-то должен проследить, чтобы армия действовала слаженно. — Как пожелаете. А куда отправитесь вы? Шварцхельм равнодушно оглянулся. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. — На охоту. Прошло несколько часов. Грюнвальд, давно отступивший из боя, стоял на вершине Бастиона, опираясь на алебарду. Скальные пики тянулись в небо, как пальцы. Настала ночь, и пляшущее в жаровнях пламя заставляло камни отбрасывать длинные тени. Дождь наконец-то поутих, и теперь, когда битва почти закончилась, Грюнвальд чувствовал, что продрог до костей. Его одежда промокла насквозь, а доспехи и оружие нуждались в чистке. Но это могло подождать. Все, на что он был способен сейчас, — просто удерживаться на ногах. Из темноты показался Моргарт, такой же измотанный, как и все остальные. — Андреас, — позвал он, и Грюнвальд приветственно кивнул. — Славная победа. Грюнвальд этого не чувствовал. Побед, вызывавших у него радость и гордость, на его счету хватало, все и не упомнишь, — но эта к ним не относилась. Задача Грюнвальда заключалась в том, чтобы защищать дорогу и дать Рейксгвардии беспрепятственно добраться до Котла. А он не справился и покинул свои позиции. То, что его спасли — и кто, сам Защитник императора! — не слишком подсластило пилюлю. — Как дела на поле боя? — спросил Грюнвальд. — Хельборг разбил зверей, — откликнулся Моргарт, — весь Котел завален их трупами. Они теперь несколько лет будут восстанавливать потери. — Шварцхельм одолел зверобыка, — напомнил Грюнвальд. — Вот что стало поворотным моментом. Я сам видел. Моргарт рассмеялся. — Это не соревнование, Грюнвальд, — заметил он, а затем помрачнел, словно вспомнив, что сейчас не время для шуток. — Мы едва сумели сегодня победить, и домой вернется меньше половины наших людей. Особенно алебардщикам досталось. Так что радуйся, что мы не остались тут все. Андреас неожиданно вспомнил про Акерманна. Его ведь так никогда и не найдут и не похоронят так, как он того заслуживает. — Поверь мне, я рад, — солгал Грюнвальд. В этот момент на террасе внизу началось оживление — к вершине направлялась целая группа людей. Среди них был и Группен, возглавлявший эскадрон потрепанных в бою рыцарей Пантеры — их насчитывалось меньше двадцати. Грюнвальд разглядел и Тьерхофа, и остальных командиров. Значит, это свита генерала. Но самого генерала среди них не было. Капитаны вышли в свет жаровен. Их благородные лица покрылись кровью и грязью, а добротные доспехи — выбоинами и пятнами гари. Некоторые из командиров светились торжеством, а в глазах иных не осталось ничего, кроме абсолютной усталости. Закончив к ночи выполнять свои обязанности, они собрались на вершине, чтобы обсудить дальнейшие действия. Затем явилась еще одна группа. На доспехах этих бойцов тоже хватало следов боя, но они не шли ни в какое сравнение с латами рыцарей Пантеры. Они не носили ни шкур, ни вычурных украшений — их окрашенная в черный, красный и белый броня отличалась простотой и практичностью. Эти цвета хорошо знали по всей Империи. Рейксгвардия. Они держались с невероятной уверенностью, присущей элитным воинам Императора. В отличие от войска Шварцхельма, долгие часы сражавшегося без передышки, гвардейцы выглядели куда менее усталыми. Грюнвальд увидел, как Моргарт и остальные выпрямили спины, стараясь принять более представительный вид, и закатил глаза к небу. Следом прибыл и командир гвардейцев. Все его прекрасно знали — он был третьим из самых узнаваемых людей во всей стране, сразу после Зигмара и самого Карла-Франца. Его профиль рисовали на вывесках таверн во всех провинциях, вырезали на камеях, украшавших медальоны девиц, а во всех имперских войсках о нем распевали песни, и многие вояки не пожалели бы отдать родную дочь за возможность служить под его началом. Его имя, произнесенное вслух, казалось молитвой спасителю Империи, герою человечества, повелителю всех бесчисленных армий императора. Стоило ему въехать в город, и вернейшие из жен забывали брачные обеты, и мужья не осуждали их за это. Таков был Курт Хельборг, Кригсмейстер, Молот Хаоса, верховный маршал Рейксгвардии. От Шварцхельма он отличался элегантностью, его доспех ярко блестел, отражая свет пламени. Несмотря на то что Хельборгу пришлось пробиваться сквозь самую гущу зверолюдского полчища, он умудрился не получить ни единой царапины. Его снаряжение выглядело безупречно, и даже знаменитые усы оставались тщательно напомажеными и завитыми. Он мог бы хоть сейчас отправиться на бал к императрице и выглядел бы там более чем уместно. Но маршал не был ни изнеженным аристократом, ни придворным франтом — его имя произносил с почтением всякий служивый. К Шварцхельму тоже относились с уважением, но мало кто смог бы рассказать о нем хоть что-нибудь, тогда как о деяниях Хельборга, напротив, ходили легенды. Поговаривали даже, что он носит не простое генеральское оружие, а клинок курфюрста, солландский рунный клык, один из дюжины древних мечей. В разных королевствах его знали под разными именами. В альтдорфских анналах его упоминали как Гролльхальтер, Затаивший обиду, в других он значился как Осколок света, или Вестник преисподней, или Искоренитель скверны. Сам Хельборг называл его только одним именем — Клингерах. Меч Возмездия. Такие байки рассказывали у очагов во всех имперских домах. И когда дела становились совсем плохи, простой люд молился, чтобы явились Хельборг и его Клингерах. Когда маршал подошел ближе, рыцари и командиры замолкли. — А где генерал Шварцхельм? — спросил Хельборг, выйдя в центр площадки. Его голос был таким же твердым, как гранитные скалы Бастиона. Никто не знал, что ответить. Заметив нерешительность остальных, Грюнвальд шагнул вперед. Он считался таким же старшим командиром, как и все собравшиеся. — Он все еще сражается, мой сеньор, — ответил Андреас, почтительно поклонившись. Хельборг обернулся к нему. Взгляд маршала оказался пронзительным и безжалостным. — Бой окончен, — заявил Хельборг. — Где он еще сражается? Грюнвальд замешкался. Оправдываться в отсутствие старшего по званию — опасное занятие. Шварцхельм и сам мог за себя ответить. Андреас чувствовал себя зажатым между двумя титанами. — Пока есть живые звери, есть и нужда в сражениях, — послышался гулкий голос из теней. Шварцхельм вышел из темноты рядом с одной из жаровен. Он выглядел ужасно. С его доспехов стекала темная кровь, а густая борода слиплась от чужой требухи. Такая же грязь покрывала и его клинок, как будто генералу пришлось прорубаться сквозь чьи-то кишки. Даже Хельборга ошарашил этот вид. Шварцхельм подошел ближе, не спеша убирать меч в ножны. Он на ходу стащил шлем, но в темноте выражение его лица удавалось понять с трудом. Грюнвальд видел, с какой злостью уходил генерал после победы над Раграмом. Сейчас он казался не менее разгневанным. Они с Хельборгом неловко обнялись. Так полагалось — собратья по оружию поздравляли друг друга после сокрушительной победы. Но все присутствующие заметили, насколько вымученными были эти объятия и каким неохотным — рукопожатие. В душе Шварцхельма все еще пылала обида, и этот огонь не собирался угасать так просто. — Это твоя победа, Людвиг, — проговорил Хельборг. Ему одному дозволялось называть Шварцхельма по имени. — Именно так, — огрызнулся рыцарь, отворачиваясь. Ему одному дозволялось поворачиваться спиной к маршалу. Грюнвальд взглянул на Тьерхофа. Тот смотрел на Моргарта. Никто не знал, что делать. Даже Группен выглядел растерянным. Откуда-то снизу раздался рев трубы. Три ноты, длинные и скорбные. Это значило, что бой окончен. Последние звери погибли или сбежали обратно в лес. И это разрядило повисшее напряжение. На закаменевшем лице Хельборга появилась неубедительная улыбка. — Тебе же принадлежит и вся слава, друг мой, — продолжил он, глядя на перепачканные кровью и желчью плечи Шварцхельма, — можешь не волноваться об этом. — Хорошо, если так, — буркнул Защитник императора и зашагал обратно в темноту. Наступил рассвет, холодный и хмурый. Блеклое солнце озаряло небо на востоке, тщетно силясь отогнать густые, низко висящие облака. Хотя ливень и стих, воздух по-прежнему оставался холодным. Уничтожив зверей, объединенные войска Шварцхельма и Хельборга расположились лагерем на скалах Бастиона, как получилось. Из всей армии, изначально насчитывавшей более семи тысяч человек, уцелела приблизительно треть. Самые тяжелые потери понесли те, кто оборонял каменные террасы. Несмотря на холод, выжившие солдаты спали как убитые. Грюнвальд и сам отрубился сразу же, стоило ему опустить голову на гравий террасы, и, когда проснулся, солнце уже поднялось высоко и подготовка к отступлению была в самом разгаре. Объединенные войска собирались вернуться в Альтдорф, чтобы доложить об окончательном подавлении недавнего восстания зверолюдов. Люди станут говорить, что зверей разбил молот Хельборга на наковальне Шварцхельма. А про неудачную подготовку, из-за которой половине армии пришлось сражаться самой по себе большую часть дня, и про огромные потери промолчат. Грюнвальд подскочил, сонно потирая глаза. Он бы с радостью вздремнул еще несколько часов, но, конечно, стоило встать пораньше. Впереди оставалось много дел, и предстояло многое организовать. С трудом поднявшись на ноги, Андреас огляделся. По всей огромной чаше Котла виднелись горы тел. Большая их часть принадлежала зверолюдам, но встречались и человеческие. Над ними уже вовсю кружили стервятники. От куч несло трупной вонью, и чем выше поднимется солнце, тем сильнее она станет. Грюнвальду показалось, что он видит, как среди трупов бродят мародеры, ищущие поживы. Он даже разглядел среди них женщину, всего в нескольких ярдах — молодую, худощавую, с темными короткими волосами. Она ходила по дну Котла, совершенно не замечая Андреаса. Но он слишком устал, чтобы сердиться. Чересчур вымотался, чтобы испытывать хоть что-нибудь. Грюнвальд помотал головой, пытаясь стряхнуть сонную одурь. Холодная помятая одежда липла к рукам и ногам. — Доброе утро, герр Грюнвальд, — послышался знакомый голос, и Андреас, обернувшись, увидел Питера Ферштолена. — Советник, — откликнулся он с искренней теплотой. Ферштолен подошел ближе, и они с Грюнвальдом обнялись. — Мне сказали, что за мое спасение нужно благодарить вас. Ферштолен пожал плечами. — Моя заслуга здесь не так уж и велика. Шварцхельма можно уговорить, если уметь выбирать слова. Но в бою участвовал и капитан алебардщиков по фамилии Блох. Если вы кому и обязаны жизнью, так это ему. — Ага, знаю такого. Он успел вернуться к Бастиону? — Я сражался с ним плечом к плечу перед тем, как явился Бык Рока. Если капитан жив, то генерал станет его искать. Люди познаются в бою. Блох укрепил свою репутацию. Грюнвальд неожиданно ощутил укол стыда. — А я всех подвел, — проговорил он под нос. — В чем же вы всех подвели? — нахмурился Ферштолен. — Вы обороняли гряду дольше, чем можно было ожидать. Командующие поступили глупо, не прислав подкрепление раньше, и я говорил им об этом. О вас никто не скажет худого слова, Андреас. Эти слова не сильно утешили Грюнвальда. Он понимал, что продержался столько, сколько смог. Еще немного — и весь его отряд погиб бы. Но Шварцхельм строго требовал исполнять приказы, а Грюнвальду приказали охранять дорогу. Он не справился. Хельборг в конце концов сумел пробиться, но насколько раньше он прибыл бы, не перекрой кряж зверолюды? — Я не волнуюсь о худой славе, — сознался Андреас. — Осуждение соратников меня не пугает. Но Шварцхельм… Он ничего не прощает просто так. — Он никак ничего не прощает, — мрачно откликнулся Ферштолен, — но вам не за что себя казнить. Сражение выиграно, зверолюды разбиты. Доверьтесь мне, Грюнвальд. И мы снова отправимся в бой под началом Шварцхельма, как обычно. Вы уже сто раз завоевали его доверие. Он не забудет об этом. Грюнвальд перевел взгляд на мрачную панораму Котла. По скалам бродили целые колонны людей, собирая с убитых оружие. Впереди ждало немало работы. Мечи стоили недешево, и потому их старались вернуть в имперские арсеналы. А зверолюды останутся гнить там, где повалились, и Котел еще многие месяцы будет помнить развернувшееся здесь кровопролитие, даже после того как падальщики обглодают последнюю кость. — Это вы так говорите… — пробормотал Грюнвальд. На расчистку поля боя ушел не один час. Солдат, не успевших снять броню, в которой они сражались весь день, отправили на дно Котла собирать ценные вещи и готовить тела павших к массовому сожжению. Работа была тяжелой — то один, то другой солдат натыкался среди уродливых звериных трупов на остекленевшие глаза товарища, так и не успевшего увидеть победу. Пока одни солдаты шеренгами продвигались по низине, другие возводили высокие погребальные костры. Вскоре выросли две огромные кучи дров. Зверолюды, в отличие от погибших людей, не удостаивались почетного погребения. Возле обеих куч напевали молитвы жрецы, но если у одного костра возносились благодарности отдавшим жизнь и звучали просьбы благословить их души, то у второго, предназначавшегося для зверолюдов, раздавались литании экзорцизма и проклятия. Когда солнце поднялось повыше, дрова подожгли, и в воздух взметнулось пламя. Одно за другим тела с трудом затаскивали на костер и кидали в него. Постепенно едкий запах горящей плоти перекрыл трупное зловоние. В серое небо повалил двумя столбами густой черный дым. Вернувшись на привычный наблюдательный пункт на вершине Бастиона, Шварцхельм следил, как выполняется мрачная работа. Теперь, когда бой закончился, он вернулся к обязанностям генерала. Его доспехи отмыли от крови, а меч снова начистили до блеска. Но настроение Шварцхельма оставалось мрачным. Рейксгвардия по приказу Хельборга отступила на позиции на дне Котла. Несмотря на объем работы, оба командира избегали друг друга. Младшие командиры Шварцхельма, чувствуя его гнев, старались не попадаться ему на глаза, сосредоточившись на собственных задачах, и только Группен осмелился по необходимости нарушить одиночество генерала. Но затем ушел и он — подготовить рыцарей Пантеры к переходу до Альтдорфа. Шварцхельм стоял на утесе, погруженный в раздумья. Отчего же Хельборг так раздражал его? Это усталость в нем говорила или нечто иное, более глубокое? Положение дел на войне изменялось ежечасно, и Рейксгвардия могла задержаться по тысяче самых разных причин. Несмотря на все усилия, звери все-таки перекрыли ей путь. Но правда ли маршал примчался сюда так быстро, как только смог? Он ведь часто так поступал, появляясь в последний момент и спасая ситуацию. Вряд ли, конечно, Хельборг заранее планировал свои появления, просто пользовался моментом, чтобы подкрепить репутацию. И все же… — Мой сеньор? — осторожно позвал кто-то, и генерал, обернувшись, увидел адъютанта Феррена, побледневшего от страха. — Да? — Тот человек, которого вы искали, Блох, — он нашелся. Это была хорошая новость, и Шварцхельм почувствовал, что настроение его слегка улучшилось. О Хельборге можно поволноваться и позже. В первую очередь стоило переживать о собственных бойцах. — Пусть подойдет. Феррен отошел, и на его место шагнул Блох. Выглядел он невзрачно. Невысокий, крепко сбитый, пожалуй, даже толстый, с грубыми чертами лица — с широким носом, кривым от постоянных переломов, и явно крестьянским лицом. Низко посаженные брови, поджатый рот — капитан больше походил на забияку из таверны или на обычного вора. Но Шварцхельм по опыту знал, что ценность человека определяется поступками, а не родословной. Если бы Блох не вмешался, генерал потерял бы Грюнвальда, одного из самых доверенных соратников. Одно это компенсировало любые недостатки. — Герр Блох, — начал Шварцхельм, стараясь говорить мягче, — вы знаете, зачем я вас искал? Капитан не очень твердо стоял на ногах — он получил несколько ранений, плечо его колета покрывала корка запекшейся крови. Но, к его чести, держался он неплохо и смотрел прямо. Не всякий боец находил силы вынести взгляд генерала. — Нет, господин. Шварцхельм куда больше привык к обращению «мой сеньор» — учитывая его звание и положение, это было более уместно. Но Блох об этом явно не знал, и генералу это понравилось. Перед ним стоял вояка, а не чиновник. — Командующего обороной южных подступов вынудили отступить. Ваше вмешательство спасло жизнь ему и многим его людям. Я бы прибыл на помощь слишком поздно. Это очень храбрый поступок, капитан. Блоху стало неуютно. Как и многие люди его сорта, он знал, как реагировать на оскорбления, угрозы и подшучивания, но совершенно не умел принимать комплименты. — А. Спасибо, господин, — протянул он, явно не предполагая, что еще сказать. — Как давно вы состоите на службе у императора? Вот на это у капитана ответ нашелся сразу: — Десять лет, господин. Юнцом вступил в ополчение. К двадцати годам меня приняли в штатные войска алебардщиком. Повысили до капитана в прошлом году, когда Эрхардта при Крейсберге убили. — Хорошо, — одобрительно кивнул Шварцхельм. — Вы набирались опыта тем же путем, что и я. Пока генерал говорил, он внимательно разглядывал стоящего перед ним капитана, оценивая его характер по тому, как он держался, как отвечал, вслушиваясь в едва уловимые изменения интонации, выдававшие бойцовский темперамент, — точно так же берейтор выбирал бы лошадь. — Дела в Империи нынче обстоят не лучшим образом, Блох, — продолжил Шварцхельм, позволяя себе несколько уклониться от исходной темы разговора. — Многие из власть имущих этой самой власти не заслуживают. Многие, у кого власти нет, распорядились бы ей более мудро. Вы — человек военный. Вы повидали армии, где командуют глупцы, а люди достойные из-за них гибнут. Капитан ничего не ответил, но в его глазах промелькнуло понимание. — Но в бою всегда появляются возможности. Мужество, если оно есть, обязательно проявляется. В Империи существуют люди, которые знают цену таланту и умеют закрывать глаза на простое происхождение. Император, храни его Зигмар, — один из таких людей. И это ему, а не родословной я обязан своим положением. Точно так же поступаю и я. Мне нужны достойные люди рядом. И я бы хотел, чтобы вы вошли в их число. Блох моргнул, подыскивая подходящие слова. — Да, господин, — только и сумел ответить он. — Есть несколько капитанов, которым я доверяю. Их не так уж и много — редко удается найти тех, кто заслуживает доверия. Но, на мой взгляд, вы доказали, что достойны, и я предлагаю вам оставить пост в войсках Рейкланда и присоединиться к моей свите. Жалование немногим лучше, а походов на вашу долю выпадет в разы больше, но в них вы найдете славу и возможность сослужить достойную службу. Многие отдали бы все, чтобы поступить под мое начало. А иные отдали бы все, чтобы избежать этого. Какой вариант выберете вы, герр Блох? — Я пойду под ваше начало, — ответил тот без сомнений. Шварцхельм прищурился. — Подумайте хорошенько, — велел он, — такое предложение делается только один раз. Служба под моим началом опасна, и я не стану осуждать вас, если вы откажетесь. Быть государственным алебардщиком ничуть не менее почетно, а шансов увидеть, как растут ваши дети, останется куда больше. Блох, к его чести, даже не дрогнул. Напротив, его решимость только увеличилась. Хороший знак. — Прошу меня извинить, господин, но я не из тех, кто может передумать на ходу. Я способен разглядеть подворачивающиеся возможности. Я буду сражаться бок о бок с вами, и вы не найдете капитана лучше во всей имперской армии. — Он осекся, испугавшись, что только что расхвалил сам себя. — И я благодарен за ваше предложение. Правда благодарен. Шварцхельм смотрел на него, не отводя глаз, но так и не увидел ничего, что изменило бы первое впечатление о капитане. Из него и впрямь выйдет достойный лидер. — Очень хорошо, — кивнул генерал. — Возвращайтесь пока к своим бойцам. Они сражались отчаянно, и вам стоит их наградить за это. А когда мы вернемся в Альтдорф и ваше похмелье пройдет, доложитесь Феррену, он подготовит бумаги о вашем назначении. А потом приходите ко мне. Шварцхельм не улыбнулся — он никогда не улыбался, — но в его глазах промелькнуло нечто похожее на искорку веселья. — Вы мне нравитесь, Блох, — добавил он. — Интересно, понимаете ли вы, на что подписались? Впрочем, это неважно. Мы скоро это выясним. Возвращайтесь к вашим людям и готовьтесь ехать домой. Внешняя решимость капитана слегка угасла, и он, неловко поклонившись, похромал прочь. Стоило ему отойти на несколько шагов, как его нагнал Феррен, и они заговорили. Генерал не стал прислушиваться и снова обернулся, глядя на Котел. Обида на Хельборга в его душе наконец-то слегка поутихла. Вдали, на равнине, столбы дыма стали еще гуще и еще выше. Еще одна победа. Армия свернет лагерь до наступления темноты. А затем все начнется сначала. Бесконечное испытание, бесконечная борьба. И лишь во время коротких передышек можно испытать краткое удовлетворение. Людвиг сложил руки на могучей груди. Голову Раграма насадили на пику на вершине Бастиона. Ее отвезут в Альтдорф и преподнесут Карлу-Францу. На этом все закончится. Пока. Глубоко после полудня огонь костров начал затухать. Огромные груды обугленной плоти валялись по всему Котлу. Пока армия находилась на Бастионе, стервятники не спешили приближаться к тлеющей мертвечине. Но далеко не все тела удалось сжечь, и падальщики знали, что для них осталось достаточно пищи. Когда солдаты уйдут, они слетятся и начнут пировать, но за зверей возьмутся лишь после того, как обглодают самые вкусные человеческие останки. Они тоже понимали разницу между цельной плотью и кормом из лесной чащи, испорченным скверной искажения. После того как основную часть поля боя расчистили, войска постепенно начали спускаться с Бастиона, направляясь прочь из Котла по лесной дороге. Солдаты из штатной армии то и дело хмуро поглядывали на деревья вдали. Перспектива возвращаться под густую сень леса никого не радовала. Только глупцы могли полагать, что со зверолюдами покончено насовсем. Их лишь отогнали на время. Через год, может быть, через два они снова восполнят силы. Кто их там разберет, как они размножаются… Ходили похабные байки о массовых случках в темной чащобе, подогреваемых примитивной выпивкой и животной страстью. Все слышали сказки про ведьм, уходящих в темноту в дни почитания Темных Богов, чтобы провести неописуемые ритуалы. В конце концов, попадались и дети, затронутые Губительными Силами, — и кто знает, что с ними происходило после того, как их оставляли умирать на дальних опушках? Может, они находили пристанище среди кривых зверей, затаив в сердце злобу и ненависть к незапятнанным человеческим детенышам? Даже если это и впрямь так, в настолько постыдной тайне никто из имперских жителей все равно не сознался бы. Рыцари Пантеры, возглавляемые Группеном, выехали первыми. Они починили доспехи, насколько это удалось, и поехали вперед, чтобы расчистить обратную дорогу от остатков звериной орды. За ними потянулись шеренги алебардщиков, лучников и прочих государственных войск. Все роты изрядно поредели. Некоторые потеряли командиров и сиротливо прибились к другим ротам, некоторые подразделения утратили в бою знамена и теперь шли, поникшие от стыда. Лишь немногие держались с достоинством. Сражение выдалось слишком тяжелым, чтобы победа принесла хоть малейшее удовлетворение. Все, чего хотелось теперь солдатам, — вернуться домой целыми, а в качестве награды им хватит и нескольких кружек пива в таверне да ночи в борделе. Достаточно, чтобы хоть ненадолго позабыть про ужас боя. Ферштолен молча наблюдал за проходящими мимо бойцами. Пиво и девки — скудная награда за проявленный героизм, но, с другой стороны, а чего им еще нужно? Стали бы они счастливее, если бы получили несметные сокровища? Они бы точно так же пропили их, вот и все. Все понимали, что они просто пушечное мясо на службе у императора, не больше, но и не меньше. Ферштолен вздохнул, отворачиваясь. Подобные мысли его угнетали, и он уже не в первый раз задумался, зачем находится здесь. Возможно, было бы лучше остаться в более изысканной среде наук и исследований. Но Питер сделал свой выбор, и причины этого решения так и не изменились. Судьбу всякого человека определяли боги, и Ферштолен знал, в чем заключается его предназначение. Он начал собирать пожитки в изящную кожаную сумку. Меч уже покоился в ножнах, а пистолеты, тщательно вычищенные, лежали в кобурах. — Ферштолен! — послышался знакомый голос. Это оказался Блох — он направлялся прямо к Питеру с таким видом, будто получил наследство от аравийского шейха и пропил его целиком. — Похоже, и от вас какая-никакая польза вышла! Привыкайте теперь к моему обществу — большая шишка взяла меня на службу! Ферштолен изобразил удивление. — Весьма впечатляет, герр Блох. Примите мои поздравления. Теперь меня уже не так мучит совесть за то, что я втянул вас в спасение Грюнвальда. Капитан насмешливо оскалился. Кажется, он уже успел где-то раздобыть пива. — Я этого не забуду, — заявил Маркус. — В следующий раз, когда мы угодим в заваруху, я верну должок. Так что свои шпильки оставьте при себе, Ферштолен! С этими словами он ушел, нетрезвой походкой направившись вниз по склону Бастиона. Наконец-то он нашел хоть какой-то повод для радости. — Веселитесь, пока можете, друг мой, — пробормотал Ферштолен под нос и, натянув кожаный плащ, закинул на плечо сумку и зашагал следом вниз, обратно в Котел, готовый к путешествию домой. Глава четвертая Альтдорф. Величайший город Старого Света. Пускай Мариенбург был крупнее, Нульн — древнее, Мидденхейм обладал большей военной мощью, а Талабхейм — еще и экономической, и политической, но ни один из этих городов не смог потягаться в цветущем изобилии и необузданном величии с малой родиной императора Карла-Франца. Там, где соединялись могучие Талабек и Рейк, где чистые воды, текшие с вершин Аверланда, смешивались с илистыми потоками из самого сердца Драквальда, высились многочисленные башни и шпили, вилась паутина мостов. Корабли пихались боками в переполненных гаванях, покачивались на серых мутных волнах. На набережных высились обширные склады, заполненные как легальными, так и контрабандными грузами. Доходные дома теснились вдоль извилистых улочек, образовывали дворы-колодцы. Как деревья давно забытого леса, некогда росшего на этом древнем месте, здания словно сражались за свет и тянулись вверх, душа друг друга. В этой гонке за солнцем нижние уровни окончательно погрузились в тень, наполовину утонув в сточных водах, став вотчиной грабителей, головорезов, а то и кого похуже. И все же непостижимым образом на этой почве убожества и насилия вырастали невероятно пышные и величественные здания. Колледжи Магии, разнообразные и таинственные, высились над окружающими их домами. Имперский университет, грешным делом возведенный там, где в языческие времена, еще до прихода Зигмара, приносились человеческие жертвы, — теперь, гордый и суровый, высился в свете яркого солнца. Огромные гарнизоны закрывали горизонт, набитые разнообразным оружием и людьми, готовыми им воспользоваться. Скотобойни и храмы, рынки и мавзолеи, скриптории и резиденции купцов, монастыри и бордели, загоны для скота и счетные палаты — все смешалось. Словно священник, застигнутый в постели с проституткой, благородная знать здесь то и дело здоровалась за руку — а то и не только за руку — с отбросами из канавы. Узкие башни нависали над плещущимися волнами Рейка. Из труб без перерыва извергались потоки мутных коричневых нечистот, окрашивая беленые стены в грязно-розовый цвет. И все же ни одно из этих зданий не могло потягаться в величии с самым большим из них. Древний, обширный, вечно меняющийся и вечно растущий имперский дворец лежал в самом центре города. Как и сам Альтдорф, он представлял собой сплошную мешанину архитектурных стилей. Готические арки из темного камня торчали рядом с изящными садами, вдохновленными эльфийской культурой. Огромные укрепления, кое-где развалившиеся, громоздились рядом с хрупкими дворовыми уборными из прутьев и глины. Безупречные барочные залы, отделанные золотом и медью, располагалась рядом с церемониальными кухнями, пышущими жаром, где висели запахи приготовляемой еды и все кругом было заляпано гусиным жиром. Никто не знал истинных размеров имперского дворца. Он простирался в земные недра так же глубоко, как высоко поднимались над городом его широкие башни. Многие комнаты здесь оказались заброшены и забыты, или затоплены, или заперты навеки, чтобы скрыть от глаз непосвященных ужасные тайны. Немногие рисковали заглядывать в эти запретные места по ночам, движимые жуткой нуждой. Там, далеко от чужих глаз, таились странности, скопившиеся за годы правления многих поколений императоров и их слуг. И, когда свечи гасли, не все тени оказывались настоящими. Даже в обычных, нормально обжитых районах чиновники охраняли свои маленькие королевства с ревностью цепных псов. В коридорах власти правили бал жестокие распри, и некоторые из них уходили корнями глубоко в прошлое. Прикрываясь завесой изящных политесов и дипломатии, всякий человек здесь стремился подобраться поближе к императору и его двору, не гнушаясь никакими средствами. И, когда удавалось занять теплое местечко, за него держались руками и зубами. В этом отдельном мирке, раздираемом гражданскими войнами, борьбой за власть, династическими договоренностями, под покровом ночи то и дело в ход шел яд. Но все же, несмотря на бесконечные интриги и подковерные игры, дела в Империи велись стабильно. Из золоченых салонов и залов для аудиенций исходили указы, поступали распоряжения, записанные на пергаменте и веленевой бумаге, и писцы передавали их чиновникам и военным командирам. И хотя никто не смог бы отследить, каким путем приходили эти указы, и уж тем более — отыскать того, кто первым их издал, законы принимались, а решения выносились исправно. Заключались торговые соглашения, раздавались и отнимались должности, дарились и изымались земли. И, что самое важное, получали очередные назначения имперские войска. Какой-нибудь бледный писец, сидящий в кабинете при свечах, мог одним взмахом пера отправить в поход, распустить или вернуть в казармы тысячу человек, находящихся на другом краю Империи. Вот так, со множеством недостатков и проволочек, исполнялась воля Карла-Франца во всех его владениях. Так вышло, что спустя несколько недель со дня победы в Тургицком Котле организовали парад возвращения домой в честь Защитника императора. Средства на его проведение добывали всеми правдами и неправдами, сотни чиновников позабыли про ежедневные обязанности и целиком сосредоточились на подготовке парада. По всей Империи наступили нелегкие времена, бесконечная война отнимала много ресурсов, люди устали. Случившуюся большую победу требовалось отпраздновать, чтобы обнищавший народ хотя бы ненадолго уверовал, что горестям пришел конец. Пока не пройдут все процессии и не иссякнет в кружках эль, жители города смогут считать, что человечество — неоспоримый властитель мира, а правительство — достойнейшее и мудрейшее из всех. Во всяком случае, те, кто жил в Альтдорфе, знали, что Шварцхельм — не просто один из генералов. Он чаще всех пользовался милостью императора (не считая разве что его основного соперника), и потому чиновники тщательно следили, чтобы все прошло так, как подобает. Поэтому по пути из казны в торговые гильдии пропадало меньше денег, чем обычно, а зачастую небрежные работники трудились с неожиданным усердием и вниманием к деталям. Целые улицы избавлялись от привычной грязи, сносились торговые прилавки, горы отходов отправлялись в реку, а над самыми вонючими канавами устанавливались ароматные масляные горелки. Ко всеобщему изумлению, расчистили даже широкий проезд, ведущий от гарнизона Вильгельма III к главным дворцовым воротам. Когда огромные плиты отдраили от грязи, то с удивлением обнаружили кое-где разные надписи, сделанные многие века назад. Некоторые особенно нелестные упоминания правящей императорской семьи и ее наклонностей спешно стерли, однако надписи все-таки успели скопировать, и теперь эти копии ходили по рукам в самых затрапезных тавернах. После нескольких недель суматошной подготовки, когда наконец-то наступил долгожданный день парада, все работники получили выходной, и улицы заполнили ликующие толпы. Половина этих людей, по правде сказать, понятия не имела, по какому поводу праздник. Все, что они знали: выпивки сегодня будет полно, а городская гвардия не особенно лютует. Но хватало и тех, кто прекрасно понимал, кого именно им сегодня удастся увидеть — великого Шварцхельма. Родители проталкивали детей в передние ряды многолюдной толпы. Даже самые благодушные пихались локтями, стараясь пробиться туда, откуда будет получше видно. Ходили слухи, что прикосновение генерала способно излечить любую болезнь, и потому в первых рядах вместе с растерянными малышами толпились прокаженные, горячечные и чахоточные. Когда наконец показалась процессия, никто не остался разочарован. Кавалькаду возглавляли отряды Рейксгвардии в начищенных до блеска доспехах. Так вышло не случайно — если бы кто-то в ликующей толпе окончательно вошел в раж, то суровые взгляды рыцарей быстро бы охладили его пыл. Следом за гвардейцами маршировали колонны солдат при полном параде. Многим из них еще не доводилось так принарядиться, и поэтому все они старались соответствовать. На щеках ребят помоложе виднелись царапины от избыточно усердного размахивания бритвой, а бойцы постарше уложили бороды и усы самым затейливым образом. Каждого пехотинца приветствовали с бешеным восторгом даже те, кто не знал о причине парада. К их ногам сыпались цветы, девицы, заполонившие балконы, слали воздушные поцелуи. Совершенно не имело значения, что цветы успели поднять от долгого хранения, а «девицы» в основном брали по полшиллинга за вечер. Главное, что создавалось нужное впечатление. Когда показались командиры, крики и аплодисменты стали еще громче. Облаченная в полный парадный доспех, верхом на отличных боевых скакунах, свита Шварцхельма медленно и пафосно ехала по дороге, лавируя сквозь толпы ликующих горожан. Все капитаны явно чувствовали себя не в своей тарелке. Леонидас Группен, из-за своего благородного происхождения куда более привыкший к напускной радости подданных, держался расслабленнее всех. Одетый в полный боевой доспех, кроме шлема, он то и дело поднимал руку в латной перчатке и махал в ответ на приветственные крики. Андреас Грюнвальд, напротив, выглядел куда менее уверенно и то и дело нервно теребил воротник. Одно дело — сражаться со зверями, и совсем другое — видеть необузданный восторг толпы альтдорфских горожан. Спутники Андреаса тоже явно не знали, как реагировать. Они постарались проехать как можно быстрее, нетерпеливо пришпоривая коней, отчаянно желая, чтобы весь этот дурацкий спектакль поскорее закончился. Наконец появилась и главная звезда парада, восседавшая в отвратительно открытой карете, украшенной лепными изображениями Карла-Франца, побеждающего разнообразных чудовищ. Людвиг Шварцхельм, Победитель Раграма, Защитник императора, вершитель Имперского Правосудия — каким-то чудом его удалось убедить надеть доспех из чего-то выглядевшего как чистый итильмар. Наверняка это был другой металл, но он точно так же ярко отражал солнце, и страшнее сверкающего ложного серебра выглядело только угрюмое лицо самого Шварцхельма. Если бы не величайшая преданность Карлу-Францу, генерал никогда бы не согласился на подобное безобразие. Однако этой преданности хватило — пускай и с большим трудом, — и Шварцхельм молча терпел творящуюся вокруг глупость. Впереди на длинном шесте несли отрубленную голову Раграма. Порой из толпы в нее летели камни и тухлые овощи — некоторые решили, что это всего лишь голова быка, нарочно поднятая на палку для того, чтобы развлечь горожан. Другие, лучше знающие, что творится в лесах за пределами городских стен, понимали, что перед ними, и с удвоенным благоговением смотрели на проезжающего мимо Шварцхельма. Не каждому под силу одолеть Быка Рока. Медленно и со всей возможной помпой, на которую только оказалась способна имперская бюрократия, парад победителей добрался от нижних городских кварталов до ворот самого дворца. Когда все высокопоставленные лица проехали сквозь массивные ворота, отделанные бронзой, могучие шестерни в каменных стенах заворочались, и створки с лязгом закрылись. Из бойниц над проездной башней посыпались сухие цветочные лепестки, в воздух взлетела стая голубей. Толпа подалась вперед, желая большего. По краям начали вспыхивать свары. Некоторым показалось, что на этом развлечения закончились. К сожалению военных командиров, это было далеко не так. Над огромными воротами располагался каменный портик. Широкий балкон, выступающий над неприступным фасадом и обрамленный балюстрадой из рифленого песчаника, поддерживали затейливые гаргульи с грифоньими крыльями. Один за другим члены свиты Шварцхельма появлялись на этом балконе, получая свою порцию восторгов горожан. Там они стояли, глядя вниз, на беснующуюся толпу, со смесью презрения и смущения, но никого это не волновало — большей частью эти люди уже настолько опьянели, что вряд ли узнали бы собственных детей, не то что разобрали выражения лиц всех имперских командиров. Почти так же, как звери в Котле, толпа начала скандировать одно имя — люди горели желанием увидеть своего героя. — Шварцхельм! Шварцхельм! — раздавалось снова и снова. Наконец генерал откликнулся на зов. Все еще одетый в сияющие серебряные доспехи Шварцхельм с лицом мрачнее тучи вышел на балкон, и толпа внизу зашлась отчаянными криками восторга. Цветы, уже сломанные и начавшие вонять, теперь кидались к перилам и сыпались на головы тем, кто стоял прямо под балконом. Шварцхельм неподвижно стоял и наблюдал за этим. И если бы кто-нибудь сумел подойти поближе, чтобы взглянуть ему в лицо, то наверняка отшатнулся бы — такое отвращение плескалось в глазах генерала. Командующие еще ненадолго задержались на балконе, принимая восторги толпы, а затем собрались уйти — им явно не терпелось поскорее сбежать. Но оставался еще последний сюрприз, и на балкон вышел еще один человек, также закованный в чересчур сверкающий доспех, и толпа тут же разразилась новыми криками. — Хельборг! — доносилось снизу. Мужчины и женщины с одинаковым неистовством ломанулись вперед, отчаянно стараясь хоть глазком поглядеть на героя Империи. Гранд-маршал был счастлив угодить им, он приветственно поднял руку — и толпа озверела окончательно. У ворот теперь толкались так, что капитан Рейксгвардии, стоявший на стене, незаметно подал сигнал начинать разгон. Из боковых переулков высыпали солдаты, в том числе и хорошо вооруженные. Командиры постепенно покинули балкон. Со стороны все выглядело как следовало — великие герои Империи собрались вместе, представ перед горожанами во всей красе. Требовалось очень и очень внимательно приглядываться, чтобы заметить ледяные взгляды, которыми обменялись Шварцхельм и его главный соперник, покидая балкон и отправляясь во дворец. Когда все разошлись, ворота закрылись наглухо, и командиры ополчения выпустили своих солдат прямо на проезд, приказав держать оружие повыше. Намек поняли все, кроме уж совсем пьяных отмечающих. Последние лепестки осели на землю, и гвардейцы встали на карауле перед запертыми воротами. Праздник закончился. — Морр бы побрал всю эту дребедень! — прорычал Шварцхельм, начиная терять терпение. Император Карл-Франц, откинувшийся на мягкую спинку роскошного кресла, с улыбкой наблюдал, как генерала с трудом извлекают из доспехов. Не считая двух слуг, помогающих Шварцхельму выбраться из тяжелых лат, никого постороннего здесь, в одном из многочисленных личных покоев императора, не было. Сквозь огромные окна-бифории на южной стене лился яркий свет летнего солнца. Толстые узорчатые ковры закрывали деревянный пол, а на отделанных панелями стенах висели искусные портреты блистательных предков Карла-Франца. Сам император выглядел в высшей степени расслабленно. Он водил пальцем по краю позолоченного кубка, а его темные пронзительные глаза весело блестели. Лицо Карла-Франца отличалось теми же резкими чертами, что и весь род Гольсвиг-Шлиштейнов. Его волосы, длиной до самых плеч, ярко блестели в рассеянном свете, обрамляя морщинистое лицо, покрытое шрамами. Мало кому из подчиненных удавалось увидеть его таким, в простом бордовом одеянии и мягких кожаных туфлях. И лишь массивный золотой медальон на широкой груди выдавал высокое положение. Внутри дворца у императора не возникало нужды в роскошном облачении — по одному лишь взгляду его серых глаз можно было понять, кто здесь хозяин. Здесь располагалось его логово, его трон, источник всей его внушительной светской власти. И вдалеке от внимательных глаз своего народа, пускай и на несколько минут, он мог стать самим собой. И позволить себе развлечься. — Только не говори, что тебе все это совсем не понравилось, — заметил Карл-Франц. — Я слишком хорошо тебя знаю, Людвиг. Тебе нужно обожание. Как и всем нам. Шварцхельм не ответил, стаскивая с себя остатки парадной мишуры. Один из лакеев с почтением забрал украшение и пристроил рядом с тщательно сложенной кучей наплечников, наголенников, кирас, коутеров, наколенников и прочих элементов рыцарского гардероба. Когда последние детали были сняты и завернуты в ткань, оба лакея с поклонами удалились, закрыв за собой резные двери. Шварцхельм натянул белый халат и размял пальцы. В углу комнаты негромко тикали огромные часы — одно из последних изобретений Инженерного Колледжа, подаренное императору в благодарность за долгие годы покровительства. Инженеры уверяли, что внутри — механизмы, созданные Железнокровым, но, скорее всего, тут они приврали. — Что ж, теперь, когда ты освободился, присаживайся и выпей. Карл-Франц был гостеприимным хозяином. В отличие от своего гостя, он не носил бороды, его голос, спокойный и сдержанный, выдавал в нем государственного деятеля. За многие годы, проведенные в высших кругах имперской знати, он обзавелся приятными манерами. Однако за полированным фасадом таился ум безжалостный и решительный — не будь его, Империя давно бы уже пала под натиском многочисленных врагов. Карл-Франц служил железным каркасом, удерживающим разрозненные человеческие царства вместе, и все его близкие прекрасно это понимали. Шварцхельм неохотно уселся напротив императора, по-прежнему хмурясь. В отличие от государя, манеры генерала оставляли желать лучшего. Ему домом служило поле брани, а во всех остальных местах он чувствовал себя неловко. Ухватив со столика кубок, Людвиг от души плеснул туда вина из графина. — Прости, что заставил тебя это вытерпеть, — проговорил император, растеряв остатки веселья. — Людям периодически необходимо видеть своих героев — иначе они теряют веру, а вера — это все. Шварцхельм надолго приложился к стакану. — Политические игрища я оставляю тебе. Ты знаешь, как сделать толпу счастливой. — Не стоит пренебрегать этим умением. Уж поверь моему опыту. — Я верю. Иначе зачем бы я на это согласился? Карл-Франц улыбнулся. — Никогда еще твоя преданность не подвергалась такому испытанию с моей стороны, — протянул он, а затем отставил кубок. — Но спектакль наконец-то закончился. Теперь нам нужно обсудить более серьезные вопросы. Шварцхельм допил вино. Вот оно. Следующее назначение. Передышка, и без того выдававшаяся редко, закончилась слишком быстро. — Я не стану извиняться за публичное празднование твоей победы в Тургице, — продолжил Карл-Франц. — Звери вернутся, это понятно. Но на какое-то время они притихнут, и это позволяет переключиться на другие задачи. — Он взглянул на Шварцхельма в упор. — Я подумывал залечить старые раны. Одну конкретную. Людвиг, нам нужно что-то сделать с Аверландом. Так вот что его ждет на этот раз… — Аверланд? Почему именно сейчас? — А почему нет? — Император подался вперед. Его глаза сияли — это был единственный внешний признак возбуждения, который он позволял себе когда-либо. — Лучшей возможности может и не представиться. На какое-то время на наших северных границах воцарится затишье. Я не могу сказать, что война окончательно завершилась, но на сезон она приостановлена. У нас по-прежнему остаются нерешенные вопросы и неподобранные хвосты. Трон Лейтдорфа пустует. А провинцию не следует оставлять без правителя. — Возможно, это и так. Но не в нашей власти что-либо менять там. — Ты меня разочаровываешь. Мы уже столько лет знакомы — хочешь сказать, ты так и не освоил искусство управления массами? Шварцхельм не ответил. Даже самый мягкий упрек из уст императора ощущался как пятно на его чести. Именно в этом и заключался его дар. Он не вызывал у людей чувства преданности. Он вдохновлял их на ревностное поклонение. — Я помню тебя юношей, — продолжил император и, снова забрав со стола кубок, погонял в нем остатки вина. — Лейтдорф еще был жив, но уже тогда не отличался здравым умом, и его не стоило оставлять править в одиночку. И тогда ты ничуть не стеснялся выполнять имперские указания. — То было другое. — Я бы так не сказал. — Карл-Франц покачал головой. — Мы не можем вмешиваться в выборы курфюрста. Подобного никогда не допускали. Император лукаво улыбнулся. — Я не верю, что ты и правда так думаешь, Людвиг, — откликнулся он. — Однако выслушай меня. Я не лелею никаких коварных замыслов. Это в наших же интересах — в интересах Империи, — чтобы в Аверланде бразды правления взял сильный человек. Ситуацию нельзя пускать на самотек. В этой провинции хватает тех, кто совершенно не рад восстановлению выборного права, но никто из этих людей не видит дальше собственного эгоистичного носа. Даже сейчас приходят вести о зеленокожих на перевалах — уцелевших разбойниках Железной Челюсти. На карту поставлена целостность Империи, и кто-то должен взять в руки рунный клык. Шварцхельм поджал губы. Все это основательно смахивало на политические игрища, а их генерал терпеть не мог. Единственным словом, которое ему понравилось в монологе императора, было «зеленокожие» — вот с ними он умел разбираться. — Я все жду, когда ты объяснишь, при чем тут я. — Ты — вершитель императорского правосудия, — ответил Карл-Франц, и в его голосе едва уловимо засквозило раздражение. — Ты — носитель меча. И я хочу, чтобы ты так же, как и двадцать лет назад, отправился в Аверхейм и приглядел за выборами нового графа-курфюрста. Это дело и так уже затянулось — дальше некуда. Возьми с собой армию и, если придется применить силу, сделай это. Остальным выборщикам такой поворот не понравится, но им хватает собственных забот. Мне все равно, кто в итоге получит титул, главное, чтобы выборы состоялись побыстрее и законным путем. Ситуация оказалась хуже, чем ожидал генерал. Избирательный закон — самый сложный и дьявольски запутанный во всем Старом Свете. Это уже не просто политика, но высший ее уровень. Тот, где люди теряли в борьбе души — а то и рассудок. — Мессир, — начал Шварцхельм, силясь как можно грамотнее подобрать слова, — вы уверены, что я — подходящая кандидатура для этого задания? В Альтдорфе хватает ученых-законников, куда более подкованных, чем… Он осекся, заметив, как разочарованно смотрит на него император. — У меня тут тысячи законников. И в Аверхейме их полно. Но разве может кто-нибудь из них сделать то, что под силу тебе? Разве кто-то из них воплощает мою имперскую власть? Что ты пытаешься мне сказать? Что ты боишься лезть в политику? Людвига охватил жгучий стыд. Он понимал, что делает император: тот всегда умел найти уязвимые точки собеседника. Он испытывал Шварцхельма. Он всегда его испытывал, и этот экзамен никогда не заканчивался. — Я не боюсь ничего, кроме закона и Зигмара. — Тогда сделай то, о чем я прошу. — Ты приказываешь? — А нужно приказать? Несколько мгновений Шварцхельм смотрел в глаза императора. Вот он, переломный момент. Он никогда не оспаривал приказы и никогда не возражал в ответ на просьбы. Но происходящее сейчас казалось неправильным и вызывало сопротивление в глубине его души. Он уже представлял себе множество вариантов развития ситуации, расходящихся из этой точки, как речные притоки. И ни один из них не заканчивался хорошо. Ему следовало отказаться. — Нет, — ответил Шварцхельм, уступая чувству долга. — Конечно, нет. Я — твой слуга. Карл-Франц улыбнулся, но от этой улыбки веяло холодком. — Рад, что ты об этом помнишь. Вдалеке от имперского дворца и великолепия его сопутствующих учреждений располагался целый отдельный район элегантных жилых построек, служивших лишь одной цели. Официального указа по передаче этого квартала никогда не издавалось, но за многие годы несколько людей, широко известных в узких кругах, скупали по частям землю и отдавали ее другим, таким же негласно влиятельным людям. Постепенно сплелась запутанная сеть соглашений, а ряду нежелательных, но упрямых арендаторов изящно, но четко дали понять, что им в этом районе больше делать нечего. Затем старые постройки снесли, включая редкий образец каменной кладки эпохи Мандреда, и их место заняли красивые городские резиденции. Выстроенные из цельных дубовых балок и старательно уложенного кирпича, они куда сильнее отклонялись от замшелых архитектурных требований остального Альтдорфа. Всякий, кто пытался выяснить, по какому праву происходит вся эта перестройка, натыкался на глухую стену владельческих, совладельческих и противовладельческих соглашений. Неожиданно оказалось, что выяснить, кому принадлежат эти красивые жилища и на какие деньги их выстроили, практически невозможно. Со временем, однако, стало заметно, что все новые жильцы здесь подобрались на один манер — только мужчины, причем все как один пожилые, оставившие высочайшие посты в имперской армии и весьма богатые — в отличие от рядовых, которые в основном умирали на поле боя или возвращались в нищету родных сел, откуда в свое время и ушли. Генералы, полковые командиры, гроссмейстеры и старшие инженеры. У них доставало средств обеспечить себе безбедное существование на пенсии, а связи позволяли получить лучшее жилье во всем городе. Они могли бы отправиться куда угодно, но предпочитали компанию себе подобных. Как только квартал начали наводнять подобные типы, остальные альтдорфцы поняли, что подавать судебные иски больше не имеет смысла. Разнообразные криминальные синдикаты никак не смогли бы по-тихому разобраться с этим клубом престарелых офицеров. А так как новые жильцы в основном являлись эксцентричными старыми чудаками, давно растерявшими былую силу, то никто особо не возражал. Так район отошел в руки увядающей благовоспитанной знати. Такое в Альтдорфе происходило нечасто, и горожане из менее просвещенных районов периодически наведывались туда, чтобы взглянуть хотя бы краешком глаза на другую жизнь, куда более элегантную. В Генеральском квартале, как его начали называть, обосновалось множество выдающихся военных деятелей прошлого. Клаус фон Трахельберг, Борингенский мясник, теперь коротал дни, собирая птичьи клетки из выброшенных тростей. Неистовый Борис Шлессинг, прославившийся кровавой обороной крепости Скаргруппен во время вторжения Гнара Ноголома, разбил у себя сад, целиком состоящий из китайских миниатюрных деревьев, невероятно дорогих. Каждое утро Шлессинг поливал их и обрезал края тонких веточек серебряными ножницами, напевая под нос детские песенки. Впрочем, не все обитатели квартала одряхлели и поддались старческому слабоумию. Многие из них сохранили репутацию, и время от времени к ним наведывались многочисленные ученики, ища вдохновения и наставлений. Это явление получило такую известность, что выражение «сходить в Квартал» стало крылатым — оно означало «взять паузу, чтобы спросить совета у кого-то более мудрого». Шварцхельм остановился перед дверями дома, стоявшего на самом краю Квартала, — тот выходил окнами на реку, но далеко от худшей части набережной. По здешним меркам этот дом был скромным, но весьма ухоженным. Над парадным входом висела императорская печать, вырезанная из гранита. Шварцхельм некоторое время смотрел на нее — он сражался под этим знаком почти тридцать лет и помнил наизусть все линии сложного орнамента, словно тот выжгли на его груди: два неистовых грифона, черненый щит, инициалы Карла-Франца и атрибуты его рейкландских предков. — Можешь смотреть на нее сколько угодно. Она не изменится. Дверь открылась, и тот, кто сказал эти слова, предстал перед Шварцхельмом. Старый, сгорбившийся под тяжестью лет, одетый в простой бледно-серый халат, этот человек тем не менее по-прежнему держался с достоинством. По тому, как он вел себя, как бесстрашно смотрел на генерала, становилось понятно, кем он являлся раньше. — Мастер, — коротко поприветствовал его Шварцхельм. — Полагаю, ты хочешь войти? Защитник императора кивнул, как смущенный мальчишка. — У вас найдется минутка? — Конечно. Для тебя она всегда найдется. Входи и не обращай внимания на беспорядок. Я варил пиво, и в посудомоечной хмель по всему полу. Пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, Шварцхельм вошел в дом Генриха Ласса, и дверь за ним захлопнулась. Они обосновались в гостиной старого генерала — захламленной, полной сувениров, скопившихся за долгие годы службы. У погасшего очага дремали два волкодава. Когда Шварцхельм вошел, они даже ухом не повели. Псы, такие же старые, как и их хозяин, хорошо знали запах Людвига. Над затейливой каминной полкой, вырезанной из мрамора, висели ряды боевых наград — многие из них уже давно вышли из употребления и сменились более современными. Редкие знатоки распознали бы в одной из симпатичных безделушек Железный молот Виллифреда, но, без сомнения, многие бы поняли всю важность приказов о назначении Ласса, помещенных под стекло, чтобы не дать пергаменту осыпаться. Даже неграмотные узнали бы витиеватые инициалы императора и имперскую эмблему, отпечатанную поблекшими красными чернилами. Однако величайшая из всех наград на стене не висела — Шварцхельм заметил, что Ласс все еще носит ее сам. Он всегда отличался скромностью, но некоторые подарки бесценны, и у всякого солдата имеются свои слабости. Ласс, как и всегда, носил Звезду Зигмара, высочайшую из имперских военных наград, на груди, прямо над сердцем. С каждым вздохом железный символ кометы покачивался на ткани. — Аверланд, значит, — проговорил Ласс, глядя в пространство. Его седые волосы казались вовсе бесцветными, а пальцы, сплетенные на коленях, едва заметно подрагивали. Гордые черты, некогда внушавшие одновременно невероятный ужас и такой же невероятный восторг, с возрастом смягчились. Шварцхельму показалось, что кожа наставника выглядит более иссохшей, чем во время его прошлого визита. Когда же это было? Год назад? Или больше? Генерала то и дело отправляли на очередное сражение, и за каждую ночь, проведенную в собственной постели в Альтдорфе, он платил неделей военных походов. Он чувствовал себя растянутым и истощенным. Однажды что-нибудь сломается. Однажды он докажет, что недостоин врученного ему клинка. Однажды. — Полагаю, когда-то это должно было случиться. — Взгляд Ласса снова сфокусировался на собеседнике. Как бы он ни постарел, его ум по-прежнему оставался острым и мог оценить возможные исходы. — Я в этом ничего мудрого не вижу, — мрачно заявил Шварцхельм. С тех пор как он побывал на аудиенции у императора, его настроение оставляло желать лучшего. Почему-то от полученного задания холодок бежал по спине, но понять, что не так, у генерала не получалось. С очередным зверобыком он бы справился, даже, пожалуй, получил бы некоторое удовольствие от подобной схватки. Он создан для войны. Политика — удел более слабых. Ласс снисходительно улыбнулся. — Собираешься учить Карла-Франца управлять государством, Людвиг? — Старик ласково взглянул на ученика. — Ты ничуть не изменился — все такой же, каким был, когда впервые вышел ко мне на тренировочную площадку. Уже тогда я знал, что ты — нечто особенное, Но ты всегда сомневался в себе. И ты так и не избавился от этой черты. От своей единственной слабости. Кому-нибудь другому эти слова могли бы стоить дорого. Шварцхельм обладал устрашающей репутацией, и на поле боя он служил живым воплощением абсолютной твердости и железной решимости. Сомнения в этих качествах его характера граничили с ересью. Однако Лассу подобные заявления спокойно сходили с рук — как учитель, он имел на них право. Даже теперь он оставался наставником, а Шварцхельм — учеником. — Он уже не единожды отправлял меня на подобные задания, — пробормотал Людвиг, — и никогда еще я не испытывал ни грамма сомнений. А при мысли об этом поручении отчего-то желудок сводит. Аверланд всегда был… — … твоим домом, — закончил за него Ласс. — В твоих жилах течет кровь Сиггурда, мальчик мой, хотя ты, наверное, уже забыл об этом. Император не дурак, ему нужен кто-то, кто понимает менталитет твоей странной провинции. Вот почему он и раньше отправлял усмирять Лейтдорфа именно тебя и почему сейчас ты — единственный, кому можно поручить это дело. Шварцхельм слушал слова, однако не находил в них утешения. Да и искал ли он его? Утешение — для детей и женщин. А Шварцхельму требовалась мудрость, даже если воспринять ее нелегко. — И как бы поступили вы? Ласс хрипло и сухо рассмеялся. — Если бы я был достаточно молод, чтобы исполнять, свой долг? Я бы поехал. У тебя нет выбора. Просто будь осторожен. В твою честь только что провели целый победный парад. Мало кто удостаивается такой награды. И этот парад настроит против тебя многих — тех, кто отчаянно ждет подобного спектакля в свою честь, да все никак не дождется. Боги всегда сначала возносят тех, кого собираются низвергнуть. Могут найтись и такие, кто попытается использовать сложившуюся ситуацию, чтобы навредить тебе. — Пусть попробуют, — рыкнул Шварцхельм. — Я сказал — будь осторожен. Я не имел в виду — «подозревай каждую тень». Хитрость — не самая сильная твоя сторона, дружище. Ты можешь выбраться практически из любой передряги, когда нужно прорубать путь мечом, но человеку можно навредить и другими способами. Более тонкими. А в Альтдорфе достаточно желающих поносить Рехтшталь вместо тебя. Шварцхельм почувствовал, как его настроение снова портится. Ласс никогда не относился к числу говорящих приятные для уха вещи. Вот почему Генрих был величайшим наставником бойцов во всем Рейкланде, а до этого — одним из его величайших генералов. Вот почему он получил Звезду, и вот почему он до сих пор носил ее. Более мягкий человек ни за что не сумел бы усмирить юного Людвига с его неуемным пылом и мечтами о завоеваниях. Но даже Лассу пришлось несладко с таким учеником — тот, как норовистый аверландский жеребчик, долго сопротивлялся любому обучению. Долго — но не вечно. — Я сказал это не для того, чтобы тебя расстроить, — продолжил старик. — Чтобы избежать заговора, нужно сперва понять, что он есть. Мир меняется. И император это понимает. Возникают новые державы. Потому он проверяет всех своих слуг. Ты должен еще раз показать, чего стоишь, и выдержать этот экзамен. Шварцхельм молчал, обдумывая каждое слово наставника. — Ну и, конечно же, он прав насчет Аверланда. Если бы не война, нечто подобное случилось бы уже давно. С этим давно пора что-то делать. На нынешней нестабильной ситуации, конечно, нагреет руки парочка купцов — и благослови их Ранальд, — но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Шварцхельм повел плечами. Становилось ясно, что увильнуть от тягостной задачи не получится. И потому к мудрым советам Ласса стоит прислушаться. — В последний раз я был в Аверхейме очень давно, — проговорил Шварцхельм. — За двадцать лет многое изменилось. У Ферштолена, моего агента, имеются там некоторые связи, и он выполняет кое-какие мои поручения, однако я хотел бы услышать и ваше мнение. Каков расклад сил? Ласса этот вопрос заметно порадовал — без сомнения, после выхода в отставку наблюдение за политической ситуацией в провинциях служило приятной гимнастикой для его тонкого ума. — Рунный клык могут получить только два человека. Ференцу Альптрауму не хватит ни воли, ни поддержки, чтобы это сделать, — к вящему огорчению его решительной бабушки. Альптраумы скорее предпочли бы перетравить собственных детей, чем увидеть на месте курфюрста очередного Лейтдорфа, так что они сплотятся вокруг Гросслиха, претендующего на эту должность. И это даст ему крупный козырь. Гросслих пользуется народной поддержкой. Я слышал, что он красавец, к тому же холост, то есть — весьма подходящая кандидатура для политического брака. Это привлечет на его сторону и другие знатные семьи, по крайней мере те, где есть дочери нужного возраста. — Хайнц-Марк Гросслих, — протянул Шварцхельм, вспоминая имя выскочки, претендующего на роль курфюрста. Этот человек был не больно-то известен до того, как включился в борьбу, и откуда у него взялось золото, оставалось неясным. Его семья никогда не пользовалась особым влиянием. Так что всю свою репутацию он заработал сам. — Он и впрямь может стать курфюрстом? Ласс пожал плечами. — Это уж тебе решать. Простолюдины его любят. Он умеет найти к ним подход. В его жилах нет ни капли дворянской крови, но, может быть, так оно и должно быть. В конце концов, ты и сам не аристократ. Шварцхельм нахмурился. Он не нуждался в напоминаниях о своем происхождении. — А Лейтдорф? — Руфус? В его пользу работают традиции. Пускай его отец был сумасшедшим, но ему все же хватало проницательности и хитрости. И даже теперь многие остаются перед ним в долгу. И если бы Леопольд, его старший сын, не умер в Мидденхейме, до такого, возможно, и вовсе бы не дошло. Но Руфус — птица иного полета. Младшие сыновья обычно не считаются вероятными наследниками. Он провел юность в борделях и игорных домах, и по нему это заметно. Я его как-то встретил здесь, в Альтдорфе, и тогда он меня не впечатлил, но в то время еще правил его отец, к тому же Руфус, как говорят, за эти годы успел жениться. А женщина меняет мужчину так же, как и врученный меч. Империя — государство консервативное, поэтому в гонке за должность Лейтдорф остается фаворитом. Шварцхельм обдумал услышанное. Сказанное Лассом более-менее совпадало с тем, что поведал Ферштолен. Но тот назвал имя жены Руфуса — Натасья Хисс-Лейтдорф. Ее происхождение такое же мутное, как и у золота Гросслиха. И это стоит выяснить поподробнее. Многие вещи стоит выяснить подробнее. — А еще кто-то есть? Ласс покачал головой. — Пока за спиной Гросслиха стоят Альптраумы, других претендентов не будет. В борьбе участвуют только двое. Но все не так просто. За спинами одних всегда стоят другие. У гильдий по-прежнему хватает влияния, особенно у конезаводчиков. Некоторые предпочли бы обойтись вовсе без курфюрста, другие, наоборот, рьяно поддерживают того или иного из кандидатов. И остерегайся отцов города. Фон Тохфеля, штатгальтера, здесь, во дворце, знают — он пристрастился к власти, как любой, кому довелось ее попробовать. Так что он, скорее всего, в стороне не останется. Тохфель было еще одним именем, которое упоминал Ферштолен. Как и архивариус Ахендорфер. Власть имущих, с которыми приходилось сталкиваться, хватало в избытке. Шварцхельм тяжко вздохнул. — Такая борьба мне не по вкусу, — сознался он. — Тут вон слухи ходят, что в горах расплодились зеленокожие. Надеюсь, они явятся. Возможность проломить пару орочьих черепов слегка скрасит это нудное задание. Ласс укоризненно взгляд на ученика. — Осторожнее со своими желаниями. Мудрый человек не станет преумножать свои заботы. Император знает, что тебе под силу взять молот войны. Но для этого ему нужно увидеть, что ты способен действовать тонко. Докажи ему это, и тебе больше не придется беспокоиться насчет Хельборга. При упоминании Курта у Шварцхельма екнуло сердце. Неужели все настолько очевидно? — Почему вы о нем заговорили? — Да ладно, брось. Я ничуть не собираюсь оскорблять маршала. Вы вдвоем не даете Империи расползтись по швам. Но не пытайся отрицать ваше соперничество. Я уже тридцать лет за ним наблюдаю. Весь Альтдорф следит за вашей борьбой, и императора такой расклад вполне устраивает. Это поддерживает вас обоих в тонусе. И Хельборг должен быть совершеннейшим святым, чтобы хоть чуть-чуть не желать тебе провала. А он, судя по тому, что я о нем слышал, не святой. Шварцхельм нахмурился. Слишком уж близкими к истине оказались слова генерала. — Мне бы не помешали ваши советы в Аверхейме, — невольно проговорил Людвиг вслух. — Не глупи, — отрезал Ласс тем же тоном, которым в свое время отчитывал ученика за разгильдяйство. Шварцхельму даже показалось, что он снова стоит на тренировочной площадке, сжимая в натруженных руках тяжелый деревянный меч. — Я слишком стар. Я водил армии по всему Остермарку, когда ты еще материнскую грудь сосал. Теперь настало твое время, Людвиг. Никто не заслуживает уважения больше, чем ты. И если ты все сделаешь правильно, то обойдешь конкурентов. Навсегда. Больше я ничем тебе не могу помочь. Он смерил Шварцхельма до боли знакомым взглядом — отчасти суровым, отчасти по-отечески ласковым. — Это твоя судьба, мальчик мой. Не упусти ее, и полагающаяся тебе слава увеличится в разы. Шварцхельм слушал его речи, но они ничуть не приносили облегчения. Мрачный настрой, терзавший его после аудиенции у императора, нисколько не изменился. И Людвигу захотелось сменить тему, отвлечься от бесед о нем самом. — Вы советуете мне искать славы, — проговорил Шварцхельм. — А сами никогда ее не искали. Ласс изумленно воззрился на него, и Шварцхельм ощутил себя невежественным мужланом. Впрочем, в глубине души он таким и оставался — простым крестьянином из провинции. Сколько бы лет он ни провел в Альтдорфе, он так и не обзавелся такими же изящными манерами, как у Хельборга. — Ты, как всегда, прямолинеен, — откликнулся Ласс. — Ты и впрямь считаешь, что я когда-либо желал достичь такого же положения, как фон Тохфель? Или, Зигмар сохрани, Лейтдорфы? Есть множество способов добиться успеха в жизни. Возможно, ты поймешь это, когда станешь таким же старым, как я. Моя битва окончена. Мне дарована возможность уйти в отставку и дожить дни в покое. Чем бы ни окончился спор за место курфюрста, разве сможет Руфус Лейтдорф когда-либо познать такое удовольствие? Ласс взглянул на Шварцхельма с плохо скрываемой теплотой. — Теперь я радуюсь, глядя на достижения других, Людвиг. Я верю в тебя, даже если ты сам в себя не веришь. И пока ты не вернешься, я стану молиться за тебя. А когда все закончится, я с радостью дождусь твоего возвращения. Шварцхельм видел, что Ласс и впрямь ему доверяет — в глазах старого наставника плескалась абсолютная уверенность. Это было трогательно. Кто-нибудь другой на месте Людвига обязательно улыбнулся бы в ответ. — Я буду держать вас в курсе событий, — буркнул Шварцхельм и встал с кресла, собираясь уйти. — Но я боюсь, что принятие решения займет не один месяц. — Зная тебя — вряд ли, — ответил Ласс, оставшийся сидеть. — Но постарайся не слишком торопиться. Твои враги знают о твоей горячности и постараются использовать ее против тебя. Будь осторожен, Людвиг. Шварцхельм посмотрел на худощавого старика сверху вниз. Со стороны они вдвоем походили на карикатуру — Шварцхельм даже без доспеха напоминал несокрушимую гору, но именно Ласс выглядел более расслабленным и более властным. — Я буду осторожен, — проговорил Защитник императора и, развернувшись, пригнул голову, чтобы не задеть низкий потолок, и вышел из дома наставника. Глава пятая Питер Ферштолен лежал на кровати, закинув руки за голову. Утреннее солнце заглядывало сквозь узкие окна, раскрашивая простыни золотыми полосами. Рассвело совсем недавно, и улицы снаружи постепенно наполнялись шумом города, но здесь не было слышно привычных грубых криков стражи и ругани торговцев. Этот район считался не самым бедным, и совсем уж неотесанного отребья на его улицах не водилось. Неподалеку располагался Университет, и его шпили отчасти виднелись из окна. После долгого похода было приятно снова окунуться в роскошь. Питеру ее вечно не хватало. — Уже проснулся? Юлия вернулась к кровати. Длинные темные волосы женщины свободно ниспадали на плечи. На ней была одна из его рубашек, и Юлия выглядела в ней прекрасно. Абсолютно прекрасно. Когда она проходила мимо окна, лучи солнца обрисовали ее силуэт через тонкую ткань. — Только что. Присоединишься ко мне? Ферштолен дотянулся до стакана, где с прошлого вечера еще плескались остатки вина, и отхлебнул, дожидаясь, пока Юлия выскользнет из рубашки и уляжется рядом. Вино за ночь успело подкиснуть, но все еще годилось для питья. — Ты разговаривал во сне. Питер невольно забеспокоился. Это совсем непрофессионально. Однако тревога никак не отразилась на его мягком открытом лице — как и всегда. — В самом деле? Я клялся в вечной любви? — Да если бы. — Юлия вздохнула. — Я ничего не смогла разобрать, но ты выглядел обеспокоенным. Я даже собиралась тебя разбудить. Он высвободил руку и приобнял ее, изображая равнодушие. — Кампания выдалась долгой, — буднично проговорил Питер. — Немудрено забыть, как выглядят городские удовольствия. — Надеюсь, я тебе напомнила. — О да. Юлия, конечно, была шлюхой — но шлюхой очень хорошей. Ферштолен всегда отличался непревзойденным вкусом во всем, и женщин это тоже касалось. Юлия отличалась прекрасным образованием, хорошими связями и умела держать язык за зубами. Все эти черты были для него важны. Конечно, она наверняка знала о Питере больше, чем могло показаться со стороны, и порой он гадал, какие еще клиенты к ней заходят. Генералы, герцоги, магистры, может быть, парочка князей. Но он никогда не спрашивал — да она бы и не созналась. — Ты скоро опять уедешь? — спросила Юлия, уютно устроившись на его плече. — Откуда ты вечно про все узнаёшь? — Шварцхельм отправляется в Аверланд, об этом все знают. А куда он — туда и ты. Ферштолен печально улыбнулся. Это и в самом деле так. — Через несколько дней. Император приказал решить вопрос о престолонаследии. Шварцхельму поручено рассмотреть претензии обоих кандидатов. — Какой простой способ обзавестись врагами. — Ты, как всегда, проницательна, моя дорогая. — Спасибо. Ферштолену не требовалось спрашивать, откуда у Юлии такая информация, — это неделикатно. Но она права. Многих аверландцев вполне устраивала жизнь без курфюрста. Пока в Аверхейме не нашлось инкумбентов [1] , местные конезаводчики и скотоводы могли заниматься своим делом, не беспокоясь о запутанной системе имперских налогов. Аверланд лежал далеко от линии фронта, поэтому военные нужды его тоже не особенно касались. На юге жилось славно, и аверландцы вовсю этим пользовались. — У тебя есть мысли о том, чем это все закончится? — спросила Юлия. — Хочешь, чтобы я предугадал исход еще до того, как мы туда приедем? Ты что же, нисколько не уважаешь имперские законы? — «Имперские законы»… — передразнила женщина. — Если бы они тебя настолько заботили, ты бы не приходил сюда. — Тоже верно, — признал Питер. — Однако, нет, я понятия не имею, как все обернется. На мой взгляд, Гросслих и наследник Лейтдорфа — совершенно равные противники. И, отвечая на твой следующий вопрос, — нам не приказали выбрать кого-то одного. Соревнование будет честным. Шварцхельм лишь ускорит принятие решения. — Ну, раз ты так говоришь… — Я так говорю, да. Сказав это, Ферштолен и сам понял, насколько необычная складывается ситуация. Раньше на всяком нормальном задании для Питера находилось несколько тайных задач — то тут запустить ложный слух, то там подсунуть небольшую взятку. Иногда требовались более решительные меры, и тогда Ферштолен пускал в ход яды. Уж в своем ремесле он разбирался — вот почему Шварцхельм ему доверял. Да и не только поэтому — хватало и других причин. Но сейчас все пошло иначе. Роль Питера ограничивалась только сбором сведений, и больше ничем. И уже одно только это его беспокоило. Наверное, из-за этого он и начал разговаривать во сне. — Ты отправишься с ним один? — О нет, там будет целая семья. Шварцхельм предпочитает окружать себя проверенными людьми, вот и подбирает нас, сирых и убогих, — уж это он умеет. — «Семья». Оригинально. — Это помогает нам избегать неприятностей. — Значит, там будешь ты, Грюнвальд и Группен? Ферштолен с подозрением взглянул на Юлию. Даже она, всегда хорошо осведомленная, в этот раз узнала слишком много. — Ты действительно не расслышала, что я там бормотал во сне? — Ой, перестань, — повела плечом женщина. — О его лейтенантах всем известно. — Если бы я не знал, что ты хранишь мои секреты, как сама Верена, то уже начал бы беспокоиться. Ты же можешь уничтожить всю мою репутацию. — И лишиться своего лучшего клиента? — откликнулась Юлия. — И я сейчас говорю не о деньгах. Ты красивый мужчина, Питер, и мне будет не хватать этих особенных встреч. Ферштолен рассмеялся. — Да уж ты-то не пропадешь, — ответил он. — Однако, возвращаясь к твоему вопросу, — Леонидас в Аверхейм не поедет, его орден призывают на войну. Приказ пришел сверху. С самого верха. А вот Андреас отправится с нами. И еще один человек, новичок. Блох. Он мне нравится. Он опасен — но в самом лучшем смысле этого слова. Мне кажется, Шварцхельму он в чем-то напоминает его самого. — Вы все в чем-то напоминаете ему его самого. — Грюнвальд — может быть. Но не я. Вот почему он мне доверяет. Я для него — как Моррслиб для Маннслиб. Услышав такое сравнение, Юлия рассмеялась, и Ферштолен полюбовался тем, как вздымается на ее груди покрывало. — Я буду скучать по тебе, Питер, — честно призналась она. — О чем ты говоришь? Я же вернусь. Я не могу расставаться с тобой надолго. — Перестань дразниться. Я говорю серьезно. Староват ты уже — по шлюхам бегать. Тебе нужна жена. И как только она появится, я больше тебя не увижу. Я не сомневаюсь в этом. Это ваше проклятое чувство чести… Ферштолен мигом растерял всякое веселье. Что он мог ответить Юлии на это? Возможно, стоило дать ей правду — самую дорогую и самую неосязаемую из всех наград. Но существовало множество способов рассказать всю историю так, чтобы избавить ее от излишней горечи. Тогда на чем стоило оборвать ее — на том, что Питер уже был однажды женат? Или на том, что Леонора умерла? Или на том, как именно она умерла в лапах чудовищ? Или на том, что он любил ее так сильно, так глубоко и отчаянно, что в его жизни больше никогда не будет другой женщины, пускай даже ему явится во плоти сама благословленная Верена и начнет умолять, чтобы Питер отвел ее к алтарю? Зов плоти — одно дело. В конце концов, Ферштолен — такой же мужчина, как и все прочие. Но его душа принадлежала другой — и будет принадлежать ей вечно. Так что, можно сказать, он навеки утратил всякий интерес к браку. — Не полагайся на честь слишком сильно, — ответил он бесцветным тоном. — Такой путь ни к чему хорошему не приведет. Юлия, прекрасно разбирающаяся в своем ремесле, поняла, что задела его за живое. — Ты такой серьезный, — прошептала она, искусно-ласково проводя пальцем по его щеке. — Я могу это исправить. Как скоро ты уедешь? Ферштолен повернулся на бок, глядя ей в глаза. Он не любил вспоминать о прошлом и не гнушался никакими способами забыть о нем. А Юлия безусловно помогала ему забыть. — Еще не скоро. — Это очень хорошо, — мурлыкнула женщина и привлекла его к себе. Маркус Блох удобно развалился на деревянной скамье, чувствуя себя как нельзя лучше. В его брюхе плескалось немалое количество пива — столько, что, казалось, вот-вот из ушей полезет. Альтдорфская моча, конечно, не чета тому, что наливали в его родном захолустье, но свое дело она делала. Перед глазами все плавает, живот наполнен, а голова отяжелела. Потрясающее чувство. А еще приятнее было то, что жалованье капитан пропил в компании лучших друзей. Впрочем, если честно, его лучшими друзьями они стали всего несколько часов назад. Кто-нибудь другой удивился бы, как человек, вошедший в таверну с туго набитым шиллингами кошельком, умудрился так быстро обзавестись близкими друзьями. Обладай Маркус большим цинизмом, он бы списал это все на щедрое угощение, которым охотно потчевал собутыльников. Однако это выглядело бы грубо. Просто эти люди оказались самыми лучшими на свете. Его любимой породой. Солью земли. Блох лениво обвел взглядом зал таверны. Он даже не мог вспомнить, как она называется. Вроде бы «Чайка» — хотя странно, от Альтдорфа-то сотни миль от моря. В пивном зале хватало народу, и едкие клубы дыма из трубок висели густым облаком. Да и пахло тут успокаивающе-знакомо: пивом, соломой, потом и мочой. Основную массу посетителей составляли люди, но в темных углах попадались и гномы. Альтдорф был местом, свободным от предрассудков, поэтому никто не удивлялся их присутствию. Гномы пили из массивных железных кружек, изрезанных рунами, а люди по-простому хлебали из грубых оловянных чашек. Маркусу подумалось, что здесь гномам стоило отдать должное — они знали толк в пиве и умели пить достойно. За все многие и счастливые годы, проведенные в тавернах Империи, капитан ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из гномов валялся пьяным под столом. Он и сам пытался потягаться с ними. Дважды. И оба раза это кончилось печально — первый стоил Блоху репутации, а второй — кошелька. Но все же он не жалел об этом. Однажды он тоже так сможет — главное, практиковаться побольше. С такими мыслями он допил последние капли из кружки. На дне скопились невкусные осадки, но их требовалось выпить, если рассчитываешь на добавку. Правила заведения — и, надо сказать, чертовски верные. — Ренар! — рявкнул Блох, когда остатки пива стекли в желудок. — Давай-ка еще по одной! Его товарищ-бретоннец, с таким же пивным брюхом и такой же потный, как и остальные собутыльники, ухмыльнулся. Этот человек отлично продержался весь вечер и, похоже, только обрадовался возможности пропустить еще кружечку. В отличие от большинства своих изнеженных соотечественников, Ренар умел пить как нормальный мужик. Вот это Блоху в нем всегда нравилось. С тех самых пор как они впервые встретились — час назад. — Ты и еще одну осилишь, Блох, я в этом не сомневаюсь, — проговорил бретоннец, улыбаясь, и Маркус улыбнулся в ответ. Его благодушие не знало границ. — Расскажи нам еще какую-нибудь историю. Они у тебя забавные. Блох оглядел сидящих за столом. Все они смотрели на него: и Хлодвиг, странствующий коробейник из Богенхафена, — он выглядел нервным и болезненным и за весь вечер ни разу ни выпил; и Валланд — этот был получше, могучий, как великан, но щедрый и ценящий соленые шутки, правда, сейчас уже задремавший; и Холдерлин, помощник каменщика, и полурослик Скользкий Палец, и Бруно, здоровяк-наемник. Отличные ребята. Такие, каких Маркус любил. И ему даже очень захотелось сказать им, что он их любит. — Ну, ладно, — пробормотал он заплетающимся языком, одобрительно глядя, как разносчица ставит на стол очередную кружку. Девчонка отличалась аппетитными формами, но двигалась слишком быстро, чтобы Блох успел ухватиться за что-нибудь. Во всяком случае, разглядеть ее толком ему никак не удавалось. — Самую лучшую историю я приберег напоследок. Она вам понравится. Он от души приложился к кружке. Воистину моча. Остальные собутыльники не отрывали от капитана глаз. — Так вот, я вам рассказывал про поход на Тургиц, где я одолел зверобыка, — продолжил Маркус, вытирая рот. — Но это еще не самое интересное. После того как я вытащил алебарду и оттер ее как следует, я заметил, что генерал попал в беду. Ей-же-ей, парни, — генерал всей долбаной армии! Блох с удовлетворением отметил, как жадно товарищи ловят каждое его слово. Замечательные все-таки ребята. — Кто-нибудь другой бы в этот момент о самом себе переживал — в конце концов, я только что убил бычару и устал как собака. Но нет, подумал я. Генерал, чтоб его, хороший человек. Лучший из всех. Вот прямо как вы, парни. Поэтому я вытащил меч и бросился на помощь. Я тогда порядочно рассвирепел, а должен вам сказать, когда я злюсь — у меня на пути лучше не вставать. Возможно, Маркусу просто показалось, но Ренар как будто переглянулся в этот момент с Хлодвигом. Чего это они? Впрочем, неважно. Маркус уже окончательно вошел в раж. — Так вот, как я и сказал, я бросился на помощь. А когда я злюсь — у меня на пути лучше не вставать, это я тоже уже говорил. Раз-два — и он сдох. Я его прирезал. Прямо в брюхо мечом ткнул. Не генерала, конечно. Он — хороший человек, лучший из людей. А я убил гора. Здоровенного, мать его, гора, который устроил ему некоторые неприятности. А потом, когда все закончилось, он ко мне обернулся — генерал в смысле — и такой: «Блох, это была лучшая схватка, которую мне доводилось видеть за пятьдесят лет службы в войсках императора. Бросай своих рейкландских алебардщиков и давай, присоединяйся к моей свите». Ну я и присоединился. Вот почему я и вернулся в Альтдорф. Я вам говорил, что я капитан алебардщиков? Держите карман шире, братишки, — я теперь под генералом хожу, а он — хороший человек, правда. Вот, опять. Ренар точно что-то замышлял. А Хлодвиг, как обычно, нервничал. А вот Холдерлин прислушивался к каждому слову, как и Бруно. — А который генерал-то? — спросил Скользкий Палец, недоверчиво прищурившись. Бесы бы побрали этих полукровок. Вот сейчас Маркусу пришлось сложно — он понимал, что лишних имен лучше не называть. Феррен ему то же самое сказал. Но история явно не возымела желаемого успеха. Хлодвиг как будто скучал. Требовалось что-нибудь эдакое, чтобы их всех впечатлить. Блох от души приложился к кружке. — Вы мне все равно не поверите, ребята, — откликнулся он, вытирая «усы». — Но все так и было. Я вам могу пресвятой матерью Зигмара поклясться — мне незачем вас обманывать. Он подался вперед, упиваясь всеобщим вниманием, ради которого и начал говорить. У Холдерлина округлились глаза, и даже Валланд проснулся. — Он известнейший генерал во всей Империи, — сообщил Блох, понизив голос. — Правая рука Карла-Франца. С этими словами он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, готовый выслушать изумленные вздохи. — Хельборг! — выпалил Холдерлин, и Блох чуть не пролил остатки пива. — Да чтоб тебя! — рявкнул он, позабыв обо всякой секретности. — Да я не про этого напыщенного красавца! Это был Шварцхельм. Ну, вы знаете — который Защитник. В зале повисла тишина, и Маркусу стало неуютно. Чего они все так резко замолчали? — Не стоит так говорить про маршала Хельборга, — негромко заметил Валланд. Его сонная физиономия выглядела кислой, и Блоха это разозлило. Да что эти мужланы знали о Хельборге? Они же идиоты по большей части. Он даже не помнил, чем они ему так понравились. — В самом деле? — спросил Блох, и в его голосе зазвучала угроза. — Это почему же? Холдерлин кивнул, соглашаясь с Валландом. — Потому что он — герой Империи, вот почему. — Его тонкий голос раздражал, и Блох почувствовал, как в нем закипает ярость. — Да он большой шишке в подметке не годится. Боги, да вы бы видели, как тот Быка Рока одолел! Он в тот момент казался настоящим Зигмаром! — А я думал, что это ты одолел быка, — робко заметил Хлодвиг. Блох разозлился еще сильнее. Его окружали сплошные отбросы. Истинные отбросы. — Ну да, мы вдвоем его одолели, ага? А потом еще пробивались обратно через толпы проклятых зверей. А ваш красавчик Хельборг чем в этот момент занимался? По всему Драквальду бегал, заблудившись! Он и вполовину не так хорош, как Шварцхельм, и я вызову на бой любого, кто посмеет утверждать обратное! При слове «бой» настроение за столом резко поменялось. Скользкий Палец и Холдерлин быстро допили остатки пива и по-тихому улизнули. Бруно тоже приготовился удрать, а вот Валланд остался. Лицо его вытянулось сильнее и теперь действительно выглядело угрюмым. Ренар и Хлодвиг остались сидеть, ограничиваясь ролью наблюдателей. — Ты ничего не знаешь о Хельборге, — прорычал Валланд, и Блох заметил, как он потянулся к поясу. Дело принимало дурной оборот. — Да уж побольше твоего, толстяк. Валланд встал. В его руке сверкнул нож, а пухлые щеки налились румянцем. — А вот за «толстяка» ответишь, — заявил он. Блох почувствовал, как кровь застучала в его висках. Оружия у него не было, но ему и без того хватило бы сил справиться с пьяной деревенщиной вроде Валланда. Капитан тоже встал на ноги, отпихивая скамейку, — и вся таверна тут же заходила ходуном, пришлось неловко опереться о стол. Пиво все-таки оказалось крепким. Даже покрепче, наверное, чем Блоху показалось сначала. — Господа, — вмешался Ренар, спешно подскакивая со стула, — вы же не станете портить такой прекрасный вечер. Мы все здесь друзья. Он сунул в руку Валланда нечто блестящее и что-то прошептал ему на ухо. Толстяк, заворчав, ушел, по дороге оглядываясь на Блоха. Маркус ни за что бы не признался в этом вслух, но в глубине души он почувствовал облегчение. Он не так уж хорошо держался на ногах. Вся таверна неприятно шаталась — надо бы сказать хозяевам, чтобы они ее починили. Ренар шагнул поближе, поддерживая капитана. Хлодвиг неожиданно оказался рядом, подхватывая его под вторую руку. Блох отчаянно заморгал, пытаясь отогнать мутную дымку, висевшую перед глазами. — Еще по кружечке? — весело спросил он. — Полагаю, тебе уже хватит, — откликнулся Хлодвиг без тени улыбки. Блох почувствовал, как его аккуратно ведут к выходу из таверны. Жаль. Вечер-то еще только начинался. — И куда мы теперь пойдем, парни? — спросил Блох, отметив, что перед глазами у него до сих пор плывет, хотя они втроем уже вышли из таверны и поковыляли в соседний переулок. Ренар снова улыбнулся, но ничего не сказал. Он постоянно улыбался. Блоху это не нравилось. Нельзя доверять человеку, который слишком много улыбается. Вот Шварцхельм, Зигмар его сохрани, никогда не улыбался — это была еще одна из его многочисленных хороших черт. — А я вам не рассказывал, как Грюнвальда спас, а? — спросил Блох, надеясь, что очередная история поможет восстановить добродушный настрой. — Он таким тюфяком оказался, представляете. Сдал свои позиции, и пришлось ему удирать от зверей прямо ко мне. Он будет моим начальником, к большому сожалению, но это ему не поможет. Что он будет делать, если я откажусь выполнять приказ? Я же ему жизнь спас! Весьма неплохо я устроился, правда же? Парни? Те не ответили. — Парни? — Можешь уже прекратить болтать, — проговорил Хлодвиг, окончательно сбросивший маску благовоспитанности. Блох огляделся по сторонам. Вокруг царила темнота. Куда они его отвели? Похоже, в проулок какой-то. Тихий. Слишком тихий. Проклятие. — Перестаньте, — бросил Блох настолько уверенно, насколько получилось. — Я и не с такими, как вы, справлялся. И если вы сейчас отвалите, то мы просто… В этот момент его горло обжег холод металла. Лезвие ножа прижалось покрепче, и капитан почувствовал, как по шее за воротник стекает капля крови. — Мы уже достаточно про это наслушались, — послышался за плечом голос Ренара. Лицо бретоннца находилось близко, и Блох ощутил, как изо рта у него пахнет сыром. Но не пивом. Маркус тут что, единственный пил? — Ты забавный парень, и будет жаль, если ты больше не сможешь рассказывать свои истории. Так что просто отдай нам эти свои блестящие шиллинги, которыми так легко разбрасываешься. Мы знаем, что у тебя их много. Защитник императора щедро платит. Блох рефлекторно сжал кулаки. Как же выбраться из этой передряги? Он несколько секунд взвешивал имеющиеся шансы. У Хлодвига тоже имелся нож, и ему явно не терпелось пустить его в ход. И дружелюбием своего товарища он не отличался. Нож прижался к шее еще крепче, и лезвие рассекло кожу сильнее. Блох даже сквозь пьяный угар ощутил боль. Не было у него никаких шансов. — Просто зарежь его, Ренар, — бросил Хлодвиг, которому не терпелось уйти. — Ладно, ладно! — Блох торопливо пошарил по карманам. Кошелек с наградой от Шварцхельма оказался на месте, и даже практически полный. Блох вытащил кошелек и бросил на землю, и Хлодвиг тут же подобрал его. — Все на месте? — спросил Ренар, по-прежнему прижимая нож к горлу Маркуса. Из теней донесся хриплый смешок. — О да. Этого надолго хватит. Очень надолго. Ренар посильнее нажал на нож, углубляя рану. — Везучий ты парень, — заявил он Блоху. — Деньги всегда поднимают мне настроение. А в хорошем настроении я не убиваю. Но если ты не солгал насчет того, к кому перешел под начало, то советую побыстрее набраться ума. Ты не настолько впечатляющ, как тебе кажется. Лезвие исчезло. Блох развернулся, намереваясь поймать Ренара, но от резкого движения у него тут же отчаянно закружилась голова и перед глазами поплыло. Он качнулся вперед, пытаясь дотянуться хотя бы до одного из грабителей, — и слишком поздно заметил кулак. Тот с хрустом врезался ему в переносицу. Голова налилась свинцом, в глазах окончательно потемнело. Из глубины узкого проулка эхом донесся смех Хлодвига. Блох еще раз попытался встать, чувствуя во рту металлический привкус крови, но не сумел и рухнул, окончательно потеряв сознание. Просторный коридор имперского дворца опустел — даже стражники, сопровождавшие Грюнвальда на шесть этажей вниз от Южных ворот, ушли. Когда смолкло эхо их шагов, тени по углам начали казаться гуще, и Грюнвальду стало еще больше не по себе. Все вокруг напоминало о величайших сражениях прошлого. Над дверью, перед которой стоял Андреас, тянулся массивный фриз, изображавший освобождение Прааги. Художник основательно постарался, ваяя орды демонов, и это зрелище никак не способствовало поднятию настроения. Отчасти Грюнвальд и сам не понимал, почему так нервничает. Он не один год прослужил под началом большой шишки, и они вполне сблизились — насколько в принципе можно сблизиться со Шварцхельмом. Андреас бесчисленное количество раз показывал, чего стоит в бою. Они оба вышли из простых солдат, оба поднялись наверх с самых низов. Однако до сих пор Грюнвальд ни разу не допускал таких провалов, как при Тургице. Раньше он никогда не поворачивался к врагу спиной и всегда находил способ выкрутиться. Возможно, от этого возникали завышенные ожидания. Затягивать смысла не было — Грюнвальда вызвали, а большая шишка ценила пунктуальность. Выждав еще пару мгновений, Андреас сглотнул и постучался. Каждый удар гулким эхом отражался где-то под сводами потолка. — Войдите. — Голос Шварцхельма ни с кем нельзя было спутать. Гнева в этом голосе не чувствовалось, однако загадывать не стоило — генерал вызвал Грюнвальда в первый раз с того дня, как тот оплошал при Тургице. Андреас толкнул дверь и вошел. Шварцхельм сидел за большим столом, заваленным пергаментными картами и заявками на закупку припасов. Многочисленные схемы висели и на стенах, охватывая все имперские провинции, а некоторые выходили далеко за края. Одна из этих схем — явно древний лист вощеного пергамента с изображением чего-то похожего на большой и круглый остров — висела на дальнем архитраве. Один Зигмар знал, где на самом деле находился этот остров. — Садись, — велел Шварцхельм. Грюнвальд присел на низкий стул у противоположного края стола. Кажется, настроение Защитника по-прежнему оставляло желать лучшего. По крайней мере, так казалось по его лицу — на нем словно прибавилось морщин, а под глазами залегли глубокие тени. Роскошная борода, обычно служившая поводом для гордости, нуждалась в расческе. Генерал выглядел так, словно давно не спал. Грюнвальд, наученный горьким опытом, не стал спрашивать, зачем его позвали, и молча сидел, дожидаясь, пока к нему обратятся. — Ты отправишься завтра вместе с отрядом моей личной армии, — сообщил Шварцхельм наконец и, отложив в сторону схему, которую столь внимательно изучал, поднял глаза на Грюнвальда. — Да, мой сеньор. — Грюнвальд почувствовал облегчение. Он до последнего не знал, возьмут его на задание в Аверланд или нет. — С востока поступили новые донесения о набегах зеленокожих, — продолжил генерал. — Сначала из Гренцштадта. Позже их видели дна подходах к Хайдеку. Их становится слишком много. Аверланд разленился без курфюрста. И нам, возможно, придется делать за них всю работу. — Я понимаю. — Грюнвальд знал, что стоит на кону. Вторжение следовало остановить до того, как орки доберутся до Аверхейма, чтобы ничто не помешало выборным процессам. Только это имело значение. — А у аверландцев есть собственные войска? Шварцхельм пренебрежительно фыркнул. — Полно. Но обе стороны станут их придерживать на случай, если выборы примут дурной оборот. Я уже отправил запросы — посмотрим, чего нам удастся добиться с их помощью. — Генерал покачал головой. — Аверландцы — мои соотечественники, и, по идее, я должен их понимать. Однако зеленокожие уже им практически в двери стучатся, а они… Он с отвращением умолк, затем добавил: — Похоже, они уже забыли про Железную Челюсть. Грюнвальд украдкой взглянул на карты, разложенные на столе, сплошь исчерканные пометками Шварцхельма. Линии снабжения, возможные маршруты атаки, перевалочные пункты — генерал предусмотрел все. Неудивительно — он всегда наносил на карты все варианты. Грюнвальду придется изучить их позже повнимательнее. — Возьмешь с собой Маркуса Блоха, — сообщил Шварцхельм. — Он поступает под твое начало. Грюнвальд едва заметно нахмурился, но тут же взял себя в руки. — Блох? Тот алебардщик? — Ты что-то имеешь против? — Нет, мой сеньор. Разве что… он раньше с нами не работал. На лице Шварцхельма не дрогнул ни один мускул. Хотя обычно генерал не терпел, когда кто-то сомневался в его решениях. — Он уже показал, на что способен. Или ты забыл, кто прикрывал твой отход? Несмотря на годы тренировок, Грюнвальд все равно почувствовал, как у него горят уши. Стыд за провал по-прежнему тяготил его. — Я помню, — пробормотал он. — И должен сказать… то есть попросить прощения. Мы сдали кряж. Шварцхельм не стал утешать его. Но и осуждать еще сильнее не стал. Лицо генерала оставалось непроницаемым. — Ты сделал все что мог, — проговорил он. — И мы выиграли бой. Но, возможно, нам не помешает приток свежей крови. Новые способы работы. Учиться никогда не поздно. Упрек прозвучал, пусть и не впрямую: Грюнвальду стоило найти способ продержаться дольше. — Да, мой сеньор, — кивнул Андреас, изо всех сил стараясь не выдать свою обиду. Никто не знал, как тяжко им пришлось на гряде, — только он сам и Акерманн. А теперь его помощник погиб, и на смену ему пришел капитан алебардщиков, которого Грюнвальд едва знал. — Я подготовил комиссионные документы, — продолжил Шварцхельм, оборачиваясь к стопкам бумаг, — здесь деньги на то, чтобы заплатить людям, и ордера на поставки для агентов в Аверхейме. Когда доберетесь туда, обязательно сообщи мне. Я приеду всего на несколько дней позже. Есть вопросы, требующие решения, — а мне бы не хотелось по приезде оказаться посреди толпы зеленокожих. Я могу доверить тебе разобраться с этим? Грюнвальд почувствовал, как искра обиды в его душе разгорается в полноценный костер. Почему генерал его об этом спрашивает? Разве Андреас хоть раз подводил его, не считая Тургица? — Можете на меня положиться, мой сеньор. — Хотелось бы надеяться, — кивнул Шварцхельм. — А теперь иди сюда и взгляни на эти планы маневров. Грюнвальд встал, чтобы подробнее изучить разложенные карты. Он уже заранее думал о грядущей кампании. Это был его шанс оправдаться в глазах командира — единственный шанс. Дождавшись, когда Андреас встанет рядом, Шварцхельм начал излагать приказы и рекомендации. Грюнвальд молча и со всем тщанием запоминал каждое слово. Больше он не подведет. Прошел целый день, но голова у Блоха по-прежнему болела. Он неловко устроился в седле, наблюдая, как собирается армия Шварцхельма, и щурился от тусклого света утреннего солнца, поднимающегося над плацем. Всю площадку вокруг занимали строящиеся полки. Маркусу удалось как следует прикрыть рану на шее, а вот синяк, темневший под глазом, замаскировать было нечем, и каждый раз, когда капитан проезжал мимо шеренги солдат, он слышал приглушенные смешки. В спину ему и вовсе смеялись в полный голос. Блох мог их понять — будь он рядовым алебардщиком, он бы тоже смеялся. Так что пусть уж насмешничают — лишь бы думали, что он заработал этот фингал в честной драке. Повозившись в седле, тщетно пытаясь устроиться поудобнее, Маркус оглядел плац — тот, лежавший в нескольких милях к югу от города, заполнился людьми под завязку. Войско Шварцхельма, Четвертая рейкландская армия снова собралась в полном составе, готовая к долгому переходу на юг. Все эти солдаты побывали в Тургице, но, глядя на них сейчас, об этом вряд ли бы кто-то догадался: несколько недель отдыха, изрядное количество пива и набитый медью кошелек помогли восстановить большую часть сил перед следующим боем. А поредевшие шеренги быстро пополнились новыми рекрутами — тех, кто хотел сражаться под началом Шварцхельма, всегда хватало в избытке. Солдаты доверяли ему — чего нельзя сказать о некоторых других имперских командирах. Возможно, генерала не любили, но его репутация говорила сама за себя. Лучше уж служить под началом мрачного ублюдка, не умеющего улыбаться, чем у взбалмошного аристократа, который сбежит при первых признаках опасности. Основную часть армии составляли алебардщики, такие же, как он сам. Целых четыре тысячи. Они разбивались на отряды, занимая построение, и прямо на глазах у Блоха сержанты вносили последние поправки в состав подразделений, устраивая нагоняй каждому, у кого обнаруживались недостатки в снаряжении или мундир не того цвета. Все солдаты носили рейкландскую бело-коричневую форму и были чисто умыты и выбриты. Несколько лет назад Блох и сам входил в их число. Он быстро выслужился, и его это ничуть не смущало. Он был прирожденным бойцом, и все кругом это понимали. Они уже неплохо слушались его приказов, и если он перестанет искать приключений по тавернам, то проблем и вовсе не возникнет. Блох оглядел остальные подразделения. Артиллерии тут почти не наблюдалось — несколько мелкокалиберных орудий и одна пушка среднего калибра. С тех пор как на севере началась война, спрос на большие пушки вырос. И если даже Шварцхельм не смог прислать больше орудий, то это уже само по себе говорило о многом. А еще здесь не было ни рыцарей, ни рейтаров — только пехота, предназначенная для сдерживания противника, несколько рот аркебузиров, обеспечивавших огневую поддержку, и лучники. Уже хорошо, пусть их было и не так много, как Блоху бы хотелось. Ему уже доводилось сталкиваться с орками раньше. Те были серьезными противниками, и Маркус не отказался бы от более прочной брони. — Нравится зрелище? — послышался знакомый голос, и Блох, оглянувшись, увидел подошедшего Грюнвальда. Тот выглядел отдохнувшим. Маркус невольно отметил добротную одежду и хорошо сидящие кожаный колет и кольчугу. Андреас смотрелся как настоящий командир, и Блох подозревал, что по сравнению с ним выглядит довольно жалко. На пиво и мясо уж точно не стоит так налегать — а то он начал поправляться. — Они отлично выглядят, герр, — откликнулся Блох, стараясь отогнать дурные предчувствия. — Согласен. Еще остались какие-то подразделения, не доложившие о готовности? — Нет. Все сержанты предоставили отчеты. Грюнвальд удовлетворенно кивнул. — Тогда можете отдавать приказ выдвигаться, герр Блох. Они здесь уже достаточно долго промаялись. Нас ждет Аверхейм. — Так точно, герр. Блох отдал команду дожидающемуся вестовому, и тот бросился к сигнальщикам. Спустя несколько мгновений по всему плацу запели трубы. Подняв алебарды, солдаты заняли места в строю, взметнулись штандарты подразделений, забившиеся на ветру, и полки быстро и четко покинули плац, направляясь вперед по дороге. Грюнвальд и Блох поехали в авангард, где дожидались остальные командиры, также верхом. На мгновение Маркусу показалось, что ему не место среди них и стоит вернуться обратно в строй, к ротным капитанам. Но он отогнал эту мысль подальше. Шварцхельм сам его выбрал, и этого уже достаточно. Когда по их души явятся зеленокожие, тогда Блох и покажет, на что способен. В конце концов, в Тургице он держался куда лучше того же Грюнвальда. Это уже тянуло на доказательство. Маркус подстегнул лошадь, присоединяясь к командирам, занимающим места в авангарде. Время размышлений, сомнений и пропитого жалования закончилось. Они снова отправились в путь, в очередной военный поход. А Блох любил походы. — Давай еще по стаканчику? — предложил Ферштолен. — Вино хорошее. Оразмо Брехт с радостью согласился. Его щеки в сиянии свечей выглядели пунцовыми. Бутылка была последней из запасов, которыми Ферштолен разжился в подвалах еретика Алессандро Реванче. Питер расставался с ней с большим сожалением, но подобные траты требовались для дела. Изысканные напитки с хорошей выдержкой неплохо развязывали осторожные языки, Ферштолену даже не потребовалось досыпать в стакан порошок правды. Это тоже радовало, потому что запасы порошка также подходили к концу. Ферштолен налил себе того же напитка в меньший из стаканов и поудобнее устроился в кресле. Они с Брехтом ужинали в небольшой, но элегантной квартире Ферштолена, в столовой, обставленной по последней моде. Пять восковых свечей горели в серебряных канделябрах, а еду подавали не в металлической посуде, а в фарфоровой — подобные вещи встречались редко, разве что в самых богатых домах. Ферштолен особым богатством не отличался, однако умел заводить знакомства с нужными людьми. Его сервиз прибыл вместе с прочим катайским барахлом через дюжину промежуточных посредников и перекупщиков. Отследить по бумагам, каким именно путем его ввезли, вряд ли бы получилось, но это не имело значения. У Ферштолена имелись контакты среди работников гаваней. У него везде имелись контакты. Такие, как Оразмо Брехт. — Моя жена тебе точно не скажет спасибо за то, что ты меня так откармливаешь, — заявил Брехт, вытирая салфеткой один из многочисленных подбородков. — Если я еще разок тут поужинаю, на этом мой брак, пожалуй, и закончится. Ферштолен улыбнулся. Оразмо любил поесть. Он съедал порции в два раза больше хозяйских и даже не замечал этого. Но это не имело значения — нехватку застольных манер Брехт компенсировал политической осведомленностью, а сейчас он как раз вернулся из Аверхейма, после того как два года проработал там на картель закупщиков. Очень вовремя. — Надеюсь, что нет, — ответил Питер. — Мне будет не хватать наших дружеских бесед. Я огорчусь, если ты уедешь в Аверланд насовсем. Брехт рыгнул и покачал головой. — Не переживай. Я туда больше не поеду. Никогда. — Серьезно? — Абсолютно серьезно. В Аверхейме шибко уж гнусно пахнет. Здесь мне больше нравится. В Альтдорфе тоже грязи хватает, но, по крайней мере, это простая грязь. И еда тут лучше. Ферштолен задумчиво повертел в руках вилку. Про Аверхейм еще никто не сказал доброго слова. Странно. Этот город слыл одним из самых цивилизованных мест Империи. — Ты не первый, кто мне про это говорит, — заметил Питер. — Я и сам подумывал туда съездить в ближайшее время. И мне интересно узнать, что же с Аверхеймом не так. Брехт ответил не сразу, ухватив еще одну утиную ножку. — Честно говоря, я даже не смогу тебе толком объяснить, — сознался он, тщательно пережевывая мясо. — Поначалу мне там понравилось. И люди там приличные, хотя и немного неотесанные, и город чище, чем Альтдорф. Даже непонятно, в какой момент все начало меняться. Ферштолен молчал, позволяя ему говорить: когда информатор сам настроен поболтать, лучше всего просто не мешать ему. Никогда не угадаешь, что удастся услышать. — Если бы кто-нибудь спросил именно меня, — продолжил Брехт, — то я бы сказал, что все дело в корне счастья. Как минимум отчасти. А вот это уже что-то новенькое. Интересно. — Никогда не слышал такого названия. Что это? Какой-то наркотик? — Полагаю, что да. Несколько лет назад про него никто даже не слышал, а теперь это целая проблема. Этот корень курят. Ты видел, что делает с людьми опий? Корень счастья не настолько ужасен. От него просто становятся равнодушными. Я слышал, что еще и спят плохо. Ничего страшного, конечно, но мне это все не нравится. Торговать становится сложнее. Наркотиков в жизни мужчины должно быть два — вино и женщины. Они уже сами по себе достаточно опасны. Брехт рассмеялся над собственной шуткой, и его обвислые щеки заходили ходуном. Ферштолен вежливо улыбнулся. — Значит, местная гвардия не препятствует ввозу этого… корня счастья? — спросил он. Брехт пожал плечами. — Может, они сами же им и заправляют. Не знаю. Их это, похоже, не больно-то волнует. Такое случается, когда в руководстве не хватает нормального человека. Мелкие детали остаются без внимания. Ферштолен отрешенно кивнул. Оразмо прав. Но, возможно, это и не такая уж мелкая деталь. Нельзя знать наверняка. — Тогда остается лишь надеяться на скорое разрешение этой проблемы. Брехт презрительно хмыкнул. — Можешь особо не надеяться, у торговых гильдий в этом деле интереса нет. Поверь мне, в Аверхейме всем заправляют именно они. В любом случае, и лейтдорфскому щенку, и этому Гросслиху хватает юридических проблем с их притязаниями. Многие считают Руфуса незаконнорожденным. Ходят слухи, что он — сын одной из горничных Мариуса, и ее сослали в семейное поместье с конвоем охраны и внушительной суммой золота. Гросслих немногим лучше — у него есть документы, подтверждающие дворянское происхождение, но в их подлинность никто не верит. Он нанял специалистов, чтобы те изучили бумаги и подтвердили его правоту, а люди Лейтдорфов наняли собственных грамотеев, чтобы те доказали подлог. Эти споры затянутся на месяцы, а может, и на годы. И в Аверланде придется войну развязывать, чтобы со всем этим разобраться. Ферштолен внимательно слушал Брехта, запоминая каждую деталь. Все сказанное уже было ему известно, однако сейчас оно получило лишнее подтверждение. На достоверность генеалогических записей может повлиять многое. — Если они не будут действовать осторожно, начнется война, — мрачно проговорил он, и Брехт рассмеялся. Похоже, он не воспринимал подобную перспективу всерьез. — Да все с ними будет в порядке, — ответил он, доедая остатки утки. — Впереди лето, а погода в тех краях славная. Там скоро начнется сбор урожая, а его в этом году обещают хороший. Что бы ни случилось с остальной Империей, аверландцы не пропадут. — Он умолк, а затем добавил: — Наверное, именно поэтому мне там и не нравится. Они там все слегка… самоудовлетворенные. И как-то это неестественно. Лучше уж жить среди честных воров. Он снова рассмеялся. На этот раз Ферштолен даже не улыбнулся. Слишком многие, побывав в Аверланде, употребляли именно такое слово — «неестественно». И Питеру это совсем не нравилось. В прошлые разы это слово неизменно приводило к неприятностям. Возможно, это обычная ксенофобия, свойственная рейкландцам, но душу все равно точил червячок беспокойства. Да еще этот корень счастья… Обязательно нужно рассказать про него Шварцхельму. — А ты, я погляжу, весьма этим всем заинтересован, Питер, — заметил Брехт, запивая утку остатками вина. — Как надолго ты уезжаешь? — О. ненадолго, — откликнулся Ферштолен, доливая ему вина. — По крайней мере, я надеюсь, что не задержусь. Судя по тому, что я услышал, вряд ли мне захочется задерживаться. Брехт пожал плечами и обвел глазами стол в поисках, что бы еще съесть. Заметив свиную щеку в желе, Оразмо жадно потянулся к ней вилкой. — Да ты-то не пропадешь, — сказал он. — Они там, на юге, поесть любят. Так что ты отлично впишешься. Он принялся за свинину, и его толстое лицо озарилось радостью. Ферштолен, откинувшись на спинку кресла, потягивал вино. Он понимал, что стоило поесть как следует — они со Шварцхельмом собирались выехать утром, а путь предстоял неблизкий. Однако аппетита почему-то не было. Шварцхельм проснулся. Он был в Аверхейме. Утро еще не наступило, и полумесяц Маннслиб полз по черному небу. Звезды выглядели знакомо. Это были звезды родного неба. В Альтдорфе они смотрелись совсем иначе. Шварцхельм плохо спал и теперь чувствовал себя нехорошо. Он потянулся к столику возле кровати, где дожидался металлический кубок. Поднеся его к губам, Людвиг с удовольствием сделал внушительный глоток… …и тут же выплюнул обратно, ощутив на языке кровь еще до того, как разглядел, что плещется в кубке. Шварцхельм дрожащими руками отбросил его прочь и опустил глаза. Покрывала оказались залиты кровью, и генерал выбрался из-под них. Кровь была повсюду, горячая и липкая. Снаружи послышался хохот, разливавшийся в ночном небе, и Шварцхельм поднял глаза на луну — та изменялась и искривлялась, постепенно превращаясь в лицо. Ужас сдавил сердце генерала, и тот едва не закричал, но рот отказывался подчиняться. В спальне оказалось полно народу, и все они смеялись над ним. Когда же эти люди успели прийти сюда? Шварцхельм не узнавал никого из них, но в самом центре толпы он увидел Хельборга. — Ты потерпел неудачу, — торжествующе протянул маршал, подкручивая усы. — Им нужно было послать за мной! Ты потерпел неудачу! Шварцхельм вздрогнул и проснулся — на этот раз по-настоящему. Простыни под ним отсырели от пота. Он находился у себя в комнате, в одной из дворцовых башен. Свет луны — настоящей луны — лился в окно. Тяжело дыша, Людвиг спустил ноги на каменный пол и подошел к окну. Обнаженный, он встал возле открытой створки, глядя на город, раскинувшийся внизу. Колотящееся сердце постепенно успокаивалось. Еще один кошмар. Откуда они только берутся? Шварцхельм уже полмесяца не мог толком выспаться. И это было скверно. Днем накопившаяся усталость неизменно давала о себе знать. Генерал поглубже вздохнул, блуждая взглядом по крышам домов. Время перевалило далеко за полночь, и Альтдорф спал — по крайней мере, частично. Кое-где по-прежнему виднелись огни, и башни Небесного колледжа по-прежнему окутывало голубоватое сияние. Воспоминания о кошмарах постепенно отпускали, от свежего ночного воздуха в голове прояснилось. К запаху сырости и нечистот, которыми несло с улицы, примешивались и другие запахи — лето постепенно вступало в свои права, и даже в Альтдорфе воздух становился слаще. Отвернувшись от окна, Шварцхельм хмуро взглянул на разворошенную постель. Он понимал, что уже не уснет, и в очередной раз пожалел, что до сих пор холост. Конечно, в его жизни бывали женщины. Последнюю, чародейку из Аметистового колледжа, звали Катериной. Возможно, Людвиг совершил ошибку, расставшись с ней. А возможно, и нет. Он не умел ладить с женщинами: подобные отношения — один из типов войны, в которых Шварцхельм не особенно разбирался. Он никогда не понимал, что от него нужно женщинам, а женщины, в свою очередь, не понимали, что ему нужно от них. Однако именно в такие моменты, когда разум генерала терзали воспоминания о кошмарах, он невольно задумывался о том, как хорошо было бы ощущать рядом в постели чье-то теплое тело. Кого-то, кого можно защищать, и — пускай Людвигу и не хотелось в этом признаваться — кого-то, кто мог бы защитить его самого. Практически у каждого человека в Империи, даже самого бедного и низкорожденного, имелось нечто такое, о чем стоило заботиться. Ради чего стоило сражаться. Ради чего стоило возвращаться домой. Шварцхельм присел на край кровати. В углу комнаты висел Рехтшталь, как всегда бесстрастный и бездушный, и его ножны тускло поблескивали в лунном свете. Рунная подпись гномов, выковавших его, мерцала серебром. Генерал улегся на покрывала. С рассветом его ждала дальняя дорога, и стоило хоть немного поспать, Ферштолен наверняка захочет поделиться с ним собранной информацией, и Шварцхельму требовалась ясная голова. Он расслабил могучее тело, слыша, как скрипит под его весом деревянный каркас кровати, Шварцхельм закрыл глаза, прогоняя прочь лунный свет, погружаясь в темноту, и заставил сердце успокоиться. Как всякий воин, он привык отдыхать при любой возможности и в обычной ситуации уснул бы где угодно и когда угодно. И перепробовал все способы, позволяющие заснуть. Однако генерал понимал, что это бесполезно. Даже если ему и удастся задремать, все равно придут яркие сны. Он не мог расслабиться до конца и отогнать прочь некоторые мысли. Глава шестая Город Аверхейм возвышался над рекой Авер в трехстах милях к юго-востоку от Альтдорфа. К тому времени, когда путник, проехав насквозь Рейкланд и миновав вольный город Нульн, оказывался в провинции Аверланд, окружающий пейзаж разительно менялся. Исчезали могучие, древние, непролазные леса, заполнявшие сердце Империи. В юго-восточной части владений Карла-Франца бал правили широкие реки и пологие холмы. Плодородные местные земли густо заросли травой. Авер, Верхний Рейк и Краесветные горы образовывали треугольник, в котором припеваючи жил народ Сиггурда. Местный скот считался лучшим в мире, да и лошади ему практически не уступали. Вся провинция состояла из нескольких небольших и замкнутых поселений, окруженных акрами плодородной земли. Местные жители настолько расслабились, что во многих деревнях даже перестали уделять внимание защитным стенам. Без курфюрста, который занимался бы обороной провинции, скудное ополчение сократилось вдесятеро по сравнению с прежними размерами. Аверландцы по большей части не видели смысла что-то менять. Не считая некоторых мелких неприятностей — вроде неудачного набега бродячего огра на отдаленный район в прошлом году, — о войне здесь вспоминали постольку поскольку. Бароны снабжали армию императора золотом и заботились, чтобы в родовых поместьях присутствовало достаточное количество вооруженных бойцов, чтобы отражать периодические набеги зверолюдов и зеленокожих. Однако торговля шла бойко — спрос на железо и олово не ослабевал, а самые крупные залежи и того и другого находились на востоке провинции. В основном поставки отправлялись по реке Авер, так как маршруты по Штиру и Талабеку в последнее время стали опаснее. Некоторые даже поговаривали, что Аверланду стоит последовать примеру Мариенбурга. Возможно, освободившись от обременительных имперских налогов, великое графство наберет силу и станет богаче самого Рейкланда. Те, кто был поумнее, понимали бессмысленность таких разговоров. Если бы не огромные армии Талабекланда и Мидденхейма, то некому было бы защитить сытый и богатый юг от озверевших полчищ тварей Хаоса. Несмотря на то что многие бароны возмущались наложенными Альтдорфом сборами и самодовольным поведением присланных оттуда чиновников, все понимали, что эти деньги уходят на оплату щита, за которым пряталась вся провинция. Поэтому Аверланд сохранял верность Карлу-Францу. По крайней мере, насколько в принципе может сохранять верность одна из множества провинций в раздираемом междоусобицами людском государстве. На широких просторах Аверланда лежало и несколько городов. Аверхейм, в четыре раза превосходивший размерами ближайшего из соперников, был выстроен на широкой излучине реки, где земля поднималась, образуя крутой и могучий холм. Более двух тысяч лет назад Зигмар собственноручно основал здесь крепость — так обычно хвастались местные жители. Наверняка на самом деле все было не так, однако в том, что поселение возвели в глубокой древности, никто не сомневался. Некоторые камни в основании могучей крепости Авербург отличались такими внушительными размерами и лежали так восхитительно ровно, что многие считали их делом рук гномов. В последующие годы Авербург разрастался и перестраивался, затем его наполовину разрушили, а после перестраивали и расширяли — в зависимости от прихотей очередного графа. И, несмотря на то что озабоченные войной имперские архитекторы во главу угла всегда ставили прочность, крепость не растеряла определенной элегантности. Авербург с его отвесными стенами и массивными бастионами лежал в центре города, на восточном берегу, однако за петляющими стенами хватало и других достопримечательностей. К северу, где регулярный разлив реки не позволял строить крупные здания, раскинулись огромные загоны для скота. Гости из менее обеспеченных уголков Империи, прибывая в разгар выставочного сезона, только и успевали, что охать и ахать — обширные и разнообразные аверландские стада считались одним из чудес Старого Света. Поговаривали, что ко времени первого в сезоне удара аукционного молотка на каждого человека в Аверхейме приходится по тринадцать коров. Подобная статистика неизбежно вызывала кривотолки в других провинциях, но на самом деле те попросту завидовали. Скот высоко ценился и делал Аверланд баснословно богатым. О его объеме позволяли судить просторные городские дома и залы гильдий. Многие из них, сложенные из обожженного кирпича, богато украшенные, насчитывали по нескольку этажей. На восточном берегу реки, самом обеспеченном, элегантные площади украшались на деньги богатеев. Даже в середине жаркого лета здесь журчали фонтаны, а сточных канав было меньше, чем в большинстве имперских городов. Конечно, и здесь хватало бедняков, особенно в западных кварталах города, где ютились рабочие-мигранты из Штирланда и Тилии, но при желании их получалось и вовсе не видеть. В Альтдорфе бы так не вышло. Чем дальше Шварцхельм уезжал от столицы Карла-Франца, тем лучше он себя чувствовал. Путешествие заняло много дней — сначала вдоль Рейка до Кемпербада, затем по суше через Штирхугельский кряж в нижний Штирланд. Оставив Альтдорф, генерал наконец-то сумел привести мысли в порядок. Свежий воздух придавал сил, и по мере того, как Шварцхельм и его свита продвигались вперед, погода становилась все более теплой и солнечной. Темнота и сырость Драквальда сменились цветущими лугами низовий Авера. Даже такой прожженный воин, как Шварцхельм, не мог не поддаться живительному настрою природы, и это в некотором роде компенсировало неудобства долгого пути. Генерал добрался до города типичным погожим утром — стоило ему подняться на последний холм, за которым разноцветным ковром раскинулась долина Авера, как в лицо подул свежий ветерок. Речная гладь умиротворенно блестела в лучах теплого солнца. Повсюду, куда ни глянь, простирались ярко-зеленые поля, а вдалеке в голубое небо тянулись шпили Авербурга. — Навевает воспоминания? — поинтересовался Ферштолен, придерживая свою лошадь рядом с генеральской. — Я бывал здесь и после того, как ездил призвать Мариуса к ответу, — откликнулся Шварцхельм. — Но да, кое о чем это напоминает. Ферштолен дернул поводья, и его конь замер на месте. Вооруженный конвой направился вперед, наводняя долину. Все бойцы облачились в цвета Карла-Франца и несли его гербы. Их оружие блестело на ярком солнце. — Столько хлопот из-за такого симпатичного места, — протянул Ферштолен, наслаждаясь зрелищем. — За симпатичным лицом может таиться темное сердце, — буркнул Шварцхельм. — Не верь глазам своим. Он пришпорил коня, и могучий скакун направился вниз по склону. Они еще успеют налюбоваться видами на обратном пути. Пока же генералу не терпелось поскорее добраться до города — его не оставляло ощущение, что разобраться с этим заданием побыстрее не получится. — Добро пожаловать, мой сеньор! Вернее, стоит сказать — с возвращением! Безусловно, прошло много лет с тех пор, как вы навестили нас в качестве представителя его императорского величества, но мы — весь город — невероятно рады лицезреть вас снова! Ферштолен изо всех сил старался подавить ухмылку. Он знал, как сильно Шварцхельм ненавидит лесть. У самого генерала было такое лицо, что того и гляди во всем Аверхейме молоко скиснет. Путешествие и без того выдалось долгим, и вежливые расшаркивания — последнее, в чем кто-то из отряда сейчас нуждался. Гостей приняли в парадном зале Авербурга, узком и с высокими потолками. Голые каменные стены уходили вверх, к поддерживаемой балками крыше, украшенной выпуклыми орнаментами, изображавшими гербы предыдущих графов. В зале толпились дворяне, рыцари и самые зажиточные торговцы, и всякий старался произвести на гостей самое лучшее впечатление. Яркие цветные одежды из Инда и Тилии соседствовали с тщательно отполированными парадными доспехами. Под потолком висели знамена с эмблемами великого графства и его многочисленных гильдий. Ферштолен чувствовал себя так, словно оказался на ярмарочном представлении: на его взгляд, здесь всего чересчур, однако стоило сделать скидку на провинциальные понятия о моде. От лица горожан выступал штатгальтер Аверхейма, Дагоберт Матиас Раух фон Тохфель, невзрачный лысеющий господин с бледным лицом. Он выглядел как тот, кто большую часть времени проводил, согнувшись над бумагами при свете свечей, до поздней ночи подсчитывая доходы и расходы. С точки зрения Ферштолена, худшего кандидата для того, чтобы произвести впечатление на Людвига Шварцхельма, приводившего к победе многотысячные армии одной стальной волей, и представить было нельзя. Шварцхельм ожидаемо не стал тратить время на любезности. — Все это хорошо, штатгальтер, — буркнул он, — однако мы проделали долгий путь, а впереди полно работы. Когда мы за нее возьмемся? Тохфель изумленно воззрился на генерала. — Признаться, мы надеялись, что вы придете к нам на банкет в ратушу этим вечером. Оба претендента еще не прибыли в Аверхейм, к тому же существует ряд формальностей, котор… — В бездну ваши формальности, — огрызнулся Шварцхельм. — Я поем вместе с вами и вашим двором, а затем я хотел бы взглянуть на протоколы официальных заседаний. Император уже достаточно времени потратил на ожидание. И пошлите весточку претендентам — пусть поторапливаются в город. Я не собираюсь ждать их вечно. У Тохфеля был такой вид, словно его ударили по лицу. — К-как скажете… — протянул он. Шварцхельм пропустил его ответ мимо ушей, обернувшись к командиру своей почетной гвардии, суровому ветерану по фамилии Краус. — Возьми своих людей и проверь выделенные нам помещения. Убедись, что там безопасно, затем поставь кого-нибудь у входа и организуй караул. — Мой сеньор, — поклонился Краус и вместе с остальной гвардией покинул приемный зал, грубо отталкивая всякого благородного зеваку, оказавшегося на пути. — Когда мы будем есть? — спросил Шварцхельм у побледневшего Тохфеля. — Когда пожелаете, мой сеньор, — откликнулся штатгальтер. Ферштолен заметил, что Тохфель уже понял, как теперь пойдут дела. — Хорошо. Тогда давайте поедим сейчас? Штатгальтер нервно оглянулся на собравшуюся толпу. Вне всякого сомнения, людям пообещали возможность переговорить с известным человеком. — Конечно. Я прикажу накрыть стол для почетных гостей. Шварцхельм неразборчиво буркнул в ответ и ушел следом за Краусом. По всему залу послышались шепотки. Защитник императора оказался совсем не таким, каким его представляли аверландцы. — Значит, вот он какой, Людвиг Шварцхельм, — протянул один из гостей, оказавшийся ближе всех к Ферштолену, судя по виду — ученый-правовед. Одетый в алую мантию, он носил образок Верены на цепочке. — Должен признать, я несколько разочарован. Я ожидал большего. Ферштолен смерил его презрительным взглядом, а затем, когда толпа начала расходиться, подошел к удрученному штатгальтеру. — Герр фон Тохфель? Я Ферштолен, советник господина Шварцхельма. Если бы вы связались со мной перед тем, как устроить эту встречу, я бы смог предупредить вас о ее вероятном исходе. Впрочем, это не важно. Мы можем где-нибудь переговорить с глазу на глаз? Нам нужно обсудить программу нашего визита. Тохфель воззрился на Ферштолена как на посланника небес. — Я его чем-то обидел? — Не более, чем кто-либо другой, — заверил Питер и, подцепив штатгальтера под локоть, деликатно повел сквозь толпу. — Он не любит церемонии. Конечно, от них нельзя отказаться полностью, но нам с вами стоит действовать сообща. Сейчас самое главное — чтобы Лейтдорф и Гросслих приехали как можно скорее. Вы сможете это устроить? Вот и славно. Если вы подскажете мне, к кому из ваших чиновников можно обратиться, я позабочусь о рассылке сообщений сам. Шварцхельм хочет пообщаться с каждым из претендентов наедине прежде, чем будут выслушаны официальные претензии. Это не совсем обычно для подобных процессов, но, как Судия императора, он имеет полное право на подобные действия. И, опять-таки, если вы укажете мне на нужных людей, я прослежу, чтобы все сделали. К тому же есть вопрос насчет безопасности в Авербурге… Ферштолен говорил быстро, но твердо. Он догадывался, что Тохфель не привык заправлять чем-то серьезнее ярмарок крупного рогатого скота. И раз уж с заданием никак не выйдет разобраться побыстрее, значит, придется основательно потрудиться. Они почти добрались до одной из боковых дверей, когда Тохфель остановился. Он выглядел так, словно никак не мог понять, что вообще происходит. — Так кто из вас главный? — спросил штатгальтер. — Вы или он? Ферштолен, искренне изумившись, остановился как вкопанный. Здесь что, и впрямь не слышали о подвигах Защитника императора? Что же тут за глухомань такая? — Не глупите, приятель, — отрезал он. — Господин Шварцхельм — правая рука Императора. А я просто на подхвате. Вам лучше запомнить это как следует, иначе визит закончится для вас такими неприятностями, каких вы себе и представить не можете. С этими словами он почти силой увлек Тохфеля в коридор. Дверь за их спинами захлопнулась, и ворчание недовольной толпы замолкло. Шварцхельм сидел за длинным столом в одной из многочисленных приемных Авербурга, такой же богато украшенной. Генерал чувствовал усталость и раздражение. Ему по-прежнему плохо спалось по ночам. Жара уже начала тяготить, и в комнату налетело множество мух. Генерал поймал себя на том, что стал вспыльчивым, даже с собственными людьми. Им придется смириться с этим. Претенденты ожидались через два дня, и это промедление не вписывалось ни в какие рамки. Шварцхельм не верил ни в какие оправдания — оба они попросту ленивые и заносчивые. Если бы не ограничения, накладываемые на него служебным положением, генерал бы сам выехал им навстречу. Но сделать этого он не мог, и потому приходилось ждать. И эта задержка выматывала. Не считая вездесущего Ферштолена, как всегда невозмутимого, в приемной никого не осталось. Прислужники Тохфеля ушли, а гвардейцы Крауса приняли караул снаружи. Так что генерала никто не беспокоил. — О Грюнвальде ничего не слышно? — спросил Шварцхельм. Долгое ожидание без новостей сводило его с ума. — Ничего. — Ты послал новых посыльных? — Как вы и приказывали. Вот это уже беспокоило. Хоть какие-то вести уже должны были появиться — генерал знал, что армия прибыла в Аверхейм на два дня раньше. Услышав последние донесения о массовых набегах орков на шахтные районы под перевалом Черного Огня, Грюнвальд незамедлительно направился на восток. Он поступил точно так, как было приказано, однако отсутствие донесений выглядело тревожно. Грюнвальд всегда добросовестно относился к подобным вещам. — Сколько там людей в гарнизоне? — спросил Шварцхельм. — Если мы ничего не услышим в ближайшее время, мне, пожалуй, придется взять дело в свои руки. — Дайте ему время, — откликнулся Ферштолен. — Он отправит доклад, когда сможет. Не беспокойтесь. Он — лучший из ваших командиров. Шварцхельм что-то пробурчал, то ли соглашаясь, то ли нет. — Которого из этих двоих ублюдков мы ждем сейчас? — спросил он устало. — Лейтдорф прибыл в город сегодня утром. Он вот-вот явится. — А, щенок Мариуса. Я что-нибудь еще должен о нем узнать? — Он прибудет с женой. Они весьма преданы друг другу и никогда не расстаются. Из-за этого у него возникают трения с теми, от кого, казалось бы, можно было ожидать верности. Мы не знаем точно, откуда взялась эта женщина, и они тоже. — Это на тебя не похоже, Питер. Выясни. — Я работаю над этим. Если это вас хоть немного утешит, Тохфель знает о ней не больше нашего. Как и его архивариус Ахендорфер. Ее присутствие заставляет их нервничать. Оно всех заставляет нервничать. Но Руфусу досталась твердолобость его папаши, и он в упор не видит, как подобные вещи вредят его репутации. Аверланд — консервативная провинция. — Это и в самом деле так. В дальнем углу зала, где темнели закрытые двери, послышался шум. Кто-то прибыл. — Какая у нее девичья фамилия? Хисс? Тебе это говорит о чем-нибудь? — Ни о чем не говорит. Но я нанял людей, чтобы навести справки. В дальние двери настойчиво застучали. Шварцхельм встал и пригладил мантию судьи, топорщащуюся на его массивной фигуре. Голова казалась налитой свинцом. Ему и впрямь не помешает как следует выспаться. Когда эта война окончится, стоит попросить у Ферштолена немного сонного корня. — Надеюсь, это хорошие люди. Двери распахнулись. Шварцхельм заметил в передней Тохфеля — тот, по своему обыкновению, маячил за спинами остальных. Краус не позволил ему войти. Молодец. В зал пропустили только двоих. Гости наверняка прибыли со свитой, но почетная гвардия Шварцхельма задержала всех посторонних на входе. Это уравнивало шансы. Первым в приемную шагнул Руфус Лейтдорф, одетый в пышный костюм ярко-бордового цвета, плоскую охотничью шляпу и сапоги со шпорами, лязгающими о каменный пол при каждом шаге. Младший Лейтдорф оказался таким же шатеном, как и его отец, в длинных волосах виднелась ранняя седина. Руфус унаследовал отцовские глаза и фамильный крючковатый нос, однако уже начал набирать вес, а его движения ничуть не походили на уверенные движения Мариуса, заправски владевшего мечом. Он вообще выглядел так, будто вовсе не умел держать в руках оружие. Наверное, все уроки фехтования достались Леопольду, хоть они и не помогли ему. Однако, несмотря на все, Руфус держался с естественной надменностью, свойственной всем отпрыскам знатных имперских семей. Чванливые манеры Лейтдорфа рассказали Шварцхельму все, что ему требовалось знать об этом человеке. Руфус полагал Авербург своей личной собственностью, а всех, кто стоял на пути к желанной добыче, — врагами. Подойдя ближе, Лейтдорф с презрением взглянул Шварцхельму в глаза. Защитник императора был простолюдином, об этом знали все. Генерал спокойно встретил его взгляд, и несколько мгновений Руфус держал голову прямо, но затем все-таки отвернулся. Генерала это разочаровало. Многим удавалось выдержать его взгляд подольше. — Господин Шварцхельм. — Лейтдорф вяло протянул руку. На его безымянном пальце поверх перчатки красовался фамильный перстень. И чего он ждал? Что генерал ее поцелует? Шварцхельм взял Руфуса за руку и пожал ее так крепко, что мог бы смять кованое железо. Важно было дать этому щеголю понять, с кем он имеет дело. Шварцхельм научил в свое время страху перед законом его отца — научит и этого щенка. Руфус поморщился. — Герр Лейтдорф, — холодно начал Шварцхельм, выпуская его пальцы, — я рад, что вы наконец-то добрались сюда. Здесь мы можем поговорить спокойно. Герру Ферштолену, моему советнику, можно доверять. Ферштолен поклонился, но Лейтдорф даже не взглянул на него. — Моей жене тоже, — сказал он. Шварцхельм приветственно кивнул сопровождавшей Руфуса женщине. Значит, это и есть та самая Натасья. Рассказы о внешности сеньоры Лейтдорф не передавали и малой толики ее истинной красоты. Она представляла собой то абсолютное, ледяное физическое совершенство, из-за которого мужчины теряли голову — Людвигу доводилось видеть, такое случается. На ней было темно-синее платье, безукоризненно сидевшее по фигуре, темные волосы стягивала серебряная сеточка, а на шее висел изящный итильмаровый кулон. Она держалась с той мягкой сдержанностью, которой учили в лучших пансионах для благородных девиц Империи. Судя по виду и манерам — уроженка Альтдорфа. К тому же слишком хороша, чтобы тосковать в захолустье. Натасья склонила голову генералу в ответ, и все четверо уселись за столом. — Не буду тратить ваше драгоценное время, герр Лейтдорф, — продолжил Шварцхельм. — Но есть несколько вещей, которые вам стоит знать. Я понятия не имею, у кого из вас больше прав — у вас или у вашего соперника. Но споры затянулись непозволительно надолго, и у императора иссякло всякое терпение. И, прежде чем я уеду отсюда, вопрос так или иначе должно решить. Лейтдорфа было легко прочитать — он ничуть не скрывал глубокого презрения, которое питал к Шварцхельму, к процессу выборов и ко всем, кроме себя самого. — То, как император заботится о благосостоянии Аверланда, весьма трогательно, — ответил он без всяких обиняков, — и, если бы он приехал сюда сам, я бы весьма впечатлился. Однако, присылая своего прихвостня, он никак не поможет делу. — Руфус взглянул на генерала с нескрываемой ненавистью. — Очень скоро я стану курфюрстом этой провинции. И тебе стоит хорошенько это запомнить. В нынешнем положении я не могу наказывать за неуважение, но так будет не всегда. Шварцхельм ощутил невероятную усталость. За всю долгую и славную карьеру ему довелось повидать изрядное количество дворянских сынков, и все они казались одинаковыми. Если они и получали хоть какое-то воспитание, то их явно недостаточно пороли, чтобы привить уважение к тем, кто разбирается в своем деле лучше. Сидящий здесь глупец понятия не имел, сколько у Шварцхельма власти и насколько Карл-Франц ему доверяет. Надумай генерал проломить череп этому обнаглевшему щенку, император нашел бы способ оправдать это решение. Искушение оказалось велико, и Шварцхельм незаметно сжал кулак, с удовольствием чувствуя собственную мощь. Пожалуй, однажды он и впрямь проломит Лейтдорфу череп. Не сегодня. — Это ваша прерогатива, — тихо ответил Шварцхельм, решительно, но без явной угрозы. — Однако сейчас я выполняю роль судьи в вопросе престолонаследия. Согласно имперским законам, вы должны отвечать на мои вызовы. Вы приходите, когда я вас зову, и уходите, когда я вас отпускаю. Вы подчинитесь любому принятому мной решению. Отказ приведет к аннулированию ваших притязаний. Вам это может не нравиться. Но таков закон. Щеки Руфуса налились румянцем. Он привык помыкать запуганными слугами, и, по всей видимости, с ним еще никогда в жизни не разговаривали подобным тоном. Шварцхельма весьма позабавило то, как сжимаются и разжимаются пухлые пальцы Лейтдорфа — тот злился, но в то же время боялся. Славно. Так и надо. — Ты… смеешь так со мной разговаривать? — начал он. — По какому праву… Шварцхельм встал из-за стола, отодвинув стул. Одним плавным движением он извлек из ножен Рехтшталь. Лезвие меча потускнело — оружие чуяло, что крови ему сейчас не достанется, и оскорбилось, что его вытащили только ради хвастовства. — Вот по этому, — прошипел Шварцхельм. — Пока это оружие в моей руке, ты — в моей тени. И ты, и тот, с кем ты соревнуешься. Не забывай об этом. Руфус изумленно отшатнулся. Он отодвинулся назад вместе со стулом, и румянец с его щек мгновенно исчез. — Ты не посмеешь! — протянул он, запинаясь. Губы Шварцхельма едва не растянула мрачная улыбка. Но он так и не улыбнулся. Он никогда не улыбался. Вместо этого он перевел взгляд на Натасью — та оставалась спокойной, наблюдая за спором из-под темных ресниц. — Этот указ распространяется и на вас, фрау. — Насчет меня не беспокойтесь, мой господин, — заверила та. Речь Натасьи оказалась такой же, как и она сама, — сдержанной, ровной и спокойной. В отличие от мужа, она прекрасно понимала, что делает. Так что из них двоих стоило приглядывать именно за ней. Занятно. — Рад это слышать, — ответил Шварцхельм, убирая меч и возвращаясь на место. — Теперь, когда мы обговорили правила, следует обсудить остальные вопросы. Ферштолен вытащил пачку листов пергамента и раздал копии всем, кто находился за столом. На какое-то время Руфус присмирел и покорно взял документы. Ферштолен начал объяснять, что это за бумаги и где должен расписаться претендент. Одновременно с этим он выразительно покосился на Шварцхельма. Цели, ради которой затевалась эта встреча, они достигли. Одного из претендентов к ногтю прижали. Теперь предстояло сделать то же самое и с Гросслихом. Вдалеке послышался рокот. Где-то там, над Краесветными горами, бушевала гроза. Ее мощь ощущалась даже здесь, на расстоянии во много миль. Грюнвальд вытер лоб. Воздух казался густым и тяжелым, и ливень пришелся бы кстати — несмотря на то что день клонился к вечеру, жара по-прежнему стояла невыносимая. Из-за нее солдаты стали раздражительными, и за время пути от Аверхейма Грюнвальду пришлось наказать троих ротных капитанов за свары между подчиненными. Он и сам взмок под колетом, как мышь. На то чтобы удерживать четыре тысячи человек в хотя бы подобии построения во время марша, требовались определенные усилия. Когда Андреас только поднялся до командира, около десяти лет назад, он испытывал немалое удовольствие, раздавая указания своему войску. Сейчас, после множества походов, удовольствие перешло в рутину, и Грюнвальд порой задумывался, не остались ли позади его лучшие годы. Возможно, Тургиц — это знак. Старая как мир поговорка гласила, что командование — удел одиноких. Грюнвальд поднес к глазу подзорную трубу, глядя на горы, темнеющие далеко на востоке. Земля до самого их подножия выглядела как лоскутное одеяло из скалистых холмов, постепенно уходящих все выше и выше. Андреас скользил взглядом по зубчатым предгорьям, растянувшимся на много миль вперед, до ближайшей из могучих гранитных скал, уходящих высоко в небо. Суровый край. И никакого движения. Возможно, доклады ошибочны. Войско прошло достаточно большое расстояние, но никаких следов орков не обнаружило. Да и людей тоже. Здесь вообще никого не было. Как в пустыне. Грюнвальд раздумывал, что это могло значить. Недавно уехал последний из конных курьеров. Несмотря на регулярно отправляемые в Аверхейм отчеты о продвижении армии, Андреас ни разу не получил ответа. Оставалось лишь гадать, знает ли Шварцхельм, где находится войско и как у него дела. Пока не прибудут свежие приказы и лошади, нет никакого смысла продвигаться дальше на юг в поисках возможного врага. Если, конечно, он вообще существует. Чем дальше, тем сильнее Андреас задумывался, есть ли хоть толика правды в байках, которые рассказывали в Хайдеке. — Что-нибудь видно, герр? — спросил Блох, подходя ближе. Грюнвальд покачал головой, убирая трубу. — Ничего. Вообще ничего, чтоб их всех. Блох с беспокойством взглянул в небо. — Скоро стемнеет. Что вы собираетесь делать? Грюнвальд оглянулся на армию. Основная часть войск расположилась вольным порядком на вытянутом склоне пологого холма, разбившись на полковые группы. Некоторые сидели на траве, пристроив оружие на колени, некоторые остались стоять, опираясь на древки алебард и копий. Армия, поначалу державшаяся ровными колоннами, после Хайдека разбрелась как придется — люди устали и маялись от скуки и раздражения. Хуже внезапного нападения врага было только нападение несостоявшееся. Отправляться в предгорья — слишком большой риск. Если поход так и не принесет никакого результата, рано или поздно его придется закончить. — Мы повернем назад, — ответил Грюнвальд Блоху. — На рассвете отправимся в Гренцштадт, к перевалам. У нас нет ничего, кроме слухов. Что-то здесь совершенно точно не так, и мне бы хотелось выяснить, что именно. — Ясно, герр, — кивнул Блох. Грюнвальд внимательно посмотрел на него. Маркус всегда разговаривал с ним как положено, но Андреас не мог отделаться от ощущения, что Блох не испытывает к нему уважения, которое испытывали прочие подчиненные ему офицеры. Ситуация складывалась непростая. Блох спас Грюнвальду жизнь при Тургице и, видимо, решил, что это дает ему право рассчитывать на особое отношение. Если это и впрямь так, то ему придется быстро расстаться с этим заблуждением. — Прикажи капитанам выдвигаться в путь. Нам скормили ложный слух. И, когда мы доберемся до Гренцштадта, с этими слухами следует разобраться. — Так точно, герр, — откликнулся Блох после паузы. — Есть еще вопросы? Лейтенант взглянул на холмистую местность, протянувшуюся далеко на восток, где кое-где торчали кривые деревца и кусты можжевельника. — Если враг где-то и существует, то он наверняка вон там. Грюнвальд холодно усмехнулся. — Так сильно хочется драки, герр Блох? Маркус помрачнел. Он не переносил, когда с ним разговаривали свысока. — Хорошей драки всегда хочется. — Похвальное желание, но с подобными вещами следует быть осторожнее. Здесь не то место. — Грюнвальд оглянулся туда, откуда они пришли. — Солнце скоро зайдет, а мы слишком близко к этому укрытию. Мы отступим обратно на запад, к последнему открытому кряжу, и разобьем лагерь. А утром, пожалуй, проведем очередной совет. — Да, герр, — ответил Блох рассеянно. Он по-прежнему смотрел на восток. Грюнвальд проследил за направлением его взгляда, но не увидел ничего, кроме плавно уходящей вверх земли, поросшей травой, на которой кое-где темнели хвойные деревца, а то и тянулись пологие вересковые кусты. За ними возвышался первый холм, заваленный обломками камня. Заходящее солнце окрашивало валуны в золото. Все это выглядело совсем мирно. — Что-то видишь? Блох прищурился, машинально сжимая алебарду. — Вы правы, герр, — ответил он. — Нам нужно уходить отсюда. Немедленно. Тут Грюнвальд увидел их — темные силуэты, пробирающиеся далеко впереди, пригнувшись к земле. Они наполовину терялись в дымке, но перемещались очень быстро. Андреас сумел разглядеть лишь несколько существ, низко пригнувшихся, — а затем они снова скрылись за валунами. Затем показались новые — и тоже спрятались. Они двигались не как люди. Так перемещались воины только одной породы. Сердце Грюнвальда екнуло. — Поднимай солдат, — прошептал он. Маркус бегом бросился обратно, к остальным. Вскоре послышались крики — сержанты начали собирать подразделения в защитный порядок. Грюнвальд еще постоял несколько мгновений, стараясь рассмотреть что-нибудь в лучах заходящего солнца. Темные силуэты по-прежнему оставались слишком далеко, и понять, сколько их, ему так и не удалось. Возможно, это просто мелкий отряд. А возможно, и нет. Развернувшись, Андреас поспешил обратно к своим, вытаскивая на ходу меч. Он не собирался рисковать. Они отступят к гряде. Только безумец полезет в атаку в темноте по такому сложному рельефу. Когда Грюнвальд добрался до командной ставки, ему навстречу вышел капитан Шлоссер, один из самых опытных командиров. Густо заросшее бородой лицо капитана было мрачным. — Враг приближается с севера, герр, — доложил он. Грюнвальд остановился. — Сколько их? — Нельзя сказать наверняка, герр. Много. В желудке капитана заворочался ледяной ком. Их нарочно сюда заманили? Орки прятались по укрытиям достаточно долго, чтобы зажать людей между двух половин огромного войска? Это не в их духе. Зеленокожие атаковали бы при первой возможности. Такая скрытность выглядела странно. Очень странно. — Прикажите ротам держаться вместе, — бросил Грюнвальд, отгоняя прочь мысль об очередной промашке. — Мы займем кряж. А там разберемся, с кем мы все-таки столкнулись. Шлоссер отсалютовал и направился обратно к своему подразделению. Между тем остальное войско начало восстанавливать относительный боевой порядок. Солдаты покидали насиженные места, роты выстраивались в шеренги. Наконечники множества копий блестели золотом в лучах уходящего солнца. От былой скуки на лицах воинов не осталось и следа — на смену ей пришли решимость и готовность к сражению. Грюнвальд окинул взглядом шеренги, проверяя, нет ли где отстающих. Один из командиров выделялся. Блох. Его голос звучал громче, чем голоса всех остальных капитанов, вместе взятых. Его рота переместилась в арьергард — там было опаснее всего. И пока все остальные капитаны готовили своих солдат к марш-броску, Блох держал роту в оборонительном построении, дожидаясь, пока уйдут остальные, прежде чем отправиться следом. Грюнвальд холодно улыбнулся. Маркус все-таки дождется желанной драки. По крайней мере, в этом он не сомневался. Утомительно долгая охота за тенями закончилась — зеленокожие наконец-то нашлись. Сельские угодья к северу от Аверхейма отличались особенной красотой. Река, сверкающая на солнце, несколько раз поворачивала, и по обоим берегам росла густая ярко-зеленая трава. Вдалеке пестрыми точками виднелись стада пасущихся аверхеймских длиннорогих коров. Лето выдалось на редкость жарким. От этого люди становились ленивыми. Ферштолен натянул пониже шляпу, прикрывая глаза. Жеребец под ним раздраженно мотал головой — животному было слишком жарко. Да и не только ему. Питер оглянулся на Шварцхельма. Генерал выглядел усталым. Он жаловался на проблемы со сном, и Ферштолен прекрасно его понимал. Воздух даже ночью оставался тяжелым и влажным, и с этим никто ничего не мог поделать. Питер поймал себя на тоске по прохладной альтдорфской погоде. Впрочем, там летом тоже бывала неприятная влажность. От природы никуда не спрячешься. Ловчий отряд собрался маленький — кроме генерала и его советника, туда входили лишь Краус и полдюжины солдат из почетной гвардии. Они пока никого не поймали, однако весь этот выезд затевался не ради дичи. Приглашение на охоту пришло от одного из сторонников Гросслиха, из семьи Альптраумов. Охота проходила в угодьях Ференца. Ловчий отряд Шварцхельма выслеживал человека. Конь генерала забеспокоился, и Шварцхельм осадил его парой слов. Несмотря на габариты, он был лучшим наездником во всей Империи и, казалось, понимал животных куда лучше, чем законников. — Он опаздывает, — рыкнул Шварцхельм. Ферштолен видел, как на висках генерала поблескивают капли пота. — Это манера всех аверландцев? Ответить Ферштолен не успел — как раз в эту минуту им навстречу показался еще один отряд. Шесть всадников на лошадях с роскошной экипировкой. С первого взгляда становилось ясно, кто здесь главный. Хайнц-Марк Гросслих превосходил остальных ростом на несколько дюймов, так же как и Шварцхельм. В них вообще чувствовалась некая схожесть. Даже гладко выбритый, Гросслих все равно напоминал медведя. На обветренных щеках играл румянец, а светлые волосы были коротко острижены, как и полагалось воину. К тому же он умело обращался с лошадью. Рядом ехал второй мужчина, пониже, темноволосый и с острым лицом. Это, видимо, Ференц, а остальные — свита и охрана. Когда отряд подъехал ближе, сопровождающие слегка отстали. — Господин Шварцхельм! — воскликнул Гросслих, придерживая коня. — Примите мои извинения. Если бы я знал, что вы прибудете в Аверхейм так скоро, я бы и сам выехал пораньше. Но нам сказали ожидать вас только на следующей неделе. — Лейтдорф постарался, — буркнул Ференц. Шварцхельма это приветствие ничуть не впечатлило — его не удавалось пронять дружелюбием точно так же, как и угрозами. — Вам стоит подыскать более надежный источник информации, — заявил генерал, и Гросслих согласно кивнул. — Безусловно. Я уже выгнал своего советника. И глубоко сожалею о задержке. Пока претендент говорил, Ферштолен внимательно его рассматривал. Хайнц-Марк обладал простыми манерами и аурой властности. В нем не чувствовалось ни капли явной заносчивости, свойственной Лейтдорфу, но все равно ощущалась твердая уверенность в собственных силах. Гросслих походил на того, кто смог бы командовать армией — архивариусов подобными вещами не убедишь, а вот Шварцхельму подобная черта должна прийтись по вкусу. — Не будем больше обсуждать ее, — проговорил Шварцхельм. — Вы знаете, почему я пожелал вас увидеть? Гросслих рассмеялся. — Вы собираетесь исполнить волю закона, — ответил он так, словно исход дела его не волновал вовсе. — Мы слишком долго принимаем решение, и император захотел увидеть хоть какой-то результат. — По-вашему, это повод для веселья? Гросслих взглянул на каменное лицо Шварцхельма, и его собственная улыбка тут же угасла. — Прошу прощения. Однако вы должны понять, что это не я затягиваю процесс. Ференц с энтузиазмом закивал. — Это истинно так, мой господин, — начал он. — Это Лейт… Шварцхельм метнул на дворянина абсолютно ледяной взгляд. — Когда мне понадобится ваше мнение, герр Альптраум, я спрошу, не переживайте. — Однако проблема действительно заключается в Лейтдорфе, — продолжил Гросслих, раздраженно покосившись на спутника. — Я заработал поддержку провинции своими поступками, а не благодаря наследию. И все равно этого оказалось недостаточно. У Лейтдорфа хватает законников, и все они подкрепляют его аргументы. Устройте честный суд или дайте мне меч — и я сам его устрою. Шварцхельм по-прежнему смотрел на Гросслиха хмуро, но Ферштолен почувствовал в его взгляде искорку симпатии. Всех, кому довелось узнать, насколько закостенела имперская иерархия, объединяло нечто общее. — Теперь у вас будет честный суд, — ответил Шварцхельм. — И я должен предупредить вас так же, как предупредил Лейтдорфа: любая попытка повлиять на мое решение аннулирует ваши притязания. Мне не интересны ни ваши претензии к нему, ни его претензии к вам. Единственное, что имеет значение, — закон. — Именно этого мне бы и хотелось, — кивнул Гросслих. — Но вы должны понимать, насколько Лейтдорф извращает дело. Его жена, эта сука Натасья, контролирует каждый его шаг. Она столь же испорчена, сколь и коварна. Я не сомневаюсь, что вы уже повидались с ней. Будьте осторожны. Она — движущая сила всей кампании Лейтдорфа. — Полагаете, я могу поддаться чарам женщины? — поднял бровь Шварцхельм. — Многие поддались. Она — настоящий яд. Ферштолен отметил, с каким пылом Гросслих сказал эти слова. Его ненависть была неподдельной. Шварцхельм оставался спокойным. — Я приму ваше предупреждение к сведению. Есть ли что-то еще, о чем вы хотите сообщить? Завтра на рассвете я начну судебное заседание по делу наследования, и после этого мы с вами уже не сможем побеседовать наедине. Гросслих оглянулся на Ференца, но тот ничего не сказал и вовсе выглядел удрученным. — Только одно. — Хайнц-Марк снова перевел взгляд на Шварцхельма. — На первый взгляд в Аверланде все благополучно. Урожай богатый, золота хватает, а про войну мы знаем только по слухам. Не обманывайтесь. Здесь не все так гладко. Никто не понимает, откуда берется все это золото. Закон попирается, честные люди страдают. Я знаю вашу репутацию, господин Шварцхельм. Возможно, вы сумеете положить этому конец. Однако берегитесь — неосторожному легко угодить здесь в ловушку. Лицо Шварцхельма оставалось каменным, и, наверное, только Ферштолен заметил на нем крохотный проблеск неуверенности, почти сразу же сгинувшей. Питер никогда раньше не видел, чтобы Шварцхельм сомневался. — Не бойтесь, — заверил Защитник императора, натягивая поводья, и, развернув коня, тронул его пятками, направляя вперед. — Я не стану колебаться, и воля Карла-Франца будет исполнена. Однако достаточно разговоров — мне не помешает размять ноги. Мы выехали на охоту. Вы со мной, советник? Ферштолен подстегнул коня и поехал следом за Шварцхельмом вместе с остальным отрядом. — Да, мой сеньор, — откликнулся он, впрочем, без особого энтузиазма. С точки зрения Питера, погоня за кабанами в глухой чаще — не самый лучший способ скоротать утро. К тому же чем дольше он находился в Аверланде, тем сильнее ему казалось, что за ярким фасадом скрывается нечто темное. Что же, время покажет. Глава седьмая — Стройся! — рявкнул Блох, и солдаты по обе стороны заняли позиции. Как и остальные подразделения, растянувшиеся вдоль кряжа, бойцы Маркуса выстроились в проверенный временем имперский оборонительный порядок — равносторонний прямоугольник в четыре ряда вооруженных алебардщиков. Блох и самые опытные солдаты стояли в центре первой шеренги, остальные сгрудились рядом, при каждом движении задевая друг друга плечами. Блох чувствовал их нетерпение. После многих дней пути по долам и весям солдаты выглядели скверно. Их лица покрылись грязью и потом. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, от земли по-прежнему исходил жар. Аверланд напоминал печь, и темнота практически не приносила облегчения. Маркус чувствовал, как скользит в потных ладонях рукоять алебарды из грубого дерева. Сердце бешено колотилось. Ждать оставалось недолго. — Оружие к бою! — скомандовал он. — Держать позиции! Вокруг засверкала сталь — все шеренги подняли алебарды. Блох украдкой оглянулся на гряду. Высоко в небе повисла полная луна, озаряя все вокруг белым светом, на небе не виднелось ни облачка. Грюнвальд изо всех сил гнал армию к гряде. Пока солдаты маршировали туда, истинное положение дел становилось все более очевидным. Орки изощренно и продуманно заманивали имперцев все дальше на восток, не позволяя себя обнаружить до самого конца. Это поистине изумляло — Блох никогда о таком раньше не слышал. А теперь зеленокожие наступали со всех сторон. Солдаты оказались в самом эпицентре бури. К тому времени, когда показались первые враги, Грюнвальд едва успел разместить подразделения вдоль гряды. Он тщательно выстроил каждый отряд, установил и навел несколько орудий, которыми располагало его войско. Выбранная с толком позиция давала имперцам преимущество. Блох бы и сам поступил точно так же. Теперь все зависело от количества противника. Сколько же там пряталось этих ублюдков? Впрочем, скоро это станет ясно — первые зеленокожие уже выбрались из укрытий и бросились вверх по склону, торопясь в атаку. По всей гряде разнесся грохот пушек. — Выбирайте цели! Не забывайте, что вы — мужики! Никакой пощады этой Зигмаром проклятой мерзости! Солдаты откликнулись на призыв командира, но без особого пыла — все они уже сосредоточились на подступающих противниках. В лунном свете зеленые шкуры орков казались болезненно бледными. Они карабкались по склону, как зеленоватые привидения, подбираясь все ближе. Следом за первыми орками подступали и другие, затем еще и еще. Вот это уже было плохо. Их оказалось больше, чем Маркус представлял поначалу. Где они только прятались? С дальнего края гряды донесся шум боя. Имперцев окружили. Времени на размышления уже не оставалось — первые враги, размахивая дубинами и тесаками, спешили в атаку. Блох видел, как пылают красным их глаза, как приминается трава под их тяжелыми ступнями — всего в нескольких ярдах от его позиции. — За Зигмара! — взревел Маркус, глядя на подступающих противников. Мгновение спустя закипел бой. Блох яростно ткнул алебардой в подскочившего орка, и тот повалился назад. Еще двое, по бокам от убитого, налетели на линии обороны, и одного из имперских солдат отшвырнуло прочь, на руки товарищей. На место падавших бойцов проталкивались новые. Взметались и опускались алебарды. Подразделение прогнулось, но позиции держало. Блох мастерски орудовал собственной алебардой, выставляя вперед бронированное плечо, закрывая просвет в стене стали. К атаке присоединялись все новые зеленокожие. Более крупные воины, тяжело дыша после подъема по склону, проталкивались вперед. Их вонь отравляла воздух, со всех сторон слышался рев. Орки бросались вперед, силясь пробить оборону людей, но отряд по-прежнему не сдавался. На место павшего бойца тут же вставал другой. Все знали, что делать. Маркус размахивал алебардой, чувствуя, как по спине струится пот. Схватка шла тяжело. Орки не уступали размерами горам, с которыми Блоху довелось сражаться при Тургице, и доспехи на них были куда лучше, чем у прочих виденных им зеленокожих. И клинки у них оказались неплохие. Блох встречал орков с грубыми топорами и тесаками, но у этих нашлись двуручники и алебарды, почти такие же хорошие, как у бойцов Маркуса. Одному Зигмару известно, где зеленокожие сумели их раздобыть. Атака постепенно начала захлебываться — оркам, при всей их свирепости, приходилось подниматься вверх по склону, а решимость оборонявшихся поубавила их кровожадный пыл. — Пощады не давать! — заорал Блох, почуяв, куда клонится чаша весов, и, опустив алебарду, приготовился к ответной атаке. И с удовольствием отметил, как окружавшие его солдаты тут же повторили его жест. Если орки брали силой и неистовством, то на стороне имперских солдат была железная дисциплина. Длинная вереница алебард, направленных во мраке прямо на врагов, представляла серьезную угрозу. — Гони их вниз! — рявкнул Маркус, и шеренга побежала вперед. На растоптанной траве ноги начинали скользить, но лезвия алебард по-прежнему держались одно к одному. Орки отреагировали на атаку единственным понятным им способом — бросились навстречу. Крупные зеленокожие воины неуклюже потопали прямо па алебарды, отбивая лезвия в стороны и заходясь яростным ревом. Началась резня. Тщательно рассчитанные удары алебард пробивали оборону орков, пронзая их насквозь. Порой лезвия натыкались на прочную латную броню, и рукояти с треском ломались. Всякого бойца, вывалившегося из шеренги, мигом разрывали на части, и в темноте разлетались брызги крови. Дисциплинированное наступление быстро переросло в бешеное побоище. Блох ткнул алебардой прямо в морду напиравшего чудовища. Орк забился в предсмертных конвульсиях, и Маркус выпустил оружие из рук, вытащив короткий меч. Сбоку, распахнув кривую пасть, налетел еще один воин, его глаза пылали алым. Блох скользнул в сторону, умело избегая удара, а затем со всей силы взмахнул мечом. Попал — из раны на зеленой шкуре хлынула кровь. Разозлившись еще больше, орк снова набросился на Маркуса, взмахнув огромным топором. Блох парировал удар, но при этом едва не лишился меча. Лейтенант отшатнулся назад, и зеленокожий метнулся следом — в своем стремлении разбить Блоху голову он слишком широко раскрыл руки. Маркус нырнул прямо под них, перекидывая меч в левую руку, ударил вверх — и лезвие глубоко вошло в чужую плоть, и Блоха с ног до головы окатило кровью. Орк взревел, повалился на него и издох. Блох с трудом сбросил могучую тушу, и та рухнула на землю. Отступив на шаг, лейтенант поднял меч, выискивая следующего противника. Но так никого и не увидел. Наступление захлебнулось. Орки, напиравшие со всех сторон, теперь отступали. — За ними! — послышался крик с края шеренги. — Держать позиции! — рявкнул Блох, задыхаясь. Бросаться в атаку в сгущающемся сумраке — чистое безумие. Орки отступили, не дожидаясь, пока их окончательно разобьют. Это само по себе было странно и совсем не в их обычаях. На вершине холма запела одинокая труба, призывая оставаться на позициях. Грюнвальд со своей командной точки тоже разглядел опасность. Солдаты медленно и неохотно восстановили оборонительное построение. Блох, тяжело дыша, поднялся обратно по склону следом за своими бойцами. Отряд перегруппировался. Орки сгинули в тенях, и их ярость на какое-то время угасла. Они убили немало людей, но не смогли сокрушить оборону Грюнвальда. Пока не смогли. Блох разжился новой алебардой и занял прежнее место в передних рядах. Первая кровь уже пролилась. Но зеленокожие еще вернутся. Битва только началась. Шварцхельм внимательно изучал лежащий перед ним документ, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Документ был тринадцатым по счету за это утро, и генерал безвылазно сидел в скриптории Авербурга уже не первый час. По крайней мере, здесь царила прохлада — зал располагался в самой глубине нижнего этажа, и сквозь узкие окна почти не проникал свет. Вдоль стен теснились своды законов в кожаных переплетах и летописи провинции. Некоторые из них выглядели старше, чем каменная кладка. А дальше, за стеллажами, темнели проходы в дальние репозитории, где хранились свитки и запечатанные ящики с документами. Спустя некоторое время убористые черные буквы официального шрифта начали расплываться у генерала перед глазами — показания и заявления записывались особо затейливым языком, не поддающимся никакой логике, словно нарочно запутывающим читателя. Продираться сквозь эти дебри стоило немалого труда. Краем глаза Шварцхельм видел архивариуса, мающегося в ожидании, но решил, что тот может подождать еще немного. Уриенс Ахендорфер обладал такой же бледной и невыразительной внешностью, как и Тохфель. Он выглядел чуть здоровее штатгальтера, но лишь благодаря относительной молодости. Еще несколько зим, проведенных в закрытом помещении в компании исписанных пергаментов, и последние капли здоровья покинут и его. Шварцхельм таких типов на дух не переносил. Чиновники. Все они подлые твари, худшие из многочисленных слуг императора. Генерал с радостью променял бы всех законников на одного неграмотного копейщика, готового к сражению в любое время. Он продолжил читать, стараясь отогнать прочь раздражение и усталость. Текст имел некоторое отношение к спору о законнорожденности Руфуса — показания нескольких свидетелей, собранные третейским судьей из храма Верены, несколько лет назад посетившим имение Лейтдорфов в восточном Аверланде. И все — расплывчатые и противоречивые. Шварцхельм уже не в первый раз заподозрил, что их специально так отбирали. — Я не могу принять эти доказательства, — заявил он наконец, откладывая бумаги на стол. Ахендорфер нервно прокашлялся. Этим утром он уже один раз оплошал, неправильно подобрав слова. — Могу я узнать почему, мой господин? Это официально заверенный документ, внесенный в спи… — Этим показаниям много лет, — оборвал архивариуса Шварцхельм. — Судья уже умер и подтвердить ничего не сможет. Вердикт неубедительный. — Он метнул на Ахендорфера испепеляющий взгляд. — Здесь все неубедительно. Все документы, которые вы мне даете, содержат противоречивую информацию. Ни одного полного отчета. Все авторитеты сомнительные. Более подозрительный человек на моем месте решил бы, что дело умышленно заводится в тупик. Сквозь страх на лице архивариуса проступила искренняя обида. — Мы сделали все, что могли сделать в рамках закона, — сознался он. — От нас требовалось соблюдать абсолютное равновесие — от результатов этого разбирательства зависит очень многое, и аверландские традиции велят обстоятельно выслушивать все заинтересованные стороны. — Будь они прокляты, эти традиции, — буркнул Шварцхельм. — Деньги здесь слишком долго переходили из рук в руки. Сколько еще бумаг мне необходимо просмотреть? — Осталось еще двадцать протоколов, требующих вашего внимания. И еще шесть дел из генеалогического исследования, проведенного Колледжем геральдики. Они содержат настолько четкие аргументы в пользу обоих претендентов, насколько их удалось сформулировать. Еще необходимо установить полномочия верховного суда и заверить вашей печатью некоторые церемониальные документы. Для начала. Это для начала. Шварцхельм внимательно взглянул на худосочного чиновника. Тот что, нарочно пытался его разозлить? Или просто все чиновники настолько любят ковыряться в бумагах? Ахендорфер наверняка заметил, как помрачнел генерал, и потому принялся сбивчиво оправдываться: — Понимаете, мой господин, весьма нехарактерно, чтобы представитель императора занимался решением подобных вопросов. Обычно правление Аверланда справлялось с ними самостоятельно. И для передачи полномочий необходимо действовать согласно протоколу. Шварцхельм уже открыл рот, чтобы высказать все, что он думает про аверландские протоколы, но в этот момент в дверь постучали. Стук прозвучал особым образом. Ферштолен. Новости, которые он принес, не предназначались для чужих ушей. — Ступайте, — буркнул Шварцхельм, — отнесите заверенные мной бумаги в секретариат правления. Остальными я займусь позже. Ахендорфер, явно обрадованный возможностью улизнуть, поспешил прочь, подхватив ворох свитков. В дверях он едва не столкнулся с Ферштоленом. Советник вошел в скрипторий и накрепко запер за собой дверь. — Здесь можно безопасно разговаривать? — спросил он, усаживаясь в кресло Ахендорфера и пододвигаясь поближе к столу. — Так же, как и везде. О чем ты хочешь сообщить? — Я отправил посланников в Хайдек, как вы и приказывали. Сегодня получил от них вести. Грюнвальд проходил через город несколько дней назад. Он направлялся в горы, туда, откуда сейчас приходят многочисленные сообщения о набегах орков. Никто не понимает, как они смогли перебраться через перевал. — Почему Грюнвальд не отправлял отчеты? — Он отправлял. Из Хайдека в Аверхейм отправлялись курьеры, возможно, и из других населенных пунктов тоже. Есть свидетели, способные это подтвердить. Но ни один нарочный сюда не добрался. И некоторые из моих людей также пропали. Мне очень не хотелось бы об этом думать, но, похоже, кто-то следит за дорогами. Шварцхельм нахмурился. В Империи хватало опасных путей, и курьеры частенько пропадали. Но чтобы подобное творилось в Аверхейме? — О Грюнвальде что-нибудь слышали после того, как он покинул Хайдек? — Ничего. Я продолжаю искать, но теперь стоит иметь в виду, что за пределами городов нас может поджидать опасность. По крайней мере, пока я не выясню хоть какие-то подробности. Шварцхельм снова ощутил прилив усталости. Вот только лишних проблем ему сейчас и не хватало. — Мне это все не нравится. У Грюнвальда большая армия, но про орков нам ничего не известно. Это разбирательство отнимает у меня все силы. Стоит выехать Андреасу на помощь. — Возможно, — кивнул Ферштолен, — но подумайте о мотивах тех, кто не желает, чтобы разбирательство завершилось. Для этих людей вторжение орков станет замечательным подспорьем. Они только обрадуются, увидев, как вы гоняетесь по полям за зеленокожими вместо того, чтобы заставлять правление вынести решение поскорее. Шварцхельм на секунду представил, как скачет по бескрайним полям Аверланда, как ветер треплет его волосы, как разбегаются в стороны орки, освобождая графство от своего нечестивого присутствия. Зрелище выходило заманчивое. Запертый в подземельях Лейтдорфов, он чувствовал, как тело начинает костенеть. — А может быть, ты ищешь подвох там, где его нет. Ферштолен пошарил по карманам и вытащил обрывок пергамента. Тот наполовину сгорел, но несколько слов по-прежнему удавалось разобрать. — Я и в Аверхейме справки наводил и даже кое-что сумел выяснить. Из Авербурга в Альтдорф уже некоторое время поступают сообщения. Ответные письма отправились в огонь до того, как Краус сумел выяснить, кто их пишет. А тот, кто их сжег, выпил настойку смертоцвета перед тем, как я сумел до него добраться. Мы не знаем, что было в этих письмах, и такие обрывки — все, что нам удалось раздобыть. Но аверхеймцам явно помогает кто-то за пределами провинции. На обрывке виднелись неразборчивые каракули, а рядом — одно-единственное слово: «Шварцхельм». Генерал равнодушно взглянул на пергамент. — Это еще ничего не доказывает, — ответил он. — Мой визит сюда не особо держали в тайне. — Возможно. Но если в этих письмах не содержалось ничего предосудительного, то зачем их получатель отравился? Слишком много мелочей. Посланников можно подстеречь. Корреспонденцию в правлении можно спрятать. Ходят даже слухи о юношах, пропадающих прямо на улицах. Люди напуганы, мой сеньор. Шварцхельм поджал губы, обдумывая новости. В подобных вопросах Ферштолену можно было доверять. — Что ты посоветуешь делать? — Не думаю, что нам хватит войска на все нужды. Грюнвальду прямо сейчас нужно выслать подкрепления. Дорогу, идущую отсюда на восток, следует патрулировать. И без помощи мы с этим не справимся. Я взял на себя смелость поискать варианты. В Нульне располагается гарнизон Рейксгвардии. И с ними Хельборг. Мы могли бы… — Хельборг? — В голосе Шварцхельма зазвенел лед. — А он что здесь делает? — Понятия не имею. В душе генерала всколыхнулись прежние подозрения. — Значит, он ждет в гарнизоне. Хотел бы я знать, чего именно. Что, если сообщения уходили не в Альтдорф, а в Нульн? Может ли он настолько мне завидовать? Ферштолен изумленно взглянул на Шварцхельма. — Я уверен, что у Хельборга есть причины находиться здесь, — ответил он уклончиво. — Какими бы они ни были, это дает нам некоторые возможности. Попросите его о помощи. Если подразделение Рейксгвардии оцепит Авербург и станет патрулировать дороги, то у нас появятся свободные солдаты и мы сможем связаться с Грюнвальдом. Я уверен, что Хельборг не откажет, учитывая сложившуюся ситуацию. — Нет. — Шварцхельм ощутил, как внутри закипает гнев, и сдержал его, но лишь отчасти. На Хельборга нельзя полагаться. Его волновала только слава, и, если он приедет сейчас, отдохнувший после своей недавней эскапады в Тургице, все начнут говорить, что Шварцхельм не справился с поручением императора. Подобных разговоров нельзя допускать. Никоим образом. Заметив, что Питер собрался возразить, генерал заговорил первым: — Это только слухи. Обрывочные сведения. И я не собираюсь отвлекать верховного маршала ради таких пустяков. У нас хватает людей. Продолжай свои изыскания, но вопрос о выборах курфюрста больше откладываться не будет. Ферштолен смерил его пристальным взглядом прежде, чем ответить. Питер был одним из тех редких людей, кто осмеливался смотреть генералу в глаза. Шварцхельм видел, что советник недоволен. — Что ж, хорошо, — наконец проговорил тот и встал с кресла. — Я сделаю все, что в моих силах. — Он развернулся, чтобы уйти, но, помедлив, обернулся. — Мой сеньор, — добавил Питер непривычно осторожным тоном. — Я ни в коей мере не желаю вас обидеть, но с вами все хорошо? Вы… сами на себя не похожи. Шварцхельм изо всех сил постарался принять равнодушный вид. По правде сказать, он чувствовал себя ужасно. Голова болела не переставая, и ему почти не удалось толком поспать за последние три дня. Когда он все-таки погружался в дрему, его мучили кошмары. Ко всему добавлялось напряжение от судебной работы. Шварцхельм почти ощущал, как рассыпается. Еще одна причина, чтобы поскорее закончить с этим делом. — Я в порядке. Без жары, конечно, можно было бы и обойтись, но доводилось выдерживать погоду и похуже. — У меня есть с собой немного сонного корня, — сообщил Ферштолен. — Возможно, глоток-другой настойки поможет? Ночи в Авербурге влажные. Предложение звучало заманчиво. Людвиг и сам об этом подумывал. А в лечебных микстурах Питер разбирался не хуже, чем в отравах. — Если она мне понадобится, я попрошу, — ответил генерал. — А сейчас мне нужно дочитать эти бумаги. Сообщи, когда появятся ясные сведения о Грюнвальде. Ферштолен поклонился и вышел. Дверь за ним захлопнулась с гулким грохотом, и опустевший скрипторий начал походить скорее на тюремную камеру, чем на читальный зал. Шварцхельм огляделся по сторонам — со всех сторон на него взирали с полок книги, как враги, взявшие его в кольцо. Он понятия не имел, как их одолеть. Тяжело вздохнув, генерал взял очередной пергамент и начал перечитывать текст с самого начала. Светало. Грюнвальд в отчаянии огляделся по сторонам. Орки подступали отовсюду. Вдалеке виднелся новый отряд, разнородный по составу, — он уверенно направлялся к холму, занятому имперцами. Как зеленокожие умудряются действовать так слаженно? Ситуация усложнялась, и усложнялась ощутимо. Атака орков продолжалась всю ночь — они нападали на измотанных до предела людей с бесстрашным упорством, типичным для их племени. К рассвету Грюнвальд уже не мог сказать, была ли очередная волна врагов новым племенем или это одни и те же отряды отступали и возвращались снова и снова. Но когда поднялось солнце, все стало ясно — они столкнулись не просто с разрозненными отрядами. Это было полномасштабное вторжение, и новые подкрепления прибывали безостановочно. Враг уже превосходил имперцев числом, и скоро его преимущество увеличится. Грюнвальд взглянул на запад, словно ожидая, что оттуда явится помощь. Но тщетно — там раскинулись лишь бескрайние поля, где не было ничего, кроме яркого солнца. В этот момент к нему подошел Блох. На его броне виднелись выбоины, и на мгновение Грюнвальду вспомнился Акерманн — тот выглядел схожим образом тогда, на гряде. Да и вся ситуация казалась знакомой до тошноты. — Они готовятся к новой атаке, — мрачно сообщил Маркус. — Какие будут приказы? — У нас нет выбора, — откликнулся Грюнвальд. — Мы зашли слишком далеко. Придется сдерживать их здесь. Блох сердито нахмурился. — Если мы останемся на месте, очень скоро они превзойдут нас по силам вдвое. Грюнвальд отметил, что Маркус машинально перестал обращаться к нему «герр». — И что вы предлагаете, герр Блох? Отступать по полям? Они нас так просто отсюда не выпустят. — Значит, будем пробиваться обратно к Хайдеку! — рявкнул Маркус. — Солдатам нужно дать направление. Если мы останемся на холме, то здесь же и передохнем все! — Он повысил голос, и солдаты, оказавшиеся ближе, начали оглядываться. По склону прокатился одобрительный ропот. — У нас тактическое преимущество, — не отступил Грюнвальд, продолжая говорить спокойно. — Я не собираюсь смотреть, как моих людей перережут, пока они будут бежать в укрытие. У меня есть приказ. — Да в бездну ваш приказ! — Лицо Блоха раскраснелось от гнева. — Нас заманили сюда сказками про белого бычка! Да вы же сами видите, что это — спланированная западня! Грюнвальд неуверенно нахмурился. — О чем это вы? — А вы не видите, с каким оружием эти орки идут в бой? Мы хоть раз получили вести из Аверхейма с тех пор, как вышли в путь? Стоило остановиться в Хайдеке. Здесь, так далеко, от нас никакого толка не будет. Маркуса явно понесло — то ли от недосыпа, то ли от жары. Им всем приходилось нелегко, Грюнвальд и сам ловил себя на сомнениях. — Нечего на меня кричать, — рыкнул он. — Я не повторяю приказы дважды. Мы останемся на гряде. Мне велели задержать вторжение, и я не собираюсь удирать при первых признаках опасности. Блох горько рассмеялся. — Вот оно что. — Он покачал головой. — Это вы от Тургица отмыться пытаетесь. Шварцхельм приказал вам удерживать гряду — и вы упорно станете удерживать гряду. Даже если мы все тут поляжем. — Хватит! Возвращайтесь в строй, лейтенант. Я не буду повторять. Блох по-прежнему улыбался, но в этой улыбке не чувствовалось ни капли веселья. Напротив, она была горше полыни. — Есть, герр, — с иронией ответил он. — Я исполню свой долг. Только на этот раз, когда сильно припрет, ко мне не прибегайте. Грюнвальд схватился за меч. Это был явный перебор. Но в этот момент от подножия холма донеслись тревожные крики — орки снова пошли в атаку. Блох в отчаянии оглянулся на Грюнвальда в последний раз, а затем, не говоря ни слова, побежал в строй к остальным алебардщикам. Андреас подозвал ближе персонального телохранителя и вытащил меч. — Следи за прорывом, — приказал Грюнвальд, стараясь выбросить спор с Маркусом из головы. — По моему сигналу присоединяемся к рукопашной. Снова зарявкали пушки, ядра пролетели над головами обороняющихся, метя в наступавших орков, но это мало помогло сдержать атаку. Зеленокожие неслись к холму со всех сторон. Грюнвальд наблюдал за их приближением, выискивая малейший просвет, но орки непривычно плотно держали строй. В желудке, у Андреаса заворочался ледяной ком. Как же их много. Они и правда хорошо вооружены. Возможно, Блох и прав. Грюнвальд сжал рукоять меча обеими руками. Времени на то, чтобы передумать, не осталось. Начиналась новая битва. Долгий аверхеймский день клонился к вечеру, но жара все не спадала. Ферштолен поднял глаза к небу. Ни облачка. Солнце по-прежнему светило ярко. Питеру еще не доводилось переживать подобного лета, и теперь он понимал, почему южане такие чудаковатые. От жары, вестимо. Он стоял на одном из семи мостов, пересекавших Авер. Когда-то давно Аверхейм состоял из одного лишь Авербурга и прилегающих к нему резиденций. По мере того как росла Империя, город тоже рос и занял всю долину. Как правило, более богатые кварталы располагались на южном берегу, а более бедные, частично находившиеся в официальном подчинении у Штирланда, тянулись вдоль северо-западного. Доходные дома для бедняков там тесно жались друг к другу, как и в любых других трущобах Старого Света. Здесь не было ничего подобного обширным паркам и элегантным проспектам, украшавшим Старый город на восточном берегу. Потому променад по таким кварталам не мог доставить особого эстетического удовольствия, но, учитывая цель прогулки Ферштолена, так даже было интереснее. Он пересек мост и углубился в лабиринт узких улочек. Воздух казался густым и липким. Попрошайки, спасаясь от вечернего солнца, перебирались в тень, дыша ртом, как собаки. У открытых дверей лавок и таверн лениво жужжали мухи. Городская стража, постоянно патрулирующая Старый город, сюда, похоже, вовсе не заглядывала. Ферштолен убедился, что его пистолет надежно спрятан под курткой и при случае его можно легко вытащить. Атмосфера здесь царила на первый взгляд доброжелательная, но лишняя предосторожность никогда не помешает. Питер направился дальше, прочь от реки, вдоль рядов убогих лачуг. Чем дальше он уходил, тем более запущенными начинали выглядеть дома. Каменные мостовые и нормальные сточные канавы сменились грязной колеей, улицы частенько оканчивались кучами мусора, по которым вольготно сновали крысы. Все вокруг казалось ветхим и разваливающимся, а от жары становилось только хуже. Люди бродили, подволакивая ноги, оставляя за собой следы в пыли, и выглядели куда неопрятнее ожидаемого. Весь квартал пропитывал дух ежедневного упадка. Ферштолен направился дальше, к самой окраине. Он знал, что ищет. После долгих блужданий по извилистой мощеной улице он свернул в узкий переулок и выбрался в закрытый дворик, окруженный с трех сторон каменными домами, покосившимися от времени. Они явно знавали лучшие времена. На окнах висело белье, тяжелое от безветренной жары. Если его повесили на просушку после стирки, то прачка, похоже, не больно-то утруждалась работой — на ткани осталось множество пятен. У открытой сточной канавы возились голенькие ребятишки, играя в мутной воде. Их родителей нигде не было видно. Единственные взрослые, которых удалось обнаружить, сидели в тени дверного проема в дальнем конце двора. Один из этих людей, толстяк, раздетый по пояс, взглянул на Ферштолена с ленивым интересом. Он как будто не до конца проснулся. Питер подошел к двери. Здесь в воздухе витал странный запах, различимый даже сквозь вонь канавы и мусорных куч, и, чтобы его обнаружить, не требовался какой-то особый нюх. — Приветствую, дружище. — Ферштолен приподнял шляпу. — Нальют ли здесь прохожему кружечку пенного? Мужчина посмотрел на него в ответ так, словно не понимал рейкшпиля. Помедлив, он хмыкнул и жестом пригласил Ферштолена войти. Они вместе зашли в дом. Если снаружи пахло плохо, то внутри вонь и вовсе казалась невыносимой. В дальнем углу комнаты валялись грязные кухонные горшки, пол усеивали объедки, тряпки и прочий хлам. Деревянная лестница вела на следующий этаж, а дверь в другом конце намекала, что помещений здесь еще достаточно. Ферштолен догадался, что это место служило чем-то вроде таверны. Пиво здесь не подавали, но зато хозяева промышляли кое-чем другим. Повсюду чувствовался все тот же странный запах. — Ты не из этих краев, — прямо заявил хозяин. Пока он говорил, его обвисшие щеки ходили ходуном. В комнате, помимо него, находились еще несколько человек, в основном прислонившиеся к стенам. Они тупо таращились в одну точку. Один из них, пожилой мужчина в достаточно дорогой одежде, выглядел так, словно он здесь уже давно. По подбородку из открытого рта сочилась влажно блестящая струйка слюны, а пальцы периодически подергивались. — Да, я не местный, — невозмутимо согласился Ферштолен. Следовало оставаться начеку, хотя вряд ли кто-то из обитателей этого логова смог бы напасть на него внезапно. — Просто мимо проходил. Я слышал про отличное пиво, которое вы тут продаете. Может быть, я могу его попробовать? Хозяин, похоже, туговато соображал, очевидно, позабыв первое правило любого контрабандиста и периодически позволяя себе побаловаться собственным товаром. Наконец до него дошло, о чем его спрашивают, и он ушел в соседнюю комнату. Послышался шорох, словно перетаскивали что-то тяжелое. Ферштолен огляделся по сторонам. Клиенты окончательно утонули в другом мире и вовсе не замечали Питера. Он присел на корточки и помахал рукой перед лицом старого торговца. Реакции не последовало. Мужчина еще дышал, но все равно был что тот покойник. Вернувшийся хозяин принес горсть чего-то похожего на корни корицы, но темнее цветом. Запах от них бил в нос даже на расстоянии в несколько шагов. — Сколько? — спросил толстяк. Ферштолен взял один корешок и покатал между пальцев. Шкурка осыпалась от малейшего прикосновения, а сам корешок оказался бледно-розовым. Кожу щипало. — А сколько мне понадобится? Хозяин рассмеялся — странным смехом, в котором почти не чувствовалось веселья. — На первый раз? Полкорешка. Потом вернешься. Три шиллинга. Цена оказалась низкой, и это беспокоило. Раз корень по карману даже такому забулдыге, то он наверняка распространился даже сильнее, чем полагал Брехт. Ферштолен отдал деньги, взял один корешок и положил в карман. Толстяк снова рассмеялся. — Тебе понравится, — хрюкнул он. — Ты ее полюбишь. — Кого? — настороженно замер Ферштолен, но хозяин, продолжая смеяться, поковылял обратно в глубину дома, качая головой, словно вспомнил шутку. Питер проводил его взглядом и неожиданно ощутил дурноту, не в силах находиться дольше среди всей этой грязи и нищеты. Он вышел обратно во двор и, оказавшись на солнце, глубоко вдохнул. Воздух был не самым свежим, но, по крайней мере, куда чище, чем в доме. Последние лучи солнца еще расцвечивали мостовую золотом, но сумерки сгущались быстро, и Ферштолен направился обратно — куда более целеустремленно, чем пришел сюда. Он понимал, что задерживаться на западном берегу до темноты не стоит. Но торопился он не только из соображений благоразумия. Корень требовал внимательного изучения. Питера терзала смутная тревога. Слова, сказанные хозяином, по-прежнему звучали в его ушах. «Ты ее полюбишь». Возможно, это ничего не значило. Возможно, все безобидно. Возможно, это простая оговорка. А возможно — сущий кошмар. Шварцхельм резко проснулся, распахнув глаза, и несколько секунд пытался понять, где находится. Затем все вокруг прояснилось, и генерал понял, что он у себя в спальне, в Авербурге. Он вновь обливался потом. Его мучили кошмары. Липкие простыни опутали его могучие ноги, как веревки. Шварцхельм посмотрел на свои руки — те все еще дрожали. Он глубоко вдохнул, заставляя сердце успокоиться. Спустив ноги на пол, он стянул тонкое шелковое покрывало и отчаянно потер глаза. Последнее, что он видел в кошмаре, — осуждающее лицо Блоха — постепенно рассеивалось. Шварцхельму казалось, что он сходит с ума. Как и тогда, в Альтдорфе, генерал подошел к распахнутому окну, дожидаясь, пока сердце перестанет бешено колотиться. Он огляделся по сторонам, стараясь отогнать приснившиеся ему картины. Из окна комнаты, находившейся в башне крепости, открывался вид на весь Старый город. Ночь почти не принесла с собой прохлады, но кварталы погрузились в сон. Шум улиц смолк, и только река тихо серебрилась в лунном свете. Много лет назад, будучи мальчишкой, Шварцхельм считал это место своей столицей. Для него, выросшего в сельском Аверланде, слово «Альтдорф» почти ничего не значило. Тогда, в почти забытые дни, он понятия не имел, что представляет из себя Империя и кто ею правит. Его жизнь подчинялась простым нуждам. Распорядку сбора урожая. Бурным спорам между деревенскими жителями. Необходимости научиться торговле. Отец Людвига желал, чтобы сын стал кузнецом — тот с самой юности отличался крепкими руками. Если бы Шварцхельм последовал его совету, он наверняка бы сейчас по-прежнему торчал в деревне. Вененлих — он почти уже и забыл это название. Когда Шварцхельм впервые вернулся в Аверланд, во времена правления Мариуса, он не стал заезжать туда — подобная сентиментальность была не в его характере. Насколько он знал местных, они наверняка продолжали хвастаться знаменитым земляком. А может быть, и вовсе позабыли, что среди них жил некий Людвиг, — могло случиться и такое. Это не имело особого значения. Генерал высунулся в окно подальше, чувствуя, как теплый ветерок касается его кожи. С тех пор он изъездил Империю вдоль и поперек, сражался с мародерами на дальнем берегу Моря Когтей, с орками в Серых горах, с крысолюдами в канализации Мидденхейма, с предателями в Остланде, с немертвыми в Штирланде и со зверолюдами по всей стране. Теперь у него вовсе не осталось родного дома — и повсюду простирался его родной дом. Он стал одним из того странного, избранного племени, заботящегося обо всей Империи. Мало кто из людей забирался так высоко. Карл-Франц, конечно же. Гельт, Фолькмар, Гусс. И, конечно же, Хельборг. Вспомнив о Хельборге, Шварцхельм задумался о своей обострившейся в последнее время обидчивости. Недостойное чувство. Он позволил себе увлечься состязанием в престиже. Разве не об этом Ласс предупреждал его тогда? Старик преподал ему простой урок — он служил, пока не вышел срок, а после позволил себе уйти со сцены, уважаемым всеми и не презираемым никем. Вот какой должна быть человеческая жизнь. А размениваться на всякие там соперничества — глупо и опасно. Возможно, время Шварцхельма тоже подходило к концу. Может быть, за тридцать лет непрерывной службы он слишком глубоко увяз в бесконечной и бессмысленной борьбе за мирскую славу. В самом деле, все заканчивается. И, возможно, именно это на самом деле хотел проверить император — не утратил ли старый пес хватку? Воспоминания о кошмарах начали рассеиваться, и Шварцхельм постепенно вернул себе душевное равновесие. Ночной покой помог ему привести мысли в относительный порядок. Недостаток сна давал о себе знать. Эти кошмары приходили не просто так. Они преследовали его в Альтдорфе, но здесь, в Аверхейме, начали душить его с удвоенной силой. Генерал повидал в этой жизни достаточно и знал: у подобных вещей всегда есть причина. Некие тайные силы отчаянно желали помешать ему. Может быть, они прятались прямо здесь, в городе, а может, собирались показаться в самое ближайшее время. Но генерал знал наверняка — точно так же, как и Раграм, в конце концов явившийся к Бастиону, эти враги тоже однажды вылезут из убежища. А до тех пор мука продолжится. Шварцхельм нутром чуял то, что еще не осознавал разумом: враги где-то здесь. — Вы не сломаете меня, — прошептал он, и его слова унес ночной ветерок. — Вы не сможете меня сломать. Он постоял еще несколько минут возле открытого окна, размышляя о своей судьбе и наблюдая за спящим городом. А затем наконец почувствовал, как к нему возвращается сонливость. До рассвета оставалось еще немало времени, и Шварцхельм вернулся в кровать. Постепенно его глаза закрылись. В углу комнаты висел в ножнах Рехтшталь, как всегда холодный и молчаливый. Снаружи над спящим Аверхеймом медленно плыла по небу полная луна. Глава восьмая Блох взревел, вызывая противника на бой, и солдаты вокруг подхватили его рев. Храбрые парни, они не сдавались, но ситуация становилась безнадежной. В траве лежали тела сотен убитых, растоптанные противником. Вокруг армии, зажатой в тиски, бушевал водоворот зеленокожей ярости. Артиллерия умолкла, истратив последние ядра в тщетных попытках сдержать подступающую волну. Сражение на гребне продолжалось двое суток без перерыва, измотав оборонявшихся до предела. Атаки и контратаки сменялись одна другой, не позволяя урвать ни минуты сна. На второе утро, жаркое и влажное, легче не стало. Армия Грюнвальда, с таким гордым видом покидавшая Альтдорф, сейчас выглядела жалко. Орки снова пошли в атаку, чуя скорую победу. — Держать позиции! — заорал Блох, хотя голос у него уже порядочно охрип. Алебарда в руках казалась тупой и тяжелой. — Выбирайте цели! Его бойцы уже давно сражались любым оружием, какое удавалось найти. Некоторые сумели сохранить алебарды, а иные шли в бой с мечами, а то и с охотничьими ножами. Оборона продолжалась, но уже с большим трудом, и Блох приказал отступить чуть выше по склону хотя бы ради того, чтобы не драться по колено в трупах товарищей. Чем выше поднималось в небо палящее солнце, тем сильнее смердели покойники. Зеленокожих этот маневр, кажется, только сильнее раззадорил — их атаки были слаженными, но в то же время отчаянными. Они ничуть не растеряли азарта к бою, несмотря на все потери. И когда соотношение сил изменилось, они стали разбиваться на группки. Блох видел, как на одного солдата нападали по трое и больше зеленокожих, втаптывая его в грязь до тех пор, пока от убитого не оставалась кровавая каша. Маркус сосредоточился на наступающих противниках. Нет уж, не такой судьбы он ждал. Опустив алебарду, Блох стиснул зубы и приготовился к бою. Орки снова налетели на ряды людей. Сейчас в стальной стене виднелось слишком много зазоров, некоторым врагам удалось пробиться, и им навстречу тут же выскочили мечники. Закипела жаркая, отчаянная схватка, противники толклись так близко друг к другу, что едва удавалось толком взмахнуть мечом, не говоря уже про алебарду. Зеленокожие в подобных условиях чувствовали себя лучше, они принялись резать обороняющихся, как овец. Блох обменивался жестокими ударами со своим противником — жуткого вида воином с тремя торчащими из пасти бивнями. Орк, значительно превосходивший лейтенанта мощью, размахивал грубым боевым молотом, держа его двумя руками. Очередного удара сломанное древко алебарды Маркуса уже не выдержало, и воин удвоил усилия, бешено размахивая молотом. Следующий удар стал бы для лейтенанта последним. Блох уворачивался, то и дело отмахиваясь алебардой. Пришлось отступать. Остальных бойцов, сражающихся рядом, тоже постепенно теснили вверх по холму. Сдержать атаку не получалось. Совсем рядом убили копейщика, и Маркус скорее услышал это, чем увидел. На щеку брызнула чужая кровь, еще горячая. Спустя мгновение крик убитого утонул в шуме боя, а затем оборвался вовсе, и на освободившееся место встал другой защитник. Силы людей постепенно истощались. Перспектива проиграть бой сводила с ума. Блох бросился вперед, позабыв о всяком построении. Инициативу требовалось перехватить любой ценой. Он взмахнул оружием, и лезвие алебарды блеснуло на солнце. Орк с молотом не успел отреагировать вовремя, и Блох, пробившись сквозь его защиту, вспорол зеленое брюхо, и во все стороны брызнула кровь. Маркус чувствовал, как за ним потянулись остальные. Он был не один. Со всех сторон люди начали оттеснять орков. Слышались мучительные вопли— люди гибли, войску отчаянно не хватало бойцов, чтобы сдержать наступление. Орки, куда лучше вооруженные, были сильнее и устали куда меньше. В этот момент послышался утробный звук. Зеленокожие засмеялись. — Зигмар! — заорал Маркус, пытаясь поддержать своих и ответить на этот смех. Он размахивал оружием, сокрушая любого орка, оказавшегося на пути. Осознание безысходности положения придало новых сил. Затем на вершине холма запела одинокая труба. Грюнвальд приказывал бойцам отступить. Наконец-то. Блох остался на месте. Он слышал лязг оружия — на дальнем конце гряды солдаты пробивались сквозь зазоры в орочьих рядах, пытаясь вырваться из железного кольца. Стоило начать отступление гораздо раньше. Даже сейчас, отходя, бойцы рисковали угодить под вражеский тесак. — Держать позиции, свиньи! — заревел Блох, взмахивая алебардой с новыми силами. — Дайте им время выбраться! Мы отходим последними! Его слова услышали не все — кое-кто из солдат уже обратился в бегство. Только рота Маркуса, изрядно поредевшая, методично отступала вверх по холму. Они сдавали ярд за ярдом, не нарушая строя и не поддаваясь панике. Блох сражался с ледяной, тщательно контролируемой яростью. Бездна его раздери, если он не выберется отсюда живым, но удирать было рано. Затем к ним присоединились новые бойцы — персональная гвардия Грюнвальда, отправившаяся в рукопашную, чтобы прикрыть отступление основных сил. Командир сражался в первых рядах, круша врагов двуручным мечом. Каждый удар был тщательно выверенным. И всегда находил цель. Блох никогда не видел Андреаса таким. Этот человек и впрямь умел обращаться с оружием. Пробившись поближе к командиру, Маркус одним мощным движением всадил алебарду в грудь очередного орочьего воина и крикнул: — Скольких получится увести? — А вы почему до сих пор здесь? — буркнул в ответ Грюнвальд, сражаясь с огромным красноглазым чудовищем. Орк рухнул только после третьего удара, и, когда его голова слетела с плеч, на место поверженного воина устремились новые. — Бегите! — рявкнул Грюнвальд Маркусу. В его глазах плескалось отчаяние. — Кто-то должен возглавить отступление! — А разве вы не… — не сразу сообразил Блох, и Андреас на мгновение обернулся. Его лицо было мрачным. Он провел немало времени в бою, его ногу стягивала наспех намотанная перевязка. Он бы не ушел далеко. — Я задержу, сколько смогу. Уводите людей. Возвращайтесь в Хайдек. Это приказ, герр Блох. Орки снова бросились в атаку, и Грюнвальд поднял меч. — Зигмар! — воскликнул он, и его гвардейцы подхватили клич. Враги безнадежно превосходили их числом. Блох огляделся, охваченный сомнениями. Все, кто мог, уже бежали, спускаясь по противоположной стороне холма. Люди неслись очертя голову, без всякого построения, разбегались, как тараканы. Маркус обернулся на Грюнвальда, всеми фибрами души желая остаться — он никогда не убегал с поля боя. Только не тогда, когда мог взглянуть врагу в глаза. Терзаемый муками выбора, он замер на месте. Это стало его ошибкой — вокруг все еще кипел бой. Зеленокожий бросился на Маркуса, видимо, разглядев на его лице нерешительность. Очнувшись от раздумий, Блох метнулся навстречу врагу, изо всех оставшихся сил всаживая алебарду в его бок. Лезвие вонзилось в зеленую плоть. Орк взмахнул оружием, но Маркус, поднырнув под удар, врезал ему кулаком в латной перчатке прямо между глаз — раз, другой, третий, быстро и безжалостно. Орк рухнул на землю с окровавленной мордой, Блох вытащил из-за пояса нож, добил его и поднял голову. Орки кишели повсюду. Битва окончательно превратилась в побоище. Целые роты солдат-людей убегали по дальнему склону холма. В нескольких ярдах дальше еще кипела схватка — последние защитники продолжали сопротивляться. Гвардейцы Грюнвальда были крепкими, но и они не могли держаться вечно. Один из зеленокожих воинов пробился сквозь оборону, но Грюнвальд бросился ему наперерез, нанося два удара подряд. Однако при этом он неосторожно подставил спину — и следующий же орк воспользовался его оплошностью. — Командир! — закричал Блох, не в силах предотвратить неминуемое. Орочий клинок глубоко вонзился в спину Грюнвальда. Тот еще сумел прикончить врага, но кровь уже начала хлестать из раны. Андреас рухнул на землю, продолжая бороться со вторым противником, а затем вовсе скрылся из виду за спинами людей и орков. Орки по-прежнему пытались одолеть гвардейцев Грюнвальда — они слетались на новую добычу, как осы на мед. Блох понимал, что рискует, оставаясь на месте, но все еще не решался уходить. Ситуация складывалась безнадежная. Они проиграли холм, и теперь его долг — увести выживших. — Прости меня Зигмар, — буркнул он и, развернувшись, поспешил вниз по холму, следом за отступающим войском. Орки продолжали напирать со всех сторон, быстро переключившись на убегающих людей. Блоху стало дурно. Он упустил шанс на славную смерть, но все еще мог найти смерть бесславную. Единственный способ, все еще позволяющий избежать ее: собрать разрозненные остатки войска Грюнвальда и увести их. Маркус покрепче сжал алебарду, оглядываясь в поисках новых противников. Их еще немало придется убить, прежде чем этот день закончится. Шварцхельм стукнул председательским молотком, звук гулким эхом разлетелся по всему залу, и толпа немедленно прекратила перешептываться. Те, кто оставался на ногах, поспешили сесть. Начиналось первое заседание сословного суда. Дело наконец-то сдвинулось с места. Собрание проходило в самом большом из приемных залов Авербурга — одной из старейших частей древнего замка, по-прежнему использовавшихся по назначению. О древности этого места красноречиво свидетельствовали обшарпанная каменная кладка и архаичные узкие окошки. Здесь едва хватало места для всех титулованных гостей. Выборы курфюрста стали большим событием для провинции, и в зал набилось невероятное количество знати, считающей, что у нее есть право присутствовать на заседании. Шварцхельм подозревал, что Дагоберт попросту не разбирался в том, кого следует звать, а кого — нет, и многим из тех, кто занимал длинные деревянные скамейки, банально хватило денег выкупить местечко. Генерала это злило: заседание — серьезная процедура, а не балаган, устроенный для потехи толпы. Рядом со знатными зеваками десятками сидели архивисты, законники и другие сведущие в вопросах права люди, для которых подобные дебаты были смыслом существования. Некоторым из них заплатил Лейтдорф, некоторым — Гросслих, некоторым, особенно умным, — обе стороны. Иные просто притащились сюда поглазеть на долгие, ожесточенные споры академиков из-за мельчайших тонкостей в формулировках. Перед Шварцхельмом лежал список имен, подготовленный Ферштоленом, с указанием, кто из этих людей может высказаться, о чем и почему. Генерал не в первый раз порадовался, что под его началом есть такой сведущий человек, — а ведь было время, когда его вполне могли забрать в Храм Зигмара. Из Ферштолена вышел бы отменный охотник на ведьм. Служба в качестве личного информатора Защитника императора больше подходила ему по характеру, так что Питеру стоило поблагодарить генерала за такую возможность. Конечно, он знал, за что получил ее. И никогда не забывал об этом. Шварцхельм сидел за массивным деревянным столом на высоком помосте. Ниже расположились писцы, готовые протоколировать ход заседания. На скамье в первом ряду, прямо перед ним, расселся Лейтдорф со своей Натасьей. Руфус явно скучал. На нем был головной убор, похожий на тюрбан, и роскошные пурпурные одежды, лишний раз подчеркивающие толстое брюхо. Несомненно, этот человек никогда в жизни не брал в руки меча, и, если бы не его богатство — а в перспективе еще и большая власть, — такая способная женщина, как Натасья, не стала бы тратить на него время. В противоположном конце зала устроилась делегация Гросслиха. Хайнц-Марк, облаченный в церемониальный доспех, сидел отдельно от свиты. В отличие от соперника, он выглядел как будущий курфюрст. Его сторонники, включая хитролицего Ференца, расположились чуть позади. — Сеньоры, — начал Шварцхельм, и его зычный голос разлетелся по всему залу. Писцы на своих местах тут же заскрипели перьями. — Заседание суда начинается. Тохфель незаметно сделал знак жрецу Зигмара, и тот поднялся с места и произнес длинное благословение. Следующим то же самое сделал и ульриканец. Шварцхельм почувствовал, как его настроение стремительно портится. Не стоило даже мечтать, что процесс закончится быстро и легко. Насколько он понимал по официальным документам, претензии обоих кандидатов оказались в равной степени небезупречны с точки зрения закона. Руфус вроде бы считался бастардом, в дополнение к тому, что в его семье были доказанные случаи безумия. Многие влиятельные семьи угрожали покинуть Аверланд в случае, если Лейтдорф станет курфюрстом. Гросслих, в свою очередь, вообще не имел законных оснований на то, чтобы войти в правящую элиту, купив поддержку Альптраумов. Если бы не чрезвычайная популярность среди простого народа, его кандидатуру отклонили бы давным-давно. В общем, история выходила мутная. Когда наконец отзвучали утомительно долгие молитвы, Шварцхельм снова взял слово. — Согласно порядку проведения суда, я должен выслушать сейчас открытые заявления адвокатов обоих кандидатов. И я предоставляю слово адвокату покойного графа Мариу… — Мой господин! — послышался крик снизу. Один из адвокатов встал с места. Шварцхельму показалось, что это один из членов делегации Лейтдорфа. — Я хотел бы представить возражения. Вопрос о выборе курфюрста должны решать власти Аверланда. У императора в данном вопросе нет права голоса. Если верить ученому Жеробому Грюнингвольдскому, законные прокураторы с тысяча триста сорок пятого решали подобные вопросы, и… Адвокат некоторое время зудел о праве провинции на самостоятельные действия. Шварцхельм покосился на Лейтдорфа. Этот жалкий негодяй улыбался под нос, пока его прихвостень сыпал аргументами. Подобных вмешательств явно предстоит еще немало — слишком многие хотят провалить заседание. И слишком многим хватило денег, чтобы нанять встревающих. — Ваше возражение рассмотрено и отклонено, — заявил Шварцхельм, когда адвокат наконец-то замолк. Начинала болеть голова, и генералу стоило немалых трудов сохранять спокойный тон. Возражение не стало неожиданностью, и у него уже имелись наготове контраргументы. — Вы, мой ученый друг, наверняка помните о Друзском прецеденте, относящемся ко временам Мандреда. Краткое изложение этого прецедента можно отыскать в хрониках Фольксфрама. Опираясь на принятое в той ситуации соглашение, я напоминаю вам о праве решающего голоса, остающемся за имперской исполнительной властью. Я — представитель Карла-Франца, и потому судебное заседание продолжится. Адвокат сел на место, заметно довольный собой. Он наверняка заработал несколько крон за свое выступление. — Еще возражения будут? — спросил Шварцхельм, обводя взглядом собравшихся. Несмотря на раннее утро, в зале становилось душно. — Мой господин! — раздался крик с дальней скамьи, и поднялся еще один адвокат. — Вы, конечно же, знаете о предписаниях, содержащихся в Аверландской хартии вольностей тысяча двести шестьдесят шестого года, согласно которым сфера полномочий имперского представителя может быть ограничена в следующих случаях… Шварцхельм вздохнул. Их таких еще немало выскажется прежде, чем заседание наконец-то продолжится. Лейтдорф поудобнее расселся на скамье и вытянул ноги — он выглядел так, словно собирался вздремнуть. Раздосадованный Гросслих обернулся к советникам. Они наверняка рассчитывали внести и свою лепту тоже. Пока адвокат нудил, Шварцхельм поглаживал рукоять Рехтшталя. Меч висел у генерала на боку бесполезным украшением. Шварцхельм все бы отдал за то, чтобы появился повод его вытащить. Но сейчас он оставался пленником затейливой паутины имперских законов о правопреемстве. Оставив рукоять в покое, генерал постарался сосредоточиться на словах адвоката. Это будет очень, очень долгий день. Блоху казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. А если не сердце, так легкие — он еще никогда в жизни столько не бегал. Как и тогда, при Тургице, сейчас он тоже отчаянно жалел о всех выпитых кружках пива и съеденных пирогах с потрохами. Под колетом по спине ручьями тек пот. Маркус уже давно сбросил шлем и самые тяжелые части пластинчатого доспеха, но бежал по-прежнему тяжело. — Все, хватит! — выдохнул Блох и остановился. Остальные солдаты попадали на землю, по-собачьи пытаясь отдышаться. Все они истратили последние силы — сначала на многочасовой бой, а затем на долгое отступление. От орков они пока что смогли оторваться, но никто не испытывал по этому поводу особенной радости — все понимали, что зеленокожие по-прежнему дышат им в затылки. Совсем скоро имперцам снова предстоит драться. Перед глазами у Маркуса потемнело — давала о себе знать усталость. Нет, расслабляться рано. Нужно продержаться еще немного. Блох огляделся — отдельной части армии каким-то чудом удалось оторваться от зеленокожих и добраться до лесной полосы, тянущейся где-то в миле к западу от поля боя. Там, под прикрытием редких деревьев, они хотя бы какое-то время смогут скрываться от глаз противника. Впрочем, долго прятаться не выйдет. Гамбит Грюнвальда отвлек основную массу орков, но передохнуть как следует солдатам никто не даст — погоня уже наверняка возобновилась, и скоро снова придется сниматься с места. К беглецам присоединились товарищи, из последних сил проломившиеся сквозь кусты. У некоторых остались алебарды, но многие, в панике убегая, побросали все. Блоху удалось собрать при отступлении лишь малую часть войска Андреаса — до леса добралось около трехсот человек. Может, еще кто-то отыскал другие пути к отступлению, но, если они все еще оставались на открытом пространстве, орки очень быстро их переловят. На долю секунды Маркус поддался отчаянию. Он выдохся, его люди выдохлись, а бежать некуда. До Хайдека немало миль, и им повезет, если они успеют пройти хотя бы половину пути до того, как враг их настигнет. Выбора не оставалось. — Господин? — послышался чей-то голос, и Блох обернулся. Рядом стоял молоденький копейщик, казавшийся не таким уставшим, как остальные. Даже лицо у него не осунулось от недостатка сна. Вот оно, преимущество молодости. — Что нам делать дальше? Блох в свою очередь уставился на паренька. Он всегда гордился умением моментально находить ответ, никогда не лез за словом в карман и в любой ситуации мог удержать себя в руках. За время службы в качестве ротного капитана он никогда еще не оказывался в таком положении, чтобы вовсе не знать, как лучше поступить. К тому же командование всегда обрисовывало общую стратегию, и все, что оставалось Маркусу, — выбирать соответствующую, тактику. Но после смерти Грюнвальда все изменилось. Некому стало отдавать приказы, кроме самого Блоха. Маркус вспомнил о презрении, которое питал к Андреасу. Ту самую обыденную неприязнь, которую он всегда испытывал к вышестоящим офицерам. Если бы он знал тогда то, что узнал теперь, возможно, куда чаще старался бы придержать бойкий язык. Маркус глубоко вздохнул. Требовалось сделать хоть что-нибудь — если он не примет решение прямо сейчас, они все погибнут, не дождавшись следующего боя. — Кто-нибудь из командиров сумел выбраться? — окликнул Блох солдат, оглядываясь по сторонам. Новые беглецы прибывали с каждой минутой, выбираясь из зарослей папоротника. Пока ничто не говорило о близости погони — хоть одна приятная новость. — Шлоссер удрал первым, — ответил один из бойцов. — За ним целый отряд орков погнался, и, подозреваю, они его поймают. — Расмуссена убили, — подал голос второй солдат. Не самые лучшие вести. Значит, у Блоха остались только рядовые солдаты. Опытных, пожалуй, среди них хватает, но нет никого способного разделить с ним бремя командования. — Что ж, так тому и быть, — откликнулся Маркус, постаравшись принять уверенный вид, пускай особой уверенности он и не ощущал. — Мы не можем здесь оставаться. Все, на ком остались тяжелые доспехи, — снимайте. Берите только по одному оружию, самому легкому. Нам еще немало предстоит пройти прежде, чем мы отсюда выберемся, а эти твари долго не устанут. Бойцы спешно принялись исполнять приказы, и Блох почувствовал, как уверенность и правда возвращается. Он много лет командовал солдатами и знал, что нужно делать. Если они будут держаться вместе и не растеряют дисциплину, они выберутся. Хоть как-нибудь. — Аверландцы среди вас есть? — Несколько воинов шагнули вперед. — Мне нужны проводники, хорошо знающие лес. Мы отправимся в Хайдек, но не самым прямым путем. Договоритесь промеж себя, какой дорогой мы можем идти, чтобы не выходить из-под прикрытия деревьев. Аверландцы тут же начали оживленно совещаться. — И поживее там, мы не можем задерживаться, — поторопил их Блох, обретая все больше уверенности. Его настроение передалось и остальным, и солдаты рефлекторно начали выпрямлять спины. Как и всякие вояки, они могли пережить практически что угодно, имея четкий план действий. Боевой дух начинал падать, когда четкого плана не было и люди не понимали, чего от них ждут. Блох прокрутил в голове имеющиеся возможности. Не исключено, что он поторопился с оценкой уцелевшей армии — пока они разговаривали, до их позиции добрались новые выжившие. Может, и остальные как-то смогли выбраться. Да и орки по-прежнему не показывались — если гвардейцы Грюнвальда сумели задержать их дольше, чем Маркусу показалось сначала, то у имперцев и впрямь есть шанс выбраться. — Всадник! — послышался крик с края импровизированного лагеря. Блох инстинктивно поднял оружие и спустя несколько мгновений увидел его — мужчину, идущего через лес и ведущего в поводу коня. Всадник выглядел таким же измотанным, как и остальные солдаты. Через минуту Маркус узнал в нем конного курьера, отправленного Грюнвальдом два дня назад. — Ты что здесь делаешь? — рявкнул Блох, когда курьер подошел ближе. — Ты должен уже быть на полдороге к Аверхейму! Всадник покачал головой. — Мне пришлось повернуть назад, — сообщил он. — Командир Грюнвальд должен знать, что его посыльные никуда не доезжают. Я нашел тела двоих убитых. Их даже не потрудились спрятать. Оттащили чуть подальше от дороги, и их сейчас вовсю едят вороны. Так что я вернулся, чтобы сообщить об этом, а наткнулся на следы побоища. Блох смерил его подозрительным взглядом. — Как ты нас нашел? — Повезло, — ответил посыльный. — Я чуть не угодил в самую гущу зеленокожих, пришлось искать, где спрятаться. Орки к востоку отсюда кишат по всем полям. Большая их часть, насколько я понял, направляется на север. Полагаю, прочие выжившие пытаются добраться до Гренцштадта, и враг висит у них на хвосте. Вы правильно сделали, что двинулись в эту сторону. Если все и впрямь так, то солдаты получали некоторую фору — хотя от этой мысли легче не становилось, учитывая, что ради этой форы пришлось пожертвовать собственными товарищами. А если бы этот курьер притащил за собой орков прямиком к их позициям, то Маркус убил бы его собственноручно. — Мне нужен наездник, у которого остались силы, — заявил Блох, оглядываясь на остальных солдат. — Кто-то шустрый, кто знает местные края отсюда и до Аверхейма. После недолгого перешептывания вперед вышел тот молодой копейщик. Он явно нервничал, но его взгляд оставался твердым. — Как тебя звать? — Херрен. Йоскар Херрен. Блох взглянул ему прямо в глаза. — Ты слышал, что сказал этот человек. За дорогами следят. Мне надо, чтобы ты нашел другой путь. В Аверхейме должны узнать, что здесь произошло. Ты должен ехать быстро, быстрее, чем когда-либо. Справишься? Херрен кивнул. — Загони эту лошадь совсем, если понадобится. Возьми оружие. Если придется поменять коня, то по дороге до города есть фермы. Используй смекалку и по возможности постарайся не попадаться никому на глаза. Впереди ждет немало опасностей, и я еще раз спрошу — справишься? — Да, господин, — ответил Херрен, не отводя взгляда, и Маркус хлопнул его по плечу. — Молодец, парень. Поезжай, и да пребудет с тобой Зигмар. Юноша взобрался в седло, умело развернул коня и пихнул его пятками. Конь сорвался с места, взметая комки земли, и галопом понесся сквозь лес. Блох проводил его взглядом. Парню повезет, если он сумеет пробиться. Им всем должно повезти, чтобы они сумели выбраться отсюда. Маркус оглянулся на солдат и посуровел. Они смотрели на него, ожидая приказов. Это хорошо — значит, они ему доверяют. Возможно, больше, чем доверяли Грюнвальду. И придется приложить все усилия, чтобы не разочаровать их. — Еще ничего не закончилось, — проговорил он, по очереди глядя в глаза каждому, кто оказался достаточно близко. — Зеленокожие повсюду. Но одного им у нас по-прежнему не отнять: мы — люди, сыны Империи. Им придется немало потрудиться, чтобы снять с нас шкуры. Придется заплатить кровью за каждую из них. Выжившие внимательно слушали его слова, и Блох и сам почувствовал, как его уверенность растет. Таких ребят он любил. А теперь он еще и отвечал за них. — Держитесь ближе друг к другу. Уходим быстро, но тихо. Если пойдем долинами, под прикрытием деревьев, то сумеем выбраться. Доберемся до Хайдека, а там все будет по-другому. Шварцхельм нас здесь не бросит. Перегруппируемся и снова пойдем в бой. И тогда заставим зеленокожих заплатить сторицей за все наши потери. Будет сложно. Очень сложно. Но вы старайтесь думать о мести. Только о мести. Мы заставим этих ублюдков заплатить. Люди услышали его слова. Ужас после недавней погони начал отступать. Все понимали, что шансы невелики, но, по крайней мере, у них появился план, от которого они могли оттолкнуться. — А теперь покажите, на что вы способны, — приказал Блох, оборачиваясь к аверландцам. — Найдите для нас подходящую дорогу. Ферштолен внимательно взглянул в глаза Артольда Фромгара. Тот казался перепуганным до полусмерти, но Питер не осуждал его — попади он сам в казематы Авербурга, прикованный к креслу для допросов и окруженный такими людьми, как Краус, он бы тоже перепугался, поэтому Фромгару он в чем-то даже сочувствовал. Что бы ни творилось в Аверхейме, этот человек всего лишь пешка и, наверное, даже понятия не имел о том, что происходит за пределами его скромных обязанностей. Но если подозрения Ферштолена не беспочвенны, то ни сочувствию, ни другим эмоциям поддаваться нельзя. — Желаете, чтобы я остался здесь, господин? — спросил Краус. Он отловил Фромгара на улице быстро и ловко. Капитан почетной гвардии вообще был способным человеком. Шварцхельм умел подбирать помощников. — Нет, капитан, на этом все. Поставьте караульного у дверей и проследите, чтобы нас никто не беспокоил. Краус поклонился и ушел, захлопнув за собой дверь. Окон здесь не было, и тесную комнату освещали свечные фонари. По темным каменным стенам плясали тени. Ферштолен отошел от сидящего в кресле узника, чувствуя запах чужого страха. Это хорошо, что Фромгар так напуган: чем больше он будет бояться, тем легче пойдет допрос. Ферштолен не особенно любил подобную работу — слишком много воспоминаний она навевала. Чем быстрее он закончит с этим делом, тем лучше. Он подошел к комоду и вытащил из верхнего ящика набор инструментов. — Вы знаете, почему вас сюда доставили, герр Фромгар? — холодно осведомился Ферштолен, стараясь не выдать собственного беспокойства, и принялся распаковывать инструменты. — Н-нет, мой господин, — с большим трудом выдавил узник. — Понятия не имею. Абсолютно не имею понятия, — пробормотал он скороговоркой. Один за другим стальные инструменты с гулким лязгом легли на стол. Некоторые были острыми, некоторые — изогнутыми, а некоторые — нарочито затупленными. Каждый служил определенной цели. — Я тут поспрашивал у местных, — продолжил Ферштолен, — и ваше имя называли чаще прочих. Вы весьма неплохо устроились. Сколько вы продали за прошлый месяц? Вижу, достаточно, чтобы купить такую дорогую одежду. Фромгар испуганно заскулил. — Это наветы! — выпалил он. — У меня хватает конкурентов, и они не гнушаются ложью. Я торгую вином. А все остальное — наветы! Закончив раскладывать инструменты, Питер выбрал один — старый, выкованный задолго до того, как Карл-Франц занял престол. Таких изысканно смертоносных вещей больше не делали, и Ферштолен оценил бы мастерство кузнеца, если бы не мрачное предназначение этого инструмента, не вызывавшее в нем ничего, кроме отвращения. Сжимая инструмент в руке, Питер вернулся к креслу. Полированный металл отражал свет фонарей, и, когда Фромгар разглядел вещицу, его глаза округлились, а под кресло потекла тонкая струйка. От страха торговец больше не контролировал себя. — Вы абсолютно уверены, что это наветы, герр Фромгар? — спросил Ферштолен, подходя ближе и проводя металлическим острием по щеке Артольда. Тот обливался потом, и от него уже скверно пахло, а дальше станет только хуже. — Я… э… я… Ферштолен убрал тонкий стальной резец, позволяя торговцу разглядеть его как следует. Фромгар не отрывал глаз от инструмента. — К-кто вы такой? Что вы собираетесь делать? Хороший вопрос. Мало кто знал, кто такой Ферштолен. Тот неспроста держал свою личность в секрете. Причина этой скрытности таилась в глубоком прошлом, в поступках слишком страшных, чтобы о них рассказывать. Леонора. Ферштолен поморщился и заставил себя отвлечься от воспоминаний. — А это зависит от вас, дружище. Не стоит недооценивать мою настойчивость. Я хочу знать, где вы берете корень счастья, сколько за него платите и откуда его привозят. Фромгар нервно сглотнул. Его лицо сплошь покрывал пот, и торговец выглядел так, будто с ним вот-вот случится обморок. — А если я расскажу, вы меня отпустите? Питер мрачно улыбнулся. Положение Артольда не позволяло торговаться. — Расскажите, что вам известно, и больше вы меня не увидите. Мне нужны ответы, герр Фромгар. Ответы и ничего сверх того. Он снова поднес инструмент к голове Артольда, осторожно прижав острие прямо под правой мочкой. — Хватит! — закричал Фромгар, замирая в кресле, и Ферштолен убрал резец. — Я не знаю, откуда привозят корень! Правда не знаю! Если бы я знал, я бы рассказал, клянусь Зигмаром и душами моих дочерей, я бы рассказал! Ферштолен отошел, опираясь на край стола так, чтобы не загораживать разложенные на нем инструменты. Те уже выполнили свою задачу — торговец заговорил. — Я получаю поставки от человека по фамилии Лепп. Он привозит их по реке, с востока. У нас с ним договоренность. Эксклюзивная. Корень привозят и еще откуда-то, но он похуже качеством. — Этот Лепп сейчас в городе? — Нет. Он приезжает и уезжает. И может быть сейчас где угодно. — Как вы с ним связываетесь? — Он присылает мне весточку, когда появляется в городе. Я беру деньги у своих клиентов и забираю поставку. — Судя по всему, работа опасная. Груз-то ценный. Не услышав прямого вопроса, Фромгар замялся, не зная, что сказать, и замер в кресле, по-прежнему таращась на Питера. — Наверное, да. Но я соблюдаю осторожность. В отличие от некоторых других. — Соблюдаете, да недостаточно, — протянул Ферштолен, проводя пальцем по кромке резца. — А вы сами корень пробовали? Фромгар покачал головой. — Значит, сами брезгуете, а другие пускай себе травятся? — Это их собственный выбор, — униженно пробормотал торговец. — Я никогда никого не заставлял. Никого. Они сами возвращаются за следующей дозой. Ферштолена охватило отвращение. Перед ним сидел самый жалкий тип злодея, хотя и от него хватало вреда. Относительное сочувствие, которое Питер испытывал поначалу, окончательно рассеялось. — Я в этом не сомневаюсь, — ответил он. — Если я прав, то корень вызывает мощную зависимость. Возможно, еще более сильную, чем опий. А что будет с тем, кто пробует его впервые? Фромгар по-прежнему был напуган, но по тону Ферштолена решил, что прямо сейчас его жизни ничего не угрожает, и даже сумел выдавить слабую улыбку. — Они становятся счастливы, — сообщил торговец. — Только и всего. На какое-то время забывают о мирских тревогах. Сбрасывают с плеч груз проблем. Это помогает. Ферштолен снова подошел к комоду, и Фромгар напрягся. — Я правильно понимаю, что у того, кто пробует корень в первый раз, реакция будет особенно острой? — Полагаю, что да. Возможно. Наверняка не знаю. Ферштолен вытащил еще один сверток размером с кулак и вернулся к креслу. — А мне кажется, что знаете, — проговорил он, разворачивая тряпицу. — Мне кажется, вы забыли про свое обещание рассказать мне обо всем, что вам известно. Улыбка на лице Фромгара снова сменилась ужасом. — Да! — истошно закричал он. — Корень может вызвать сильную реакцию поначалу. В первую очередь это зависит от твердости духа. Некоторые поддаются, некоторые нет. Бывает по-разному. Ферштолен остановился. Дело принимало интересный оборот. — Сила воли? — уточнил он. — Вы это хотели сказать? Или речь идет о физической силе? Фромгар замотал головой. Его рубаха насквозь промокла от пота. — Нет, именно дух, — уточнил торговец, настороженно косясь на сверток в руке Ферштолена. — Все дело именно в твердости духа. Насколько добродетелен или греховен человек. От этого зависит реакция. Ферштолен кивнул, делая мысленную пометку. Эти сведения могли пригодиться. — Хорошо. Вы мне и правда очень помогли. Глаза Фромгара обрадованно засияли. — Это все? Я могу идти? Ферштолен холодно улыбнулся, чувствуя, как его собственное сердце забилось чуть быстрее. Наступало время настоящего эксперимента. Вот сейчас его подозрения либо подтвердятся, либо развеются. — «Идти»? О нет, — проговорил он. — Видите ли, я доставил вас сюда не только ради допроса. Мне удалось приобрести немного этого корня счастья. Возможно, он даже из ваших собственных запасов. Очень занятная штуковина. Я его измельчил. Понимаете, хоть я и разбираюсь в алхимии некоторым образом, но не могу назвать себя экспертом. Я смутно понимаю, в чем заключается сила корня, но, конечно же, я не настолько глуп, чтобы пробовать его самостоятельно. Фромгар забился, пытаясь вырваться из оков. Он был не совсем уж глупцом. — Не делайте этого! — воскликнул он. — Если на него подсесть… Ферштолен дотянулся левой рукой до лица торговца и зажал ему нос. Оказавшись близко к этой помойной крысе, Питер даже ощутил легкую тошноту. Теперь от Фромгара основательно воняло. — Я знаю о его эффекте, — равнодушно откликнулся Ферштолен. — Равно как и вы о нем знали, когда начали им приторговывать. Фромгар силился вздохнуть, дергал головой, но Питер держал крепко, и в конце концов торговцу пришлось раскрыть рот. Как только он это вделал, Ферштолен хлопнул его по губам правой ладонью. Фромгар рефлекторно вдохнул порошок и закашлялся, отплевываясь от розовой пыли. Ферштолен отступил, закрывая свои нос и рот шелковым платком. Артольд все-таки сплюнул часть порошка, но внутрь попало достаточно. Питер пристроился на краешке комода и приготовился ждать. Поначалу ничего не происходило. Фромгар тяжело дышал и молчал, продолжая отчаянно потеть. Его кожа приобрела нездоровую бледность, но с таким же успехом он мог побледнеть и от страха. Остатки порошка испачкали его рубашку и, смешавшись с потом, расплылись уродливыми пурпурными кляксами. Потом корень подействовал. Ферштолен, напряженно замерший, внимательно наблюдал за узником. Мышцы Фромгара начали расслабляться, выражение ужаса на лице постепенно исчезло, пальцы обессиленно обвисли в путах. Затем замедлилось и его дыхание, и с губ сорвался едва слышный вздох. — Чувствуете себя лучше? — поинтересовался Ферштолен, и Фромгар отрешенно кивнул. — Хе, а это и впрямь недурно, — буркнул он. — Опишите, что вы видите. Фромгар выглядел так, словно никак не мог сосредоточиться. — А, ну, я не особо вижу хоть что-нибудь. Просто чувствую себя куда лучше. Зигмар, я не чувствовал себя так хорошо с тех пор, как… — Он что-то неразборчиво пробормотал и по-детски счастливо улыбнулся. — Вы понимаете, где находитесь? — В Авербурге, — кивнул торговец. Видимо, окружающую реальность он по-прежнему воспринимал, пусть и весьма относительно. Не исключено, что корень и впрямь просто безвредный релаксант. Ферштолен снова встал и подошел к комоду в последний раз. Ему требовался еще один предмет, самый тайный из всех имеющихся у него инструментов. Именно из-за этой вещицы Питер попросил Крауса выйти, и именно поэтому на допрос не пустили посторонних. Если охотники на ведьм узнают, что у Ферштолена есть нечто подобное, он рискует и сам угодить на допрос. Вытащив предмет, Ферштолен вернулся к креслу. — Вы меня слышите, герр Фромгар? — просил он тихо, но твердо, старательно пряча вещь в кулаке. Металлическая поверхность показалась ему раскаленной. Торговец, уже уронивший голову на грудь, с трудом поднял ее снова. — Я вас вижу, — протянул он. — Я сейчас вам кое-что покажу, а вы как следует взглянете. Это моя последняя просьба — выполните ее, и я оставлю вас наедине с вашими мечтами. Вы меня поняли? Это очень важно. Фромгар кивнул. Корень счастья явно прибавил ему сговорчивости и покладистости. Он совершенно перестал сопротивляться. Ферштолен глубоко вздохнул. Используя подобную вещь, он немало рисковал. Он разжал руку — металлический предмет оказался амулетом с выгравированной на серебряной поверхности змеей. На обратной стороне проступали начертанные письмена — но в этом мире уже не осталось никого, кто смог бы прочесть их. На этом языке говорили в царстве, уже давно стертом с лица земли. Но Ферштолен знал, для чего предназначался этот амулет и какая сила в нем до сих пор таится. Он поднес амулет к глазам Фромгара. Перемены не заставили себя ждать. Благодушная улыбка сменилась плотоядной ухмылкой, Фромгар оскалил зубы, облизнувшись. Его тело снова напряглось, пальцы заскребли по подлокотникам. — Ах! — воскликнул он, брызгая слюной, и забился, пытаясь вырваться из пут. — Это она сама! Ох, как она красива! Конвульсии становились все сильнее, и Ферштолен убрал амулет. Фромгар корчился, изнемогая то ли от невероятного удовольствия, то ли от такой же невыносимой боли. Он забил ногами, непостижимым образом умудрившись сдвинуть с места кресло, вырезанное из цельного дуба и укрепленное железом. Не сводя глаз с беснующегося узника, Ферштолен потянулся за пистолетом, чувствуя, как у него вспотели ладони. Опасность поджидала его всегда. Занимаясь подобной работой, нельзя расслабляться ни на минуту. Продолжая глядеть на Фромгара, Питер нацелил оружие. Между тем у торговца начался настоящий припадок. Изо рта повалила пена. Он заверещал, и его голос странно истончился и стал совсем как у мальчишки, еще не вступившего в пору юношества. — Она идет сюда! — взвыл Фромгар и снова перешел на неразборчивое бормотание. Ферштолен внимательно слушал его, пытаясь уловить хоть какой-то смысл. Но либо торговец нес чушь, либо перешел на незнакомый Питеру язык. Внезапно он понял, что происходит. Глаза Фромгара резко распахнулись, и он уставился на Питера — но человеческие зрачки сменились жуткими мутно-розовыми сферами. На щеках проступили вены. Рот исказила безумная улыбка. Слова Фромгара не были чушью. Они звучали на том же языке, что и письмена на амулете. — Она идет сюда! — повторил торговец на рейкшпиле. Кресло начало подниматься над полом. Грохнул выстрел, затем еще один — первая пуля пробила Фромгару сердце, вторая — лоб. Кресло с грохотом рухнуло обратно на пол. Артольд обмяк, по его подбородку потекла слюна, смешанная с кровью. Пальцы конвульсивно сжались, затем расслабились. Свет жизни в глазах погас. Ферштолен несколько мгновений смотрел на убитого. Сердце по-прежнему колотилось, а руки слегка дрожали. Не отрывая взгляда от торговца, он перезарядил пистолет. Потом в дверь постучал часовой. — Господин? — раздался приглушенный голос. — У вас там все в порядке? — Да, — откликнулся Ферштолен, убирая амулет и изо всех сил стараясь принять спокойный вид. — Можете зайти. Оставленный Краусом гвардеец вошел в допросную и взглянул на тело в кресле. На суровом лице часового промелькнуло едва заметное удивление. Наверняка ему доводилось видеть картины и похуже. — Этот человек оказался еретиком, — сообщил Ферштолен, тщательно упаковывая инструменты обратно в чехол. — Я был вынужден прервать поток его богохульств. Тело необходимо сжечь вместе с одеждой и всеми поддающимися порче вещами в этой комнате. Солдат понимающе кивнул. — Будет сделано. — Обязательно позовите жреца и уведомите храм Зигмара. Они наверняка захотят провести собственное расследование. Передайте им мои слова, но с сожжением тела не затягивайте. Если у них возникнут претензии, пусть обращаются ко мне. Часовой поклонился и поспешил прочь, чтобы заняться необходимыми приготовлениями. Когда он скрылся в коридоре, Ферштолен оглянулся на труп. Несмотря на все тренировки, от подобного зрелища у него все равно сводило желудок. Его отношение к Фромгару ничуть не поменялось — этот человек продажный дурак, не более того. Он на самом деле до конца не понимал, во что ввязался. Ферштолен же понял. И чем больше он раздумывал о вероятных исходах, тем сильнее стыла кровь в его жилах. Глава девятая Герхард Мюллер покрепче сжал дубину. Дело оказалось совсем не таким простым, каким выглядело сначала: перед глазами по-прежнему двоилось после выпитого. Стоявшие рядом мужики тоже пошатывались. Впрочем, этого стоило ожидать — если дать кучке головорезов пригоршню монет, велев приготовиться к неприятностям, они непременно пропьют все до последней монетки. Головорезы всегда себя так ведут, если не держать их в узде. Аверхейм стал куда более гостеприимен к таким, как Мюллер, и продолжал становиться лучше и лучше. Герхард взглянул на окружающих его парней. Большую часть он знал. Некоторых откуда-то приволок Друкер, некоторые оказались и вовсе незнакомыми, видно, где-то по дороге прибились. Мюллера их присутствие ничуть не огорчало. Больше народу — больше крови. Банда обогнула последний дом и вышла на площадь. Их цель дожидалась прямо впереди, на противоположном краю. Люди праздновали возле таверны в лучах вечернего солнца и уже, похоже, успели порядочно угоститься выпивкой. Мюллер наскоро оценил обстановку. Соратников Лейтдорфа насчитывалось около пятидесяти, может, чуть больше. Они выглядели расслабленными, и Мюллер ни у кого не заметил оружия. Кое-кто и вовсе успел отключиться. В общем, все было именно так, как описал Герхарду Альптраум. — Бей их! — взревел Мюллер, яростно взмахнув над головой дубиной. Остальная банда подхватила его крик, принявшись размахивать оружием. Зрелище вышло ужасающее. Они нестройной толпой высыпали на площадь, и Мюллер с удовольствием заметил, как парни Лейтдорфа спешно повскакивали с мест. Они оказались совершенно не готовы к нападению. Очень неосмотрительно с их стороны. Совсем неосмотрительно. Банда набросилась на жертв. Мюллер не глядя размахивал дубиной. Большая часть лейтдорфских была безоружна, и Герхард с удовольствием слышал, как трещат чужие кости, сталкиваясь с твердой древесиной. Один особенно злостный удар даже размозжил чью-то голову. Мюллеру это понравилось, и он вознамерился повторить подобный трюк. Было нечто невероятно приятное во влажном чавканье чужих мозгов, разлетающихся по мостовой. Один из лейтдорфских замахнулся на Мюллера ножкой стола. Атака вышла довольно жалкой, и Герхард ударил его дубиной в живот, выбив воздух из легких. Мужчина упал, уронив ножку. Взмах дубины, еще один, затем еще — и бедолага лишился чувств. Мюллер постоял над ним, ощущая, как в груди разливается торжество. И, размахнувшись, обрушил дубину на голову распростертой жертвы. Череп хрустнул, смялся, как сырое яйцо. — Да! — воскликнул Герхард и огляделся в поисках свидетелей его победы. Эта игра нравилась ему все больше. Тут, пошатываясь, подошел Друкер, выглядевший совершенно опьяневшим от кровопролития и пива. Его рот был вымазан кровью, и даже Мюллеру совершенно не хотелось знать, где Друкер успел угваздаться. — Нужно выжечь это местечко, — заявил он, ухмыляясь. — За это нам и заплатили. Кремень у кого-нибудь есть? — Я думал, ты взял. Мюллер рассмеялся. Как бы он ни любил пиво, нельзя отрицать, что хмельная голова порядочно мешала как следует продумать план действий. — Проклятие! И что нам теперь делать? Герхард получил ответ на свой вопрос быстрее, чем ожидал: с другого края площади показалась еще одна банда, на этот раз вооруженная. Оружие у них было таким же грубым, как у парней Мюллера: мясные крючья, молоты, кузнечные клещи и даже булыжники. Выходит, лейтдорфские не такие уж и беспечные. — Восхитительно! — Мюллер с восторгом облизнулся. — Они собираются драться! Друкер оскалил зубы в безумной ухмылке. — Я им глаза повыдавливаю, — выдохнул он, сладострастно поглаживая тесак для мяса. Мюллер с опаской покосился на товарища. Он и сам любил хорошую бучу, но рядом с Друкером даже ему становилось не по себе. Однако времени на размышления не оставалось. Парни Мюллера прекратили обирать убитых и бросились к новоприбывшим. Обе банды сошлись посреди площади. Силы были равны, и очень скоро снова полилась кровь. Мюллер вовсю наслаждался процессом. На его руке темнел глубокий порез, оставленный метательным ножом, но Герхарда это не волновало. Он даже порадовался, что кто-то сумел его задеть. Это делало вечеринку еще более веселой. Особенно когда зацепивший его паренек, веснушчатый простачок с копной рыжих волос, рухнул на землю с напрочь выбитой челюстью. Он забавно заскулил от боли, корчась на земле и оставляя за собой дорожку из крови и слюны. Мюллер не спеша догнал его, помахивая дубиной. Прицелившись ударить по рыжей голове, Герхард сообразил, что это будет уже третий разбитый им череп. Но тут раздалось громкое пение труб, Мюллер поднял глаза, и в желудке у него заворочался ледяной ком. Похоже, веселье вот-вот закончится. На площадь начали выезжать вооруженные конники. Рыцари. Все они носили цвета авербургского гарнизона и латные доспехи, а на боку у каждого виднелся двуручный меч. Это уже было вовсе неспортивно, и Мюллер огляделся, выискивая пути к отступлению. Переулок, из которого вышла его банда, еще не перекрыли, и бегом Герхард вполне успевал до него добраться. Оставив паренька захлебываться кровью, Мюллер опрометью бросился прочь. Голова его по-прежнему была тяжелой от выпитого пива, затрудняя побег — двигаться но прямой оказалось куда сложнее, чем Герхард рассчитывал. В одном месте он споткнулся, запнувшись о лежащее на земле тело. Может, это даже был Друкер, но Мюллер не стал останавливаться и проверять. Подскочив на ноги, он побежал дальше. Он уже почти добрался до спасительного переулка. Всадники были слишком заняты теми, кто остался на площади. Неожиданно Мюллера огрели по затылку чем-то очень твердым и очень тяжелым. Удар вышел весьма чувствительный, и Мюллер снова упал, не сразу сумев подняться. Перед глазами все поплыло. Что-то горячее и жидкое потекло по загривку. Мюллер встал, пытаясь удержаться на ногах, и посмотрел вверх. Прямо перед ним возник всадник на коне. Голова кружилась, и Мюллер с трудом мог рассмотреть его. Рыцарь казался огромным, в тяжелой броне и с седой бородой. Обнаженный меч сверкал серебром. Поднятое забрало обнажало лицо, искаженное от гнева. Это лицо показалось Мюллеру странно знакомым, хотя он так и не смог вспомнить, где его видел. Он почувствовал, как сознание постепенно покидает его. Буча закончилась. Он получил свою часть веселья и пропил полученные деньги. В общем-то, это все, что такой человек, как он, мог просить от жизни, так что, если ему повезет, капитан стражи пощадит его, и Мюллер проведет несколько дней в кутузке. В конце концов, такие свары происходили по всей Империи каждый день. — Вы меня поймали, господин, — протянул Герхард, выпуская дубину и поднимая дрожащие руки. — Обещаю, я не буду сопротивляться. Всадник подался вперед, отводя руку с мечом. — Я в этом не сомневаюсь. — Голос рыцаря оказался холодным, как сталь, без малейшего проблеска эмоций. Мюллер поднял глаза — и увидел, как сверкнул занесенный меч. Напоследок он успел подумать, как прекрасен этот клинок. Там даже руны на лезвии. Небось огромных денег стоит… Потом лезвие опустилось — и игра закончилась насовсем. Шварцхельм раздраженно толкнул дверь своей комнаты и, войдя, тяжело рухнул в кресло. Правая рука болела — он долго не практиковался в фехтовании. Конечно, генерал радовался малейшей активности, позволяющей разбавить нудные судебные слушания, но разнимать свары между сторонниками Лейтдорфа и Гросслиха ему никакого удовольствия не доставляло. Так продолжалось уже три дня — дневные часы целиком уходили на юридические споры, а ночи — на подавление беспорядков, вызванных выборами курфюрста. Это мрачное занятие угнетало. В тюрьмах уже не оставалось места, а претенденты по-прежнему умудрялись найти желающих почесать кулаки. Эти двое негодяев вполне друг друга стоили, хотя оба старались скрыть свою причастность к найму головорезов. Ситуация ухудшалась с каждым днем и уже практически не поддавалась контролю. Город все больше погружался в беззаконие. Шварцхельм от души плеснул себе пива из кувшина, стоящего на столе, и сделал основательный глоток. Все эти три дня генерал не сомкнул глаз, и даже выпивка не помогала. От этого он стал раздражительным и подозрительным. Следовало что-то сделать, хоть немного изменить ситуацию. Иначе он в конце концов сойдет с ума. В дверь деликатно постучали. Опять Ферштолен. Порой этот человек вел себя надоедливо, как осенняя муха. — Заходи! — рявкнул генерал. Ферштолен вошел в комнату. Вид у него был мрачный. — Я никак не мог связаться с вами, — заявил Питер, и в его голосе прозвучал… упрек? Кому-то стоит получше следить за своим тоном. — Я был занят, — огрызнулся Шварцхельм. — Наслышан. Вторая ночь беспорядков в Старом городе. — Оба претендента набрали целую толпу безмозглых наемников. Мне пришлось отложить сегодняшние слушания. У этих людей хватает влияния, и они прекрасно понимают, что делают. Мы не сможем продолжать слушание, пока в городе неспокойно. — Вы приостановите процесс? Шварцхельм покачал головой: — Нет, я продолжу его. Мы уже добились некоторого прогресса. Они исполнят императорский указ. Им придется это сделать. — Рад слышать, что вы приближаетесь к консенсусу. Но чем ближе он становится, тем хуже ситуация на улицах. — Думаешь, я этого не замечаю? Ферштолен на мгновение умолк. — Есть и другие варианты. — Я знаю, что ты собираешься предл… — Вам стоит подумать над моим предложением. Глаза Шварцхельма полыхнули. Его гнев почти выплеснулся наружу, и генералу приходилось его сдерживать. В конце концов, Ферштолен просто выполнял свою работу. — Ты не уверен в силе моего авторитета? — угрожающе поинтересовался Шварцхельм. — Ничего подобного. Я не уверен в правильности вашего решения. Только Ферштолен мог сказать нечто подобное. Краус или Грюнвальд скорее умерли бы, чем позволили таким словам соскользнуть с языка. Этим солдаты отличались от обычных людей — они знали, когда надо заткнуться и просто выполнять приказы. Но Ферштолен не был обычным — во всех смыслах этого слова. — Я не собираюсь с тобой дискутировать, — заявил Шварцхельм. — Я не хочу впутывать сюда Хельборга. Ты сам знаешь о причинах. Судя по лицу Ферштолена, он собирался возразить — но в конечном итоге передумал. — От Грюнвальда вестей не поступало? — Никаких, — покачал головой Шварцхельм. — И это вас не беспокоит? — Он сам может о себе позаботиться. Когда ситуация немного уляжется, я пришлю ему подкрепление. Питера такой ответ явно не обрадовал. Будучи профессиональным шпионом, он мог изобразить любую нужную эмоцию, но в беседах со Шварцхельмом Ферштолен не трудился скрывать истинные чувства. В каком-то смысле это было любезно с его стороны. — Я полагаю, что ситуация может оказаться сложнее, чем выглядит на первый взгляд, — проговорил Питер, старательно подбирая слова. — Если бы единственным поводом для беспокойства служила грызня между будущими курфюрстами, я бы, пожалуй, согласился с вами. Но я начинаю подозревать, что дело не только в этом. Шварцхельм поймал себя на том, что теряет терпение. Если у его агента и имелся хоть один недостаток, то этим недостатком была склонность видеть заговоры на каждом шагу. Сам Шварцхельм, как солдат, воспринимал мир куда проще, не ища скрытых смыслов. Но он продолжал слушать Ферштолена, сдерживая растущее раздражение. — Этот корень счастья, — продолжил агент, — препарат, о котором я вам рассказывал… Я провел несколько экспериментов. Он порченый. — Ядовитый? — Нет. Порченый. — У тебя есть доказательства? — спросил Шварцхельм после паузы. — Есть, и самые убедительные. Сам по себе этот наркотик кажется относительно безвредным, но я уже не верю, что тех, кто им торгует, интересуют только деньги. Его распространение слишком тщательно спланировано. По моим оценкам, корень продают здесь уже год, а то и больше. Я не знаю, для чего он предназначен на самом деле, но здесь совершенно точно что-то не так. Аверхейм разрушается изнутри. Никто не может сказать про это место доброго слова. Город болен. Шварцхельм медленно кивнул, осознавая, что ему совершенно не хочется думать о том, что имеет в виду Ферштолен. Сейчас не время углубляться в расследование. Но скверна оставалась скверной, и закрывать на нее глаза нельзя. — Что ты предлагаешь? — Вы прекрасно знаете что. — Охотники на ведьм. Глаза Питера округлились. — Вы меня как будто впервые видите! Я их терпеть не могу. — В обычно тихом голосе зазвенела ярость. — Они ломанутся по следу, круша все на своем пути. Нет, я могу сам добраться до разгадки. Генерал смерил его внимательным взглядом. — Не позволяй прошлому влиять на сегодняшние решения, Ферштолен. Рано или поздно их придется сюда позвать. Если, конечно, ты не ошибся в предположениях. Питер упрямо взглянул на Шварцхельма. — Да, придется. Когда я отыщу источник скверны. — Похоже, агент даже мысли не допускал о том, чтобы обратиться за помощью в Храм Зигмара. Шварцхельм не стал убеждать его дольше, прекрасно зная о причинах ненависти подчиненного к охотникам. — Между тем, нам стоит позвать подкрепления из Нульна, — продолжил Ферштолен. — Отзовите Грюнвальда. В городе необходимо восстановить порядок. Я не смогу работать, пока на улицах царит анархия. Хельборг. Шварцхельм впервые засомневался в крепости своей воли. Если послать за Рейксгвардией, придется заплатить определенную цену. Ему никогда не позволят забыть об этой просьбе о помощи. И, что еще хуже, его по-прежнему терзали подозрения, что Хельборг засел в Нульне именно потому, что рассчитывал на подобный исход. Ему вполне хватило бы ума на такое. И амбиций тоже. Шварцхельм отставил кубок и снова поднял взгляд на Ферштолена. Возможно, агент прав. Ситуация уже не входила ни в какие рамки, и, вероятно, наступило время запросить подкрепление. В дверь неожиданно забарабанили. — Мой сеньор! — раздался голос Крауса. — Вести с востока! Шварцхельм подскочил с кресла и рывком распахнул дверь. Капитан почетной гвардии стоял в коридоре, еще более мрачный, чем обычно. — Прибыл гонец. Полуживому после долгой скачки, ему хватило сил пересказать новости. Грюнвальд погиб, мой сеньор. Его армия разгромлена. Герр Блох принял командование над уцелевшими и направляется в Хайдек. Гренцштадт отрезан. Какие будут указания? Шварцхельм ошеломленно замер. Грюнвальд убит. Армия уничтожена. Эти новости обрушились на него, как удары молота. Генерал оперся на косяк двери. Камень под пальцами показался ледяным. — Мой сеньор? — позвал Краус. Сердце Шварцхельма заколотилось — точно так же, как отчаянно оно принималось стучать в тихий полуночный час. Лоб покрылся испариной. Методы генерала себя не оправдали. Принятые им решения оказались ошибочными. Впервые за долгие годы безукоризненной службы он понятия не имел, что делать. Его окружали люди, желающие его провала. Шварцхельм вспомнил слова Ласса, сказанные им тогда, в Альтдорфе: «Человеку можно навредить и другими способами, более тонкими». Враги не могли превзойти его в бою, поэтому решили ударить в спину. Краус ничего не сказал, однако Шварцхельм заметил на его лице беспокойство. Капитан еще ни разу не видел, чтобы командир допускал промашку. Генералу было больно смотреть в его глаза. — Мой сеньор? — На этот раз голос принадлежал Ферштолену. — С вами все в порядке? Вы выглядите больным. Да, вот оно. Он болен. Что-то его отравляет. Разъедает его разум. С самого Тургица. Что это такое? И почему он никак не может сопротивляться? — Хватит! — взревел генерал и, отрывая руку от косяка, решительно вернулся в комнату, ища глазами меч. — Хватит возни в тенях! Он забрал Рехтшталь и пристегнул ножны к поясу. Краус и Ферштолен с тревогой наблюдали за ним. Пусть их, с их мышиной возней. Время интриг и заговоров прошло. Пролилась кровь, и следовало заставить виновников заплатить за нее. — Собирай людей, — приказал Шварцхельм Краусу. — Мы забираем остатки гарнизонного отряда и выезжаем сегодня же вечером. За Грюнвальда нужно отомстить. — Да, мой сеньор. — Капитан поклонился и вышел прочь. Беспокойство на его лице рассеялось. Все, что требовалось Краусу, — знать, что есть кому вести за собой. Всем подчиненным Шварцхельма этого было достаточно. Кроме одного человека. — Полагаете, это мудро? — прошептал Ферштолен, выходя следом за генералом в коридор. — Вы не можете оставить город в таком состоянии. Если вы уедете, не останется ничего, что… — В бездну город, — огрызнулся Шварцхельм, направляясь прямиком к арсеналу. — Они сами напросились. Я слишком долго просиживал здесь штаны. — Они хотят, чтобы вы уехали, — не отступал Питер. — Эти атаки не случайны. Почему, вы думаете, дороги заблокированы? Кому это нужно? Лицо Шварцхельма исказила гримаса ярости, и он резко развернулся, глядя Ферштолену в глаза. Смерть Грюнвальда стала последней каплей, и глубинный, животный гнев вырвался наружу. Справедливости придется подождать. Возмездие важнее. — Молчать! — рявкнул генерал, и даже Питер, привычный к его вспышкам, отшатнулся. — Проверяй свои теории, если тебе так хочется! Славные люди сложили головы, и мне следовало быть с ними. Тохфель сможет сдержать толпы. Приглядывай за ними. И передай этим развоевавшимся дуракам: когда все закончится, я обязательно вернусь. В кои-то веки Ферштолен не нашел, что ответить. Столкнувшись с ледяной яростью генерала, он смог лишь вяло кивнуть, и Шварцхельм, развернувшись, пошел дальше, в арсенал. Его терзали мрачные мысли. В глубине души он понимал, что его нарочно втягивают в неприятности. И что судить трезво у него не получается из-за недостатка сна. И что, возможно, он сейчас совершает чудовищную ошибку. Но это не имело значения. Кровь бурлила в его теле. Рехтшталь, висевший на бедре, придавал уверенности. Очень скоро на поля Аверхейма обрушится буря генеральского гнева. Если враги Империи намеревались его разозлить, то им это удалось. Теперь он покажет им, что такое настоящая ярость. Дагоберт Тохфель мрачно смотрел в окно кабинета. Даже отсюда, с высоты шпилей Авербурга, он видел, как пылает город. В теплый ночной воздух поднимался дым от сотен костров, разожженных ватагами кандидатов в курфюрсты. Они устроили целый бунт. Несмотря на то что их энергия направлялась друг на друга, страдал от их столкновений город — тот самый город, которому Тохфель служил три года, с тех самых пор, как Железная Челюсть убил последнего графа. Тохфель до последнего оттягивал выборы, потому что всегда знал, к чему они приведут. Пока был жив Леопольд, оставалась надежда, что передача титула пройдет мирным путем. Но Руфус оказался совсем другим. Эра великих людей закончилась, а оставшиеся больше напоминали ссорящихся детей. Канули дни, когда в Империи рождались такие люди, как Карл-Франц, Фолькмар и Тодбрингер. Когда старое поколение уйдет окончательно, смены ему не останется. Дагоберт еще несколько мгновений понаблюдал, как горят костры, а затем закрыл окно и отвернулся. На душе у него было муторно. Покои стюарда отличались скромными размерами и столь же скромным убранством. Над простым столом висели благочестивые иконы Зигмара и Верены, в железных канделябрах горели свечи. Узкая кровать, жесткая и тяжелая, стояла возле голой каменной стены. Все здесь говорило, что это комната человека ученого. Не так уж много вещей, сколько можно было бы скопить за многие годы службы, но зато интерьер прекрасно отражал характер хозяина. Однако в сложившейся ситуации эта простота сама по себе выглядела оскорбительно. Аверхейм разваливался по частям. Возможно, Тохфелю стоило посвятить себя другим занятиям. Закон перестал давать защиту, в которой нуждался город. В дверь постучались, и Дагоберт вернулся за стол. — Войдите. В покои шагнул Ахендорфер. Он тоже выглядел усталым. Ахендорфер тащил на себе всю тяжесть организации судебных процедур — ни Шварцхельм, ни советники кандидатов не давали ему особого пространства для маневра, и обычно бледная кожа архивариуса выглядела сейчас белой, как у покойника. — Вот бумаги, которые вы просили, штатгальтер. Ахендорфер положил на стол стопку листов пергамента. В голосе архивариуса слышалась легкая хрипотца. Выборы у всех отнимали немало сил. — Хорошо, — кивнул Тохфель. — Разбирательство завтра начнется вовремя? — Мне сказали, что да. — Ахендорфер пожал плечами. — Перед началом процесса следует многое сделать. Тохфель улыбнулся, но в этой улыбке почти не было тепла. — Постарайся хоть немного отдохнуть. В конце концов, последнее слово все равно останется за Шварцхельмом, и один прецедент ничего не решит. — В таком случае в этих заседаниях и вовсе нет никакого смысла. — В голосе архивариуса явственно зазвенело раздражение. — Но я здесь не поэтому, герр Тохфель. — Ахендорфер пригладил редеющую шевелюру. — Ко мне приходили представители обеих сторон. В этом деле крутятся такие суммы денег, каких я никогда раньше не видел. Не буду вам лгать — искус велик. Кое-кто может ему и поддаться. Почему Ахендорфер рассказывал ему об этом? Он и впрямь считал, что Тохфель совсем ничего не знает? Или таким образом проверял честность самого стюарда? — Я делаю все, что в моих силах, Уриенс. Мне и без этого хватает мороки с бунтами. Нам необходимо больше военных патрулей. Даже господин Шварцхельм уже не в состоянии справиться с беспорядками. — Могущественный господин Шварцхельм… — протянул Ахендорфер, покосившись на штатгальтера. — Как много вы с ним общались? Шварцхельм ни с кем особо не общался. Когда он не был занят на заседаниях суда, то уединялся в своих покоях в башне. Он никого не предупреждал о своих перемещениях, а решения принимал, подчиняясь собственным капризам, и если с кем и советовался, то разве что с капитаном Краусом и тем загадочным советником. Порой Тохфелю казалось, что в городе завелся невероятно сильный призрак, контролирующий ход событий. — Он консультируется со мной по всем вопросам. А что? — По Авербургу ходят разные слухи. Из его спальни по ночам слышится шум. Этот человек нездоров. Вы сами это видите. Возможно, наступил момент, когда следует… — Он осекся. — Говори, что хотел, Уриенс. Ахендорфер замялся. Он был чиновником и не привык раскачивать лодку. — Может ли великое графство по-прежнему на него полагаться, штатгальтер? Можем ли мы доверить ему принимать решения? Мне нелегко это говорить, но… — Архивариус снова умолк… Он и так уже осмелился сказать больше, чем следовало. Тохфель на него не сердился — все, кто имел отношение к разбирательству, думали об одном и том же. — В Альтдорфе поступают не так, как мы привыкли поступать здесь, — только и ответил стюард. — Шварцхельм пользуется доверием императора. Этого для меня достаточно. Ахендорфер собирался сказать что-то еще, но в этот момент в дверь снова постучали. Архивариус, как будто смутившись от этого стука, поглубже натянул мантию. — Как вам угодно, штатгальтер, — проговорил он. — Возможно, мы еще поговорим об этом позже. Тохфель встал и проводил его к двери. Снаружи дожидался Ферштолен, советник Шварцхельма. Ахендорфер поклонился и ускользнул в сумрак коридора. Ферштолен его как будто вовсе не заметил. — У вас найдется минутка? — спросил советник, похоже, целиком поглощенный собственными мыслями. — Видимо, у меня сегодня приемная ночь. Вы зайдете? — Нет. Я не могу задерживаться. Но кое-что вам стоит узнать прямо сейчас. Господин Шварцхельм отправился на восток по срочному вопросу и забрал с собой отряд кавалерии из городского гарнизона. Вам придется обеспечивать безопасность на улицах без них. Тохфель почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Ситуация и так складывалась хуже некуда. Теперь она и вовсе стала безнадежной. — Как… как он мог? — изумленно воскликнул штатгальтер, сожалея о беспристрастности, выказанной в разговоре с Ахендорфером. Судебный процесс окончательно превращался в балаган. — Как мы теперь сдержим толпы погромщиков? Ферштолен взглянул на штатгальтера с таким видом, что было ясно: он искренне сочувствует, но помочь ничем не может. — У вас есть остатки ополчения и городская стража. Им придется справляться с беспорядками. У меня есть другие дела. Слушание придется приостановить. Если хотите мой совет, то вам стоит попытаться уговорить обе стороны покинуть Аверхейм до тех пор, пока не появится возможность возобновить процесс. У Тохфеля закружилась голова. Ситуация усложнялась с такой скоростью, что он не успевал ее осмысливать. Ни Лейтдорф, ни Гросслих не станут слушать никакие доводы — их кровь бурлила, и Дагоберт сомневался, что они смогут сдержать своих последователей, даже если захотят. Теперь, когда Шварцхельм уехал, оба претендента вполне могли перейти к более жестоким мерам, чтобы получить долгожданную власть. — Это безумие, советник, — ответил Тохфель с горечью. — Нам обещали помощь Империи, чтобы обеспечить бескровную передачу власти. И это все, на что вы способны? — Высказывайте претензии господину Шварцхельму, когда он вернется. А пока его нет, вам придется принимать решения самостоятельно. — Ферштолен выразительно посмотрел на штатгальтера. — Есть некоторые варианты. Не все имперские войска отошли на север. Когда беда стучит в ворота, мудрый командир ищет помощи поблизости. Тохфеля этот ответ совсем не убедил. Туманные афоризмы сейчас были последним, в чем он нуждался. — Я постараюсь это запомнить. Ферштолен поклонился. — Я свяжусь с вами, когда смогу. — С этими словами он скрылся следом за Ахендорфером в сыром полумраке авербургских коридоров. Тохфель еще немного постоял на пороге, не сразу закрыв дверь. Новости оказались хуже, чем он предполагал. Город и впрямь мог развалиться на части — в прямом смысле. Штатгальтер перебрал в уме вероятные исходы событий, и ни один из них ему не понравился. Он не отличался особенными амбициями. Должность штатгальтера всегда была для него тяжким бременем, давящим на плечи. Ни дня он не наслаждался своей ролью. Такой подход не помогал вдохновлять массы, однако избавлял от некоторых пороков, присущих власть имущим. Тохфель умел вовремя понять, что ему не хватает сил для решения некоторых вопросов. И сейчас перед ним встал именно такой вопрос. Очнувшись от раздумий, Тохфель потянулся к висящему над столом колокольчику. Не успело смолкнуть эхо звона, как в покои поднялся один из младших чиновников. Он выглядел обеспокоенным. Беспорядки в городе грозили захлестнуть даже Авербург, поэтому обитатели крепости оглядывались на каждый шорох. — Передайте на конюшни — пусть соберут в дорогу верхового курьера. Затем возвращайтесь за письмом. Я сам его напишу. — Куда вы собираетесь отправить гонца, штатгальтер? — спросил чиновник, помолчав. — На восток сейчас не всякий согласится поехать. Там, по слухам, кишат орки. Под этими словами подразумевалось практически открытое неповиновение, но Тохфель почти не обратил на это внимания, уже продумывая содержание послания. Слова стоило выбирать тщательно. — Скажите им, что письмо нужно отвезти в Нульн, — ответил он. — В гарнизон Рейксгвардии, господину Хельборгу. Шварцхельм подхлестнул коня, и тот мигом пустился в галоп. Маннслиб только-только поднималась в ночное небо, еще задевая краешком горизонт на востоке. Лунный диск уже был круглым, но светил тускло — его постепенно затягивали тучи, первый раз за многие дни. Возможно, они несли с собой грозу со стороны Краесветных гор. Следом за Шварцхельмом перешла на галоп и остальная кавалерия. Пять сотен всадников, лучшие из тех, кого мог предложить Аверхейм. Впереди ехали Краус и почетная гвардия. Они, как и всегда, исполнили все необходимые распоряжения без всяких проволочек. Им потребовались считаные минуты, чтобы проверить снаряжение и сесть па лошадей. Даже в ночной темноте они выглядели великолепно, и их броня сверкала в лунном свете. Они были так же хороши, как бойцы Рейксгвардии, возможно, даже лучше. Всех солдат в этой роте Шварцхельм отбирал сам и ни на секунду не сомневался в их преданности. Аверландцы собирались гораздо дольше, и генералу пришлось лично посетить конюшни, чтобы привести солдат в должный вид перед выездом. Подобную неряшливость нельзя было оправдать ничем. Да, некоторые из этих людей только что вернулись с городских улиц, где разгоняли погромы, но это занятие не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало их в военном походе. Похоже, провинция основательно обленилась. Вот что происходит, когда власть попадает в руки книгочеев. Империей всегда управляли военные, люди, которые знали, каково это — вести в атаку кавалерию, устремляясь в самую гущу вражеской армии. И когда порядок оказался нарушен, неудивительно, что по Аверланду поползла вся эта гниль. Зигмар был полководцем, а не ученым. Копыта лошадей грохотали по пересохшей земле, и всадники, оставив позади конюшни крепости, устремились по улицам Аверхейма. Все, кто еще не разошелся по домам, разбежались по переулкам, торопясь убраться с дороги вооруженных рыцарей. Проезжая мимо площадей и перекрестков, Шварцхельм видел, сколько костров по-прежнему горит здесь. Оба кандидата окончательно сорвались с цепи, и это было очень плохо. Тохфелю придется разбираться с этим вопросом, пока генерал не вернется. Отчего-то ему снова подумалось о Грюнвальде, и в груди болезненно кольнуло. Андреас хороший человек. Храбрый командир. А во время последнего их разговора он не услышал от генерала ничего, кроме резких слов. Если слухи не врали, то оставалось лишь надеяться, что Грюнвальд погиб с честью. Хоть небольшое утешение напоследок. Шварцхельм покачал головой, стараясь отогнать ненужные мысли. В последнее время он думал только об ошибках и провалах. Это было на него не похоже. Отчего же он начал столько беспокоиться? Кавалерия стремительно приближалась к воротам, не сбавляя скорости. Где-то в арьергарде запела труба, и откидной мост поспешно опустился, распахнулись широкие двери. Отряд выскочил наружу, оставив позади крепостные стены, и понесся по аверландским полям. Почетная гвардия Крауса перестроилась, держась по обе стороны от генерала. Они ехали четко выверенным строем, копыта лошадей слаженно стучали по земле. Позади, стараясь не отставать, неслись аверландские конники. Шварцхельм не стал давать им послаблений. Они будут ехать так быстро, как только смогут, всю ночь и весь день, пока не доберутся до Хайдека. Потом поедут в поля, выслеживать зеленокожих. Генерал понимал, что слухами о вторжении следовало заняться сразу же, как только он прибыл в Аверланд. Теперь пришло время исправить этот промах. Вот для какой войны рожден Людвиг Шварцхельм. Он сжал рукоять Рехтшталя, приподнимаясь в седле и чувствуя вес оружия. Меч жаждал покинуть ножны. Шварцхельм чувствовал, как занедужил дух оружия — как и он сам, запертый в тесной духоте судебного зала. Ничего, скоро этим мечом начнут пользоваться именно так, как и должно: на поле боя. Первый раз за много дней Шварцхельм ощутил прилив сил и подхлестнул коня. Копыта застучали громче. Поля проносились мимо все быстрее. Вот чего ему не хватало — возможности выпустить звериную натуру, избавиться от странного недуга, терзавшего его все это время. Генерал взглянул на восток, на затянутое тучами небо. Воздух уже не казался густым и влажным. Где-то вдалеке бушевали грозы, и над зубчатой горной грядой сверкали молнии. Луна нашла-таки щель между облаками и теперь заливала сонные поля бледным светом. Шварцхельм оглянулся через плечо на оставшийся позади Аверхейм. Тонкие столбы дыма по-прежнему поднимались вверх. Город выглядел потерянным, забытым и уязвимым. «Они хотят, чтобы вы уехали из города», — вспомнились Шварцхельму слова Ферштолена. Генерал сурово нахмурился и отвернулся, глядя вперед. Аверхейму придется самому о себе позаботиться — долг звал Шварцхельма в Хайдек, в Гренцштадт, где ждали бой и возмездие. Он снова подстегнул коня, ускоряя его бег еще больше. Кавалерия неслась по спящей провинции, как ураган. Аверхейм горел — но Рехтшталь уезжал на восток. Глава десятая Ферштолен присел на корточки. След привел его к восточной набережной реки, заставив попетлять среди заброшенных складов и товарных дворов. В переулке, где прятался Питер, воняло, пришлось зажать ноздри. Несмотря на то что было глубоко за полночь, жара так и не спадала. Двое мужчин — те самые, по чьему следу Ферштолен пришел сюда, — остановились и заговорили друг с другом. Они заметно нервничали. Поводов для беспокойства и впрямь хватало — по улицам по-прежнему рыскали отряды бунтовщиков. Неважно, кто платил той или иной банде — Гросслих или Лейтдорф. В руки не стоило попадаться ни тем, ни другим. Оба кандидата погрузили Аверхейм в абсолютное беззаконие, и Ферштолен сомневался, что они по-настоящему понимают, что натворили. Он глубоко сожалел отрешении Шварцхельма уехать. Из всех вариантов этот — самый худший. Пока Защитник императора находился в городе, оставалась небольшая надежда, что ситуацию удастся взять под контроль. Руфуса Лейтдорфа, несмотря на всю его ненависть к генералу, легко получалось запугать. Гросслих покрепче духом, но Шварцхельму вполне хватило бы сил приструнить и его. Он кого хочешь мог приструнить. По крайней мере, пока он еще на себя походил. Ферштолен еще никогда не видел его таким подавленным из-за порученной задачи. В первые дни Питер списывал это на жару, но постепенно стало ясно, что дело вовсе не в ней. Вероятно, доблестный старый воин пережил свои лучшие годы и после стольких лет бесконечных походов и впрямь начал терять хватку. Однако Ферштолен в это не верил. Шварцхельм — великий человек, один из величайших в Империи. Питеру есть за что благодарить его. За память о Леоноре. Шварцхельм не сумел спасти ее, но он уничтожил всех причастных к ее смерти. Одного только этого ему хватило, чтобы заслужить беспрекословную преданность Ферштолена. Тот служил генералу уже десять лет и собирался преданно прослужить всю оставшуюся жизнь — насколько он в принципе еще мог сохранять преданность кому-то. Питер очнулся от размышлений. Он устал, и в голову лезли посторонние мысли. Мужчины направились дальше — той показательно спокойной походкой, какая бывает у воров, когда они что-то скрывают. Выждав несколько мгновений и позволив им отойти подальше, Ферштолен осторожно направился следом, соблюдая дистанцию, завернувшись в темный плащ и стараясь держаться в тени. С такого расстояния он не слышал всех подробностей разговора, но беседа явно шла на повышенных тонах. Оба спорщика сильно нервничали, и как минимум одному из них затея совсем не нравилась. Потом они вышли на набережную и как будто успокоились. Темная вода мерно облизывала берег. Вокруг не было ни души, и только пришвартованные лодки постукивали о камни. Ночную тишину нарушали лишь скрип веревок и треск горящих поленьев где-то вдалеке. Ферштолен снова присел, приготовившись наблюдать. Чего-то такого он и ожидал, и теперь удастся проверить, стоила ли полученная им информация потраченных усилий. Он сделал все что мог, учитывая, что единственной зацепкой служило имя. Некоторое время мужчины слонялись по набережной. Время шло, и постепенно они начали терять терпение. Ферштолен же спокойно ждал. Прижавшись спиной к каменной стене ближайшего из складов, он достал висящий на поясе нож. Пистолет у него тоже имелся — как и всегда, — но сейчас требовалось оружие потише. Наконец что-то начало происходить. Мужчины оживились. Ферштолен подался вперед, всматриваясь — кругом царила темнота, и ее не разгонял даже свет луны, отражающийся от воды. К пристани подплыла лодка — маленький ялик из тех, которыми пользовались речные лоцманы. Наверняка где-то выше по течению, в паре миль отсюда, пришвартовалась и большая грузовая баржа, без сомнения, хорошо охраняемая. В ялике сидели несколько человек, их лица скрывали капюшоны. Двое дожидающихся на берегу помогли пришвартовать лодку, и пассажиры выбрались на пирс. Последовал короткий и тихий разговор, и два свертка перешли из рук в руки. Покончив с делом, они снова расстались — те, что прятались под капюшонами, спустились в ялик и взялись за весла. Умело и без лишнего шума они подняли парус, и лодка ускользнула прочь по волнам. Мужчины на пристани, теперь куда более расслабленные, пошли прочь. Прижавшись к каменной стене, Питер дождался, пока они пройдут мимо. Мужчины проскользнули совсем рядом, не заметив его, — так близко, что он ощутил их дыхание. Как только они миновали его укрытие, он выскользнул из теней. Сверкнуло лезвие ножа, глубоко вонзившегося в спину одного из контрабандистов. Ферштолен притянул его к себе, вытащив клинок. Второй едва успел сообразить, что происходит, как Питер впечатал его в стену, прижав к горлу нож, и вырвал из рук посылку, тщательно завернутую в промасленную кожу. Ему не требовалось разворачивать сверток, чтобы догадаться, что внутри. — Куда вы это несли? — прошипел он на ухо пленника. Контрабандист замер, парализованный страхом. Его товарищ корчился у него под ногами в луже собственной крови. Как и Фромгар, оба этих бедолаги вряд ли были матерыми бандитами. Скорее мелкие бродяги, нанятые влиятельными людьми, для которых посыльные служили расходным материалом. — Твой друг мертв. Если не хочешь разделить его участь, скажи мне, куда вы это несли. — Г-городской дом Гесслера, — запинаясь, ответил контрабандист. — Старый город. Возле дубильни. Ферштолен внимательно слушал, стараясь уловить малейшую ложь. Пленник заметно испугался. Питер прижал нож к его шее посильнее, чувствуя, как острие прокололо кожу. — Подумай как следует, дружище. Я пойду с тобой. Если ты меня обманешь, я обещаю тебе очень неприятную смерть. — Я говорю правду! — пробормотал контрабандист, едва не плача. Он был юн, совсем еще мальчишка — видимо, достойной замены Фромгару пока что не нашлось. — Решетчатая дверь у основания погрузочной платформы. — Какой пароль? — «Вененлих». — Что это значит? — Я не знаю. Ферштолен прижал нож посильнее. — Я не знаю! — повторил парнишка. — Наверное, какое-то место выше по течению. Это просто слово такое. Если его сказать, тебя пропустят. — Нас обоих пропустят — ты отведешь меня туда немедленно. Попробуешь сбежать — нож окажется между твоих ребер. Станешь делать то, что я скажу, — выживешь и продолжишь работать. Если силенок хватит. Ферштолен грубо подтолкнул паренька, и тот поковылял вперед, все еще дрожа от страха. Несмотря на прохладный ночной воздух, по шее контрабандиста струился пот. Это было хорошо, и Ферштолен периодически прижимал нож посильнее. Пленнику не повредит иногда напоминать о его положении. Вернее, повредит, но не сильно. К счастью, обратный их путь пролегал по темноте, от самой набережной до жилых городских кварталов. Им почти никто не встретился — дома были крепко заперты, плотные ставни закрыты наглухо, и даже банды погромщиков, похоже, разбрелись по логовам. Все, кому довелось задержаться на пустынных улицах, приняли бы Ферштолена и его пленника за пьянчуг, в обнимку тащащихся восвояси после затянувшейся пирушки. — Вененлих… — пробормотал Ферштолен под нос. Слово показалось ему знакомым, но он так и не вспомнил, где его слышал. Похоже на название места или на фамилию. А может, это просто бессмысленный набор букв. Контрабандист нетвердой походкой ковылял вперед, и после нескольких минут блужданий по темным переулкам они наконец-то достигли конечной цели пути. Паренек остановился возле неприметной двери на первом этаже затихшего городского дома, ничем не отличавшегося от прочих доходных построек на этой улице. Кругом царили тишина и темнота. Район казался достаточно приличным, но не слишком роскошным. Умный выбор. — Дальше что? — прошептал Ферштолен. Паренек снова затрясся от страха, и на этот раз вовсе не из-за ножа, упирающегося в его спину. — Постучи в дверь шесть раз. Откроется решетка. Назовешь пароль — и он тебе откроет. Ферштолен улыбнулся в темноте. — Хорошая попытка. Вот только говорить будешь ты. И помни — нож у тебя за спиной. Ты знаешь, что делать. Контрабандист глубоко вдохнул. Его руки дрожали, но он постарался собраться с духом. Он понимал, что за малейшую ошибку заплатит жизнью. Это помогало сосредоточиться на деле. — Давай, вперед. Я иду следом. Парнишка нервно шагнул к двери. Ферштолен держался за его плечом. Посылка, спрятанная у него под плащом, казалась тяжелой. Видимо, корни очень плотно упаковывались. Паренек шесть раз стукнул в дверь. Звук вышел глухим. Ферштолен неожиданно сообразил, отчего стучать требовалось именно шесть раз. Так вот что за организация здесь обосновалась… Железная решетка в центре двери неожиданно объехала в сторону, и резкий скрежет металла о металл заставил Ферштолена вздрогнуть. Острие ножа кольнуло мальчишку в спину. Очень неаккуратно. Все-таки напряжение давало о себе знать. Паренек, к его чести, даже не шевельнулся. — Пароль, — послышался из открывшегося проема хриплый голос, странный и неестественный, больше похожий на собачье рычание, чем на человеческую речь. Контрабандист дрожащим голосом ответил, и решетка снова захлопнулась. — Отойди, — велел Ферштолен пареньку. Из приоткрывшейся щели полился свет. Питер задумался, бывал ли этот мальчик здесь раньше или он просто действовал по инструкции. В любом случае наступал самый рискованный момент. Дверь открылась внутрь, и из проема хлынул сладкий аромат, растворяясь в ночном воздухе. Он странно контрастировал с запахом сырости, наполняющим улицу. Освещение внутри было тусклым, с едва заметным пурпурным оттенком. В проеме показался массивный силуэт привратника, но его лицо по-прежнему скрывала тень. Ферштолен оттолкнул контрабандиста с дороги, и паренек, шлепнувшись в грязь, судорожно отполз в темноту. Питер не обратил на него внимания, бросившись на привратника, и взмахнул ножом, целя в глаза как в самое уязвимое место. Второй рукой он мазнул по чужому лицу, норовя закрыть рот и не дать противнику закричать. Пальцы сомкнулись на чем-то липком и полном зубов. И совсем не похожем на обычные человеческие губы. Захрипев от боли, привратник рухнул на землю. Ферштолен мигом вытащил нож и нанес еще два удара — в шею и в сердце. Каждый раз нож пронзал плоть практически беспрепятственно. Если бы на привратнике оказалась броня, все могло пойти совсем иначе. Ферштолен затащил убитого внутрь и закрыл дверь. Помещение оказалось узкой передней, сложенной из обычного на первый взгляд камня. Свет шел снизу. В другом конце комнаты виднелась лестница, круто уходившая вниз, — единственный выход, не считая двери. Кроме привратника, здесь не было ни души, и не слышалось ни звука. Оттащив тело к двери, Ферштолен прислонил его к стене. Лицо мужчины оказалось чудовищно искаженным, с неестественно вытянутыми челюстями. От уголков рта до ушей тянулись длинные шрамы, словно оставшиеся от швов. Один из них разошелся там, куда угодил нож Ферштолена, и плоть под ним оказалась бледной и лоснящейся, как прожаренная свинина. Содрогнувшись, Питер отвернулся, вытирая нож. Несмотря на годы службы, что-то в этом месте постепенно влияло на него, и он почувствовал, как ладони покрываются испариной. Вряд ли подобный сторож охранял что-нибудь хорошее. В чем бы ни заключался секрет корня счастья, здесь должна таиться хотя бы частичная его разгадка. Ферштолен задумался, что делать с оставшейся у него посылкой. Груз пригодился, чтобы попасть внутрь, но дальше таскать его с собой бессмысленно. Однако подходящих мест, чтобы его спрятать, тоже не нашлось, и Питер, поразмыслив, оставил сверток у себя. Он прокрался к лестнице — мягкие кожаные сапоги позволяли двигаться практически бесшумно. Крутые ступени вели вниз, на стенах виднелись факелы, источая тот самый необычный свет — в них что-то добавили, чтобы пламя приобрело сиреневый оттенок. И сладкий аромат, напоминающий смесь корицы и жасмина. В нем тоже едва уловимо чувствовалась неправильность. Словно гнильца. Хотя, возможно, Ферштолену просто показалось. Лестница вывела его в коридор, уходящий влево и вправо, а прямо перед ним темнели двойные двери — и из-за них слышался шум. Кажется, голоса, но они звучали слишком глухо, чтобы разобрать хоть что-нибудь. Сердце Питера застучало быстрее. Он пришел сюда один, без всякой защиты. Возможно, разумнее отступить — теперь, когда он знает, куда идти, можно попросить помощи у Тохфеля, устроить поутру полноценную облаву, когда солнце взойдет повыше, разгоняя ночные страхи. Сколько бы отвращения ни питал Ферштолен к охотникам на ведьм, здесь требовались именно они. Искушение было велико, но питалось оно страхом. Питер пришел сюда за информацией, а не ради уничтожения всего картеля. Если он уйдет сейчас, то потраченные усилия окажутся напрасными. Значит, нужно действовать как обычно — тихо и незаметно. — Верена милосердная, защити от всякого зла, — прошептал дрожащим голосом Ферштолен, осеняя себя знаком весов, и осторожно пошел по коридору вправо, прочь от дверей. Спустя некоторое время коридор начал заворачивать вбок — видимо, он огибал круглый центральный зал, тот самый, куда вели двойные двери. Факелы по-прежнему светили тускло, но позволяли разглядеть дорогу. Кругом висела тишина, и собственное дыхание начало казаться Питеру слишком громким. Он прошел около четверти круга и наткнулся на узкую лестницу, уходящую ввысь вдоль внешней стены. Коридор тянулся дальше, но наверху обнаружилась открытая дверь — проход на следующий этаж. Ферштолен остановился и осмотрелся по сторонам. Никого. По-прежнему сжимая в руках нож, он осторожно поднялся по лестнице, внимательно вглядываясь в сумрак. Лестница вела в маленькое помещение, пустое, но хорошо освещенное — не изнутри, но через арку во внутренней стене, тянущейся по кругу. Видимо, это было нечто вроде балкона — по обеим сторонам виднелись еще такие же. Как ложи в тилийском оперном театре, эти балконы позволяли наблюдать за происходящим в центральном помещении. Вот оттуда и раздавались приглушенные голоса. Там же находился источник света. Источник всех бед. Ферштолен пригнулся пониже и, бережно пристроив сверток с корнем в темной нише, подобрался к краю ложи. Сердце в его груди колотилось, и пришлось перекинуть нож в другую руку, чтобы вытереть вспотевшую ладонь. Там определенно что-то происходило — за оградой балкона раздавались голоса. Запах жасмина бил в ноздри. Питер заглянул за ограду. Зал и в самом деле оказался круглым — и целиком утопал в лиловом сиянии. Вдоль стен стояли металлические жаровни, от которых исходили свет, тепло и странный, удушливый аромат. Языки пламени плясали в темных металлических клетках, как змеи. В самом центре вымощенного темным, гладко отполированным камнем пола возвышался помост, и свет тускло отражался от его поверхности. Балкон, на котором притаился Ферштолен, находился примерно в двадцати футах от пола зала, и Питер отчаянно старался не высовываться — он впервые по-настоящему понял, в какое опасное дело ввязался. На помосте стоял трон, со столь невероятным мастерством вырезанный из такого же камня, что Ферштолен с трудом мог оторвать от него взгляд, снова и снова всматриваясь в сложный узор. Высокую спинку украшали резные фигуры, тесно переплетенные между собой. Словно целая толпа гибких юнцов слилась в одно сплошное целое. Каждый из них отличался непревзойденной красотой, однако все лица искажала гримаса непередаваемой агонии. Такое мог породить не гений, но безумец. Однако Ферштолен все равно некоторое время любовался фигурами, пока не заметил, как тела, образующие спинку, медленно, почти незаметно шевелятся. Это оказалась не скульптура — тела были настоящими, как и агония на лицах юношей. Все восхищение Питера мигом прошло, и он мысленно отругал себя за то, что поверил глазам. Он ведь знал, что здесь можно отыскать. Повадки этого врага никогда не менялись. По краям зала копошились и другие молодые люди, двигаясь так же медленно и мучительно, как узники трона. Многие из них были одеты в прозрачные одежды, почти ничего не скрывающие, и все они, и юноши, и девушки, выглядели странно апатичными. Стоило им хоть чуть-чуть пошевелиться, как они тут же затихали обратно. Поперхнувшись от отвращения, Ферштолен разглядел, что вместо глаз у них — гладкие металлические бляшки. Отполированные до блеска, они походили на зеркала, пришитые к лицам. Одна из девушек как будто пыталась доползти до двери. Каждое движение, даже самое незаметное, помогало ей продвинуться на крохотную долю дюйма ближе. Но затем стало ясно, что девушка понятия не имеет, где дверь, — в какой-то момент она поползла в другую сторону, такая же слепая и беспомощная, как и все остальные. Однако в этом зале находились не только истязаемые юнцы. На троне в элегантной позе сидела женщина, которую Ферштолен знал даже слишком хорошо. На ней было длинное роскошное платье с разрезом от бедра, а бледная кожа словно сияла в лиловом свете. Натасья выглядела безупречно, еще совершеннее, чем раньше. Такая всепоглощающая, невозможно притягательная красота попросту не могла быть естественной. Ничто в реальном мире не могло выглядеть столь идеально. Здесь, вдалеке от посторонних глаз, Натасья могла показаться во всем своем великолепии. Ферштолен прищурился, заметив распростертого перед троном мужчину, одетого в мантию архивариуса. Натасья равнодушно наблюдала за своим служителем. — Можешь подняться, — проговорила она наконец, и ее голос разнесся по всему залу, как целебный бальзам. Он звучал одновременно гулко и мелодично, лукаво и презрительно. Несмотря на весь страх, по спине Ферштолена побежали мурашки, и он покрепче сжал нож. Здесь становилось слишком опасно. Пора уходить. Но он не смог. Служителем оказался Ахендорфер. Он медленно поднялся на колени. Спереди по его одежде тянулись кровавые потеки — архивариус лежал на доске, покрытой острыми шипами. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Натасья, глядя на его раны с некоторой долей интереса. Ахендорфер явно страдал от боли, и его лицо исказила гримаса, но он умудрился сохранить спокойный тон. — Страдать ради вас — это наслаждение, госпожа, — ответил архивариус сквозь сжатые зубы. Ферштолену с его балкона это ничуть не показалось наслаждением. Натасью этот ответ тоже не впечатлил. — Ты знаешь, кто эти молодые люди? — спросила она, обводя глазами зал. Ахендорфер, по-прежнему стоящий на коленях, покачал головой. — Это мои новые игрушки. Пока Руфус так сильно занят великим делом, мне приходится развлекаться самой. Этими я даже горжусь они и впрямь двигаются. Ферштолен заметил, как при этих словах лицо женщины исказил холодный восторг. — Их набирают по всей провинции. Служанки из поместья Руфуса, уличные беспризорники. Они все прекрасны, но достаточно бедны, чтобы их не хватились. Как только они попадают сюда, мы начинаем над ними работать. Правила игры простые — юнцы знают, что нужно сбежать. Им здесь не нравится, конечно же, я ведь так жестока с ними. Но, как ты заметил, мы вырезаем им глаза, и они не видят, куда идти. И — что самое веселое — им переставляют кости. Очень тщательно переставляют. Ты и представить себе не можешь, как сложно это сделать так, чтобы не убить игрушку. Каждое движение причиняет им боль. Невыносимую боль. Поэтому им приходится двигаться очень, очень медленно. Ползти целую вечность, чтобы выбраться. Словами не описать, как весело наблюдать за их потугами. Ахендорфер хмуро взглянул на медленно шевелящихся юнцов. Он выглядел так, будто ему снится кошмар, от которого никак не удается проснуться. Ферштолен неожиданно сообразил, отчего архивариус постоянно такой бледный. — Весьма оригинальное развлечение, госпожа, — проговорил Ахендорфер, стараясь изобразить восторженный тон. — И что, удалось ли кому-нибудь из них выбраться? — Пока нет. Но если кто-то сможет это сделать, мне придется придумать для них другой дар. Какую-нибудь награду. Но, подозреваю, у меня впереди достаточно времени, чтобы решить этот вопрос. — Прекрасная идея. — Ахендорфера, казалось, вот-вот стошнит, и Натасья смерила его презрительным взглядом. — Я надеюсь, ты и впрямь в восторге, архивариус. Если я еще раз увижу, что ты растерял энтузиазм, — сам знаешь, что будет. Ахендорфер взглянул на доску с шипами и явственно содрогнулся. — Да, госпожа, — буркнул он. — Довольно развлекаться. Тебе удалось чего-нибудь добиться? — Да, госпожа. Он покинул город. Его силы на исходе. Ваше воздействие приносит плоды. Он продержался дольше, чем я ожидал, но его разум сдается. Кошмары не дают ему выспаться. К тому же воздух полон паров корня. Он вот-вот сдастся. — Не загадывай заранее. Он станет сопротивляться до конца. Ему хватит войска, чтобы победить зеленокожих? Ахендорфер нервно усмехнулся. — Ему хватит мощи победить их в одиночку. Он копил раздражение не один день. Я приложил для этого все усилия. Натасья даже не улыбнулась. По всей видимости, веселье находило на нее исключительно по воле каприза. — Хорошо. Это дает нам пространство для маневра. Возвращайся обратно в Авербург. Продолжай свою работу. Пришло время мне и моему мужу сделать ход. Я пошлю ему весточку, и мы вместе займемся последними приготовлениями. А когда настанет время, ты проведешь финальный ритуал. Не подведи меня. — Ни за что, госпожа. — Ахендорфер поежился. Неожиданно Натасья умолкла и склонила голову набок, словно прислушиваясь. Ферштолен напрягся и отошел от парапета. — О, как восхитительно, — протянула Натасья, — кажется, мои игры только что стали еще интереснее. Ахендорфер растерянно огляделся по сторонам. Юнцы по-прежнему корчились на полу, терзаемые болью. — Я не понимаю. — Кто-то проник в здание, — ответила женщина, облизнувшись. — Возможно, это новый товарищ моих зверушек. Сейчас увидим. Сердце Ферштолена пропустило удар. Нужно уходить из зала. Но неожиданно он понял, что не может сдвинуться с места. Отчего-то ему отчаянно захотелось остаться здесь. Сердце застучало сильнее, и он ухватился за перила балкона. — Вы свободны, дети, — великодушно проговорила Натасья, глядя на ползающих по полу несчастных. — Я отпущу вас ненадолго. Но вы знаете, что нужно сделать. Вы знаете правила. Встаньте! Юнцы с зеркальными глазами одновременно вскочили на ноги. Их конечности снова начали шевелиться, хотя эти движения выглядели странно судорожными, будто кукловод дергал их за ниточки. Потом зеркала потемнели и один за другим засветились фиолетовым. Юнцы начали улыбаться. Их губы растянули жуткие клыкастые оскалы, чудовищно исказившие лица. Ферштолен сообразил, что на самом деле кто-то другой улыбался их ртами. Зрелище прогнало странную оторопь, и Питер, оторвав руки от перил, отошел подальше. Оставив спрятанный сверток в нише, он направился прочь так тихо, как только мог. Терзающий его страх становился все сильнее, и приходилось держать себя в руках, иначе бы Ферштолен уже давно бросился бежать. — Приведите его ко мне! — крикнула Натасья, и ее рабы зашипели в ответ. Послышался грохот распахнувшихся дверей. Ферштолена захлестнула паника, и, позабыв о скрытности, он выскочил из ложи и понесся вниз по лестнице. Шум погони эхом отдавался по коридору — рабы шли по его следу. Двойные двери открылись, а значит, обратный путь заблокирован. Надеясь, что в дальнем конце городского дома найдется еще один выход наружу, Ферштолен повернул направо и со всех ног устремился по коридору. Преследовавшие его рабы подбирались все ближе. Они растеряли всякую беспомощность. Теперь они двигались. Как пауки. Питер сжал зубы, стараясь побороть душащую его панику, и побежал вперед, на ходу вытаскивая из кобуры кремневый пистолет. Пальцы плохо слушались. Ферштолен взвел курок, проверяя готовность оружия. Два выстрела — а затем снова придется браться за нож. Удобно сжав его в левой руке и держа в правой пистолет, Питер поспешил дальше по коридору. Тот вывел Ферштолена к еще одним двойным дверям. Не останавливаясь, агент с разбегу ударил их плечом. Позади слышался лязг металла о камень — рабы продолжали погоню. Двери оказались не заперты, они распахнулись настежь, и Питер выскочил в просторный зал, освещенный такими же жасминовыми факелами. Он смутно разглядел на бегу длинные столы, заваленные корнем счастья. Чуть дальше в огромных сосудах бурлила жидкость, где перегоняли настой. Рядом выстроились медные чайники — конечно же, шесть штук. Когда Ферштолен вломился в зал, стоявшие у столов существа медленно обернулись на шум. Это явно были творения Натасьи, все как один измененные. У многих не было ртов и носов — непонятно, чем они дышали, но зато они не могли попробовать корень. Существа уставились на Питера пустыми равнодушными глазами — те, у кого еще остались глаза. Не обращая на них внимания, Ферштолен побежал дальше. Шипение раздавалось прямо за спиной — рабы нагоняли его. Несмотря на переставленные кости, они двигались быстро. Один из чернорабочих оказался на пути, Ферштолен ударил его ножом в то, что осталось от лица, и оттолкнул с дороги, почти не сбавляя шаг. Эти несчастные создания и без того были полумертвыми и угрозы не представляли. В дальнем конце зала темнели две двери — справа и слева, обе открытые, похожие на темные пасти. Куда бежать? Ферштолен вспомнил о кулоне с весами, висевшем на его шее. — Защити от всякого зла, — прошептал Питер и устремился в левую дверь, расталкивая по пути троих безротых неуклюжих работяг. Позади загрохотало — один из рабов Натасьи запрыгнул на стол, раскидывая эссенцию корня счастья во все стороны. Шипение стало ещё громче. Проскочив в дверь, Ферштолен оказался в очередном коридоре, где царил сумрак, и побежал так быстро, как только мог, не обращая внимания, что едва может разглядеть дорогу. Сердце гулко отдавалось в ушах. Тяжелое дыхание стало судорожным и испуганным. В воздухе висела пыль корня счастья, усиливая панику. Все это место пропиталось безумием. Он выбежал в следующее помещение — узкое и с высоким потолком. Окна, располагавшиеся наверху, пропускали с улицы обычный лунный свет. Значит, это внешняя стена. В противоположном конце поджидала еще одна дверь, крепкая и обитая железом. В углу над сложеным оружием висело знамя Лейтдорфа. Оружие предназначалось бойцам Руфуса. За низким столом обнаружились рассевшиеся люди, и Ферштолен сразу почувствовал запах дешевого пива и заметил потрепанные игральные карты. Значит, это караульная — возможно, последнее препятствие на пути к свободе. Один из стражников вскочил, потянувшись за мечом. Лицо солдата оказалось таким же, как у привратника, — вытянутым, похожим на собачью морду, с кривыми зубами, выпирающими под странными углами. Остальные четверо солдат выглядели схожим образом. Все они набросились на Ферштолена. Он, не сбиваясь с шага, выстрелил одному из воинов-псов прямо в лицо, и тот рухнул на спину. Второго Ферштолен прикончил ножом, одним умелым взмахом выпустив его кишки. Затем развернулся, уворачиваясь от грубых клинков, и перещелкнул пистолет на второй ствол. Враги наступали. Ферштолен не сбавляя хода вскочил на следующий стол, сбивая кувшины с пивом. Один из стражников едва не схватил его. Сверкнуло лезвие ножа, и собакоголовый лишился пальцев. Он взвыл от боли, но Питер тут же всадил нож в его опухший глаз. Последний из стражников с опаской отступил. Ферштолен оглянулся на стол с картами, заметив там ключи. Из коридора позади снова донесся лязг. Рабы. Они почти настигли его. Ферштолен убрал нож. Сейчас ему понадобится свободная рука. Он метнулся к оставшемуся стражнику-псу и замахнулся, словно собираясь ударить ногой. Стражник неуклюже махнул клинком, пытаясь заблокировать удар, но это движение было лишь уловкой — и Ферштолен, ловко увернувшись от чужого меча, добрался до истинной цели. Связка ключей на металлическом кольце оказалась увесистой. Схватив ее, Питер бросился к двери. Рабы ворвались в караульную, расползаясь по полу, как насекомые. Один, видимо, не разобравшись с разбега, прыгнул на пса. Хрупкий юноша перегрыз его глотку зубами, мотая головой из стороны в сторону, как дикий зверь. Остальные устремились за Ферштоленом. Сунув ключ в замочную скважину, Питер обернулся. Один из рабов оказался совсем рядом. Худенькая девушка. Ее легкие одежды взметнулись, обнажая белоснежную кожу. Как и все жертвы Натасьи, она когда-то была прекрасна. Сейчас ее глаза пылали лиловым светом, пасть кровожадно распахнулась, обнажая острые зубы со стальными концами и раздвоенный язык. Ферштолен выстрелил, ощутив мощную отдачу пистолета. Чудовище отлетело прочь, изящное тело смялось, конечности поджались, как у раненого насекомого. Совладав с замком, Питер выскочил наружу, в теплую ночь, и тут же захлопнул за собой дверь, но в спешке позабыл вытащить ключ. Отругав себя за глупость, он со всех ног устремился вперед. На свежем воздухе в голове прояснилось, но паника по-прежнему не отпускала. Рабы выбрались следом за ним. Сколько их? Трое, наверное. А может, и больше. Он не мог обернуться, чтобы посчитать, — скорость сейчас была единственным его спасением. Пуль больше не осталось. Ферштолен запихнул пистолет в кобуру и вытащил из чехла нож, хотя и сомневался, что такого оружия хватит, чтобы совладать с этими кошмарами. Он все-таки рискнул оглянуться через плечо. В тенях мелькали светящиеся лиловые глаза. Рабы преследовали его по теням, кровожадно шипя. Значит, Натасья уже не боится выпускать их на улицы, где их может кто-нибудь увидеть. Дело плохо. Ферштолен постарался прибавить скорости, хотя мышцы горели от напряжения. Кругом в такой ранний час не было ни души. Питер фактически остался совершенно один, без всякой надежды на помощь. Потому он боялся — больше, чем при Тургице, больше, чем когда-либо в жизни. Тяжело дыша, он понесся по переулку, оставляя за спиной жуткий лабиринт улиц и безмолвных площадей. Он не слышал ничего, кроме собственного судорожного дыхания и далекого шипения рабов. Он не знал, куда бежать, не мог остановиться и перевести дух. Заворачивая за очередной угол, он каждый раз ожидал угодить в лапы к скалящимся чудовищам, готовым порвать ему глотку. Потом Питер увидел их — шпили Авербурга, уходящие в ночное небо. До крепости еще было далеко, но ее силуэт казался успокаивающе большим. Если Ферштолену удастся добраться до нее, он спасен. Собрав последние силы, он побежал по улице. Рабы раздраженно заверещали, поняв, куда он так торопится. Но они уже слишком отдалились от хозяйки и ее контролирующих чар. Ферштолен не стал рисковать и оборачиваться еще раз, но очень скоро понял, что чудовища отстают. Жуткие увечья, исказившие их тела, дали о себе знать. Когда влияние силы Натасьи ослабло, начали слабеть и измученные юнцы. Свернув за угол, Ферштолен выскочил на широкую площадь. Все окна были накрепко закрыты, и нигде не горел свет, но Питер понял, где он находится. Это Старый город, а значит, до Авербурга уже рукой подать. Он побежал через площадь, от страха не сразу заметив, что кое-что изменилось. Лишь добравшись до противоположной стороны, наконец-то осознал, что больше не слышит шипения. Погоня прекратилась. Рабы сгинули, словно ночной кошмар. До ушей Питера еще долетел последний мучительный вопль, а затем все смолкло. Больше не было ни светящихся лиловых глаз, ни раздувающихся одежд, ни клыков со стальными остриями. Ноги уже совсем не держали, и Ферштолен остановился, опустившись на корточки. Сердце бешено колотилось, легкие горели огнем. Он повертел головой, внимательно вглядываясь в каждую тень. Он все еще ждал, что рабы вот-вот набросятся на него. Но в тенях никого не оказалось. Тварей отозвали обратно. Дождавшись, когда дыхание выровняется, Ферштолен поднялся на ноги, по-прежнему сжимая в дрожащих руках нож. Тут Питер заметил темный силуэт, шевелящийся на земле — как раз с той стороны площади, откуда он пришел. Существо медленно и неловко выползло в свет луны, и Ферштолен напрягся, крепче сжимая нож и не двигаясь с места. Существо продолжало ползти, но не шипело — лишь скулило от боли. Ферштолен ждал. Других не было видно: похоже, тварь осталась одна. Зловещее сияние в ее глазах погасло. Она вслепую ползла вперед. Каким бы колдовством Натасья ни пользовалась, чтобы подчинять рабов, оно, похоже, рассеялось. Теперь это несчастное создание оказалось таким же сломленным, каким выглядело в тронном зале. Ферштолен осторожно подошел к нему, готовый к возможной ловушке. Существо оказалось молоденьким пареньком, немногим старше контрабандиста, который привел Ферштолена в городской дом. Полупрозрачные синие одежды испачкались и порвались. Каждое движение давалось юноше с трудом. Лишившись неестественного зрения, он полз по мостовой, сам не зная куда. Питер опустился рядом с ним на корточки, и мальчик, почуяв человеческое тепло, замер, слепо подняв изувеченное лицо. Вокруг металлических плашек, заменявших ему глаза, проступила кровь. Оказавшись так близко, Ферштолен сумел рассмотреть швы, покрывавшие обнаженное тело, — целые сотни швов. Он еще никогда не сталкивался с такой невероятной жестокостью, и страх в его душе постепенно сменился яростью. Питер задумался, может ли несчастное создание говорить. Возможно, если забрать его в Авербург, получится получить сведения, которые можно использовать. Но агент сразу же отогнал эту мысль прочь. Несмотря на все, что ему довелось повидать в этой жизни, он не растерял милосердия. Его глаза защипало от горячих злых слез. Этот мальчик ничем не заслужил подобной участи. Как и Леонора, как и все те, кто пострадал от извращенных капризов великого врага. Вот почему они продолжали сражаться. Если они дрогнут, если отступят хотя бы на шаг, то подобная участь постигнет весь мир. Мальчик открыл рот, обнажая стальные зубы и силясь заговорить. По его щекам потекли кровавые слезы. — Уб-бей м-меня. Это единственное, что мог сделать Ферштолен, последняя надежда на достойную смерть. Он ударил ножом — и изувеченный юноша, судорожно вздохнув, затих. Ферштолен поднялся на ноги, Его руки все еще тряслись, но теперь — от ледяной ярости, Аверхейм наводнила скверна. Гордый род Лейтдорфов превратился в носителей воли Хаоса. Отступать нельзя. Руфуса следовало уничтожить любой ценой. Ферштолен побрел обратно в Авербург, не совсем понимая, что теперь делать. Шварцхельм уехал. Грюнвальд погиб. Ахендорфер оказался предателем. Тохфель, по всей видимости, тоже. Возможно, даже в Авербурге уже небезопасно. Не лучшее положение дел. Но он наверняка сумеет что-нибудь придумать. Ему всегда удавалось найти способ. Наскоро перебирая в уме все имеющиеся варианты, выискивая доступные возможности, взвешивая последствия и оценивая риски, Ферштолен быстрым шагом направлялся к крепости. Доселе врагам неплохо удавалось разыгрывать имеющиеся карты, но теперь, когда истина вскрылась, игра пойдет совсем иначе. К тому же они допустили ошибку. До сих пор Ферштолен работал беспристрастно. Но теперь кое-что изменилось. Многочисленные жертвы Питера, поначалу обманывавшиеся его внешней флегматичностью, не дали бы соврать — из всех возможных ошибок эта была самой ужасной. Они его разозлили. Глава одиннадцатая Оказавшись на вершине холма, Шварцхельм осадил коня. Тот неохотно поддался, перебирая ногами и закатывая глаза. Животное вымоталось, его покрытые пеной бока дрожали. Ночная скачка отняла все силы, а день только начинался. Густую зеленую траву еще целиком покрывала роса, над реками в долинах клубилась полупрозрачная дымка. Как и всегда, рассвет над Аверландом отличался красотой и умиротворенностью. Генерал услышал, как рядом остановился отряд авангарда. Позади все еще раздавался стук копыт — следом подъезжала отставшая аверхеймская кавалерия. Краус, как всегда хладнокровный, остановил коня рядом с генеральским. — Хайдек, — ровно сообщил Шварцхельм, указывая вперед. Второй по величине город Аверланда лежал внизу, в долине, окруженный крепкими приземистыми стенами. Как и в большинстве крупных поселений в этой провинции, основным источником богатства Хайдека служила торговля. Прямо через него проходил Старый гномий тракт, крупнейший торговый путь имперского юга, соединяющий Аверхейм с горными перевалами. Проходившие караваны приносили городу немалый доход, и слава о местных торговых агентах, умевших быстро находить наиболее выгодные предложения, выходила далеко за пределы Аверланда. Несмотря на то что Хайдек окружали пышные пастбища, среди богатейших жителей города редко встречались фермеры. В обычное время улицы были запружены телегами и караванами торговых гильдий. Однако зеленокожие — даже просто слухи о них — распугали всех. Солнце медленно вставало, начиная светить все ярче, и на крепостных стенах Хайдека гасли последние сигнальные костры. Нигде не было никаких следов боя. Дорога уходила вниз по склону холма, петляла по неровной земле до древнего каменного моста, пересекающего реку Пегниц. Город выглядел спокойным, опрятным и благополучным. Алые черепичные крыши торговых домов блестели в лучах раннего солнца. — Значит, зеленокожие еще не пробрались так далеко на запад, — пробормотал Шварцхельм. — Если эти ублюдки сидели сложа руки, пока Грюнвальд защищал их, я им… Он замолк и снова пришпорил коня. Тот протестующе заржал, но неохотно сдвинулся с места, и отряд поехал вперед. Тем, кто отстал сильнее всего, вовсе не досталось никакой передышки. Что же, поделом. Выдерживая строй, конница быстро спустилась с холма в Пегницкую долину. Когда до города оставалось рукой подать, Шварцхельм отправил вперед пару трубачей — сонных привратников наверняка понадобится предупредить о приезде гостей. Шварцхельм не собирался стучаться в двери. Несмотря на усталость, его ум оставался ясным — сонная одурь несколько отступила с тех пор, как генерал покинул Аверхейм. Ферштолен, похоже, оказался прав — стоило остаться в городе. Но уже поздно что-либо менять. Шварцхельм принял решение и поворачивать назад не собирался. Сейчас его заботили только зеленокожие. Краус молча ехал рядом. Капитан почетной стражи никогда и ничем не выдавал своих мыслей. Он не спорил с приказами и не выказывал недовольства. Возможно, это ошибка. Из-за репутации Шварцхельма ему никто не рисковал возражать: ни Грюнвальд, ни Группен. Это превратилось в уязвимость. Решения Шварцхельма не проходили достаточную проверку на прочность, и из-за этого какие-то из них могли оказаться ошибочными. Он стал неуступчивым. Даже, пожалуй, нетерпимым. Генералу самому не нравилось это его качество. Раньше он не замечал у себя подобной черты. Ферштолен оставался единственным, кто когда-либо осмеливался спорить с ним, и это была одна из многочисленных причин, по которым генерал так ценил своего шпиона. Из Ферштолена мог бы выйти прекрасный охотник на ведьм, если бы не стойкое отвращение, которое он испытывал к этой организации. Избыточная независимость мышления никогда не приветствовалась в Храме Зигмара. Однако юный Питер наверняка все равно оказался бы на службе у храмовников, не разгляди Шварцхельм его потенциал. Ферштолен в достаточной степени ненавидел Хаос, чтобы стать охотником, — пожалуй, ни в ком еще Шварцхельм не встречал такой отчаянной ненависти. Сам генерал считал великого врага просто еще одним противником человечества, таким же нечестивым, как все прочие. Но Ферштолен отличался особенным неприятием отступников, еретиков и мутантов. О причине этой ненависти Шварцхельм прекрасно знал. Он собственными глазами видел тело Леоноры после того, как ее вытащили из ямы. Правда, тогда генерал еще не знал, кто она такая, — для него она была еще одной жертвой безумного культа, еще одной невинной душой, загубленной на алтаре ревностного служения не тем богам. Шварцхельм до сих пор содрогался, вспоминая, как выглядел ее труп. Она не сдавалась до самого конца, даже после всего того, что с ней сделали, — удивительная крепость духа для столь юной женщины. Ферштолен, молодой человек, только начавший ученую карьеру, сломался. Все его знания оказались бесполезными перед лицом звериной жестокости культистов. Что еще хуже, этими культистами оказались храмовники Зигмара. Те самые храмовники, которым полагалось уничтожать скверну. Сторожевые псы, обратившиеся против тех, кого были призваны сторожить. После того как заговор раскрыли, Шварцхельм лично выследил их — всех до единого. Утешение вышло слабым, но Ферштолен испытывал благодарность даже за это. Благодарность достаточную, чтобы посвятить оставшуюся жизнь служению Шварцхельму. С тех пор он уже с лихвой выплатил свои долги. Деньги его не интересовали, слава тоже — Шварцхельм видел, что сильнее всего Ферштолена привлекала именно возможность бороться. Он не остановится до тех пор, пока не будет уничтожено последнее логово еретиков, пока не раскроются все нечестивые заговоры до единого. Маловыполнимая задача, сказать по правде. Даже Фолькмар не верил, что великого врага когда-нибудь удастся одолеть до конца. Все, что оставалось человечеству, — постоянное сопротивление, непрекращающаяся борьба. Ферштолен наверняка об этом знал, глубоко в душе. Но если и так, то он никогда не признавал этого вслух. Каждому человеку требовалась цель, способ избавиться от ночных кошмаров. Питер использовал такой. Городские ворота становились все ближе. Трубачи выполнили задачу, и сквозь открытый проем в проездной башне было видно, что внутри царит невероятная суматоха. Хайдек оказался не готов к приему гостей. Все караульные, которым полагалось стоять на часах, видимо, спали. Это отлично описывало провинцию — сонные, ленивые, неорганизованные, даже с учетом волнений в Аверхейме и угрозы зеленокожих на востоке. Шварцхельм подстегнул коня, и весь конный строй поднялся в галоп. К тому времени, когда отряд подъехал к воротам, он успел набрать приличную скорость — копыта грохотали по старой дороге, взметая густые клубы пыли. Шварцхельм не стал притормаживать у проездной башни и двинулся прямо по главному проспекту. Улицы почти пустовали, и редкие горожане, попадавшиеся на пути, разбегались в стороны, прижимаясь к аккуратно выбеленным стенам. Жители выглядели толстыми. Медленными. Ленивыми. Это место слишком много лет провело под защитой более достойных. Сопровождаемый Краусом и почетной гвардией Шварцхельм пронесся через город и выехал на главную площадь. Ему не требовались указатели — город ничуть не изменился с тех пор, как генерал побывал здесь в последний раз. Центром Хайдека служила Хальцманнплац, выстроенная на деньги местной торговой гильдии. Просторную площадь со всех сторон окружали высокие здания, украшенные символами гильдий и затейливой каменной кладкой. Здесь были представлены все возможные общины: кожевники, рудокопы, закупщики, землевладельцы, менялы. Все они объединялись в братства, высасывающие деньги из живительного потока торговли. Все они тратили невероятные суммы денег на богатые украшения фасадов, и на каждом из зданий виднелись гербы обеспеченных и влиятельных фамилий. На многих из них Шварцхельм заметил символику Альптраумов — значит, они все еще пользовались здесь влиянием, несмотря на все потуги Лейтдорфа. Это могло отлично сыграть на руку Гросслиху. Выехав в центр площади, Шварцхельм остановился и спешился. Гвардия последовала его примеру, и бронированные сапоги застучали по каменной мостовой. Из домов гильдий высыпали люди. Многие сонно потирали глаза, видимо, ничуть не беспокоясь о том, какой глупый у них при этом вид. Никто не начинал работать в такой ранний час — значит, эти люди жили прямо здесь, в больших домах. Из самого крупного здания — огромного вычурного сооружения, облицованного рифленым камнем, с дорогущими цветными стеклами в окнах — встречать новоприбывших явилась целая делегация. Судя по одеждам, это было городское правительство, и по крайней мере большая его часть выглядела достаточно проснувшейся. Шварцхельм ощутил, как внутри снова всколыхнулось недовольство. Чиновники. Они во всей Империи одинаковы. Тохфель, Ахендорфер, Феррен — менялись только имена, а суть всегда оставалась прежней. Глава делегации подошел к генералу и низко поклонился. — Господин Шварцхельм, для нас это большая часть. Если бы мы знали… — Молчать. У вас тут орки на пороге. Где ваши бойцы? Лицо чиновника побелело. Рядом со Шварцхельмом, облаченным в тяжелую броню, он выглядел практически ребенком. — Мы держим здесь гарнизон, как и положено. Шварцхельм смерил чиновника презрительным взглядом, чувствуя острое желание взять его за горло и хорошенько встряхнуть. — Командующий моей армией проезжал здесь несколько дней назад. Какую помощь вы ему предоставили? — Он ни о чем не просил. И не стал надолго задерживаться, отправившись на восток. — Это мне известно. Сколько солдат вы ему дали? Чиновник заметно растерялся. — Нисколько. Никаких распоряжений не поступало. Я не… Вот тут Шварцхельм не выдержал. Его терпение и без того трещало по швам в последние дни, и что-то в поведении этого жалкого чинуши, соединившись с ноющей болью от смерти Грюнвальда, стало последней каплей. Генерал со злостью взмахнул рукой в латной перчатке и наградил чиновника размашистой оплеухой. Тот рухнул на землю, заскулив от боли и страха. Остальные делегаты замерли. Кто-то подумал вмешаться, но осекся, не рискуя подойти к Шварцхельму близко. Краус ничего не сказал. Шварцхельм наклонился над съежившимся чиновником — тот напоминал червя, пытающегося уползти прочь. — Мерзавец, — процедил Шварцхельм с каменным лицом. — Мой командир погиб. Он поехал защищать вас. Если бы вы не обленились до такой степени, вы бы защищались сами. Не сомневаюсь, что ваши солдаты ели и пили досыта, пока другие, лучшие люди погибали, чтобы отвести от вас беду. Чиновник, заметно испуганный, поднял взгляд. Шварцхельму его униженный вид никакого удовольствия не доставил. Этот человек — пустое место. Паразит. Как и многие другие власть имущие по всей Империи. — Ты немедленно передашь своих солдат под мое начало. Никаких бумаг не нужно. Приказов тоже. Ты предоставишь все, что требуется моим людям. Передашь капитану Краусу ключи от городской казны. Мне понадобятся золото и припасы. Ты обеспечишь мне и то и другое. И обеспечишь быстро. Считай, что тебе невероятно повезло, что я сегодня в хорошем настроении. На лице чиновника застыла гримаса почти комического ужаса. Немногие могли противиться Шварцхельму, когда тот начинал действовать в полную силу. Этот человек явно не входил в их число. — Д-да, господин, — протянул чиновник, заикаясь. — Вы получите все, что потребуется. Генерал с отвращением отвернулся. Все, что нужно, он уже сказал. Даже от взгляда на этого человека его тошнило. — Что дальше, господин? — спросил Краус. — Поднимай гарнизон. Через час они должны подготовиться к марш-броску. Найди свежих лошадей и реорганизуй кавалерию. Всыпь этим аверландским собакам плетей, если понадобится. Главное, чтобы они не задерживались. У нас не так много времени. Краус понятливо кивнул и отправился выполнять указания. По всей площади послышались крики сержантов, передающих приказы. Шварцхельм равнодушно наблюдал за приготовлениями. Где-то там, в пустошах на востоке, дожидались орки. И, если Зигмар окажется милостив, где-то там найдется и Блох, все еще живой. Шварцхельм понимал, что нужно собрать побольше солдат и напоить лошадей, но все это отнимало время. Внутри глухо плескалось раздражение, а пальцы сами тянулись к рукояти Рехтшталя. Оружию не терпелось поскорее покинуть ножны. — Скоро, — шепнул Шварцхельм, с мрачным удовольствием предвкушая грядущую резню. — Уже скоро. Ференц Альптраум стоял у окна, глядя на раскинувшийся внизу Аверхейм. Древний замок, испокон веков принадлежавший семье Ференца, уступал размерами только Авербургу, и с такой высоты весь город открывался как на ладони. Повсюду виднелись костры — от излучины Авера до могучей громады Старого города. Плоды борьбы за власть, которую Ференц помог развязать. Он не желал этого. Он никогда не желал ничего подобного. Если бы Руфус не оказался таким кровожадным, всего этого удалось бы избежать. Гибли и люди Альптраума — в основном наемные головорезы, но и не только они. В волнениях пострадали и некоторые члены его собственной семьи, приехавшие в город из Хайдека. Это не их война. Ференц тяжело переживал гибель каждого из них. Вид разгромленного города угнетал, и Ференц отошел от окна. Несмотря ни на что, он не мог отступить. Только не сейчас. Он взялся помогать Гросслиху, и, если сейчас упустить инициативу, проявить хотя бы маленькую слабость, все будет кончено. Аверхейм опять перейдет в руки курфюрста-безумца, а Лейтдорфы снова захватят власть. Такого нельзя допустить. Раньше рунным клыком владели именно Альптраумы. Бабушка Ференца, блистательная Людмила, правила великим графством железной рукой в шелковой перчатке. Возможно, она была слишком нетерпимой, слишком жесткой и давила на чересчур многих людей — теперь даже гильдии не желали видеть Альптраумов в Авербурге. Этот печальный факт стал очевиден много лет назад, когда Ференц еще сам рассчитывал занять место курфюрста. Впрочем, на отсутствие чутья он никогда не жаловался, и, когда откуда ни возьмись появился Гросслих, Ференц мигом понял, на какую из лошадей в этой гонке выгоднее сделать ставку. Власть — понятие относительное, и если он не сможет стать центральной фигурой, то отчего бы не занять место в ее тени? Гросслих не был дураком, но он оставался провинциалом, поддающимся перевоспитанию. Ему требовалось такое же богатство, как у Альптраумов, и столько же людских ресурсов. Ференц обеспечил Гросслиху и то и другое. Он относился к этим тратам как к инвестициям — таким же, какими его семья занималась испокон веков. Когда наступит время выплачивать долги, вся оказываемая Гросслиху поддержка должна окупиться сторицей. К тому же все расписки на золоченой гербовой бумаге заключались на имя Альптраумов, а значит, все вырученные по ним деньги отойдут непосредственно Ференцу. Но дело того стоило. Любые траты стоили того, чтобы не дать сесть на трон Авербурга очередному безумному Лейтдорфу — Руфусу ли, или его проклятой женушке. При всем своем уме Натасья обладала внешностью и нравом куртизанки. О ней уже не первый месяц ходили всевозможные слухи. Откуда она явилась? Какое влияние оказывала на Руфуса? Этот брак выглядел сущим издевательством. Несмотря на сомнительное происхождение этой женщины, Руфус находился у нее под каблуком. Пускай Мариус и не идеальный граф, но, по крайней мере, он женился на дворянке, а не превратил свой благородный род в посмешище. Брак с Натасьей стал последней ошибкой Руфуса. На каждого одураченного дворянина, соблазнившегося ее красотой, приходилось по двое тех, кто сделал бы все, чтобы выгнать ее из провинции. Однако Руфус отчего-то в упор этого не замечал. Послышался стук в дверь, и Ференц оглянулся на затейливые механические часы, висящие на стене, — одно из его драгоценнейших сокровищ. Было еще слишком рано, и Хайнц-Марк собирался явиться позже. Ференц рефлекторно проверил, на месте ли кинжал и успеет ли он вытащить его, если что. Излишняя предосторожность еще никому не повредила. — Войдите. Дверь открылась, впуская в покои слугу. — Ваша светлость, к вам посетитель. Советник Шварцхельма. Он настаивает на аудиенции. Это оказалось неожиданно. Ференц почти никак не пересекался с изворотливым Питером Ферштоленом с начала процесса выборов. Гросслиху этот человек и вовсе казался просто еще одним чиновником. Возможно, он ошибался. — Пригласи его войти. Слуга ушел. Спустя несколько минут в покои поднялся советник. Он выглядел чудовищно — словно несколько дней не спал. Когда Ференц видел его в последний раз, Ферштолен смотрелся безупречно, но сейчас, взлохмаченный, с синяками под глазами, он куда сильнее напоминал своего господина. — Советник. — Ференц жестом пригласил его присесть. — Я не ожидал вас увидеть. Ферштолен ничего не ответил и молча рухнул в одно из кресел, украшенных мастерской резьбой. На столике рядом дожидался кувшин с вином, и Питер налил полный кубок, от души приложился к нему и долил еще. — Надеюсь, вы не возражаете, — проговорил советник, вытирая губы. — Вовсе нет. — Ференц присел в кресло напротив. — Угощайтесь, сколько пожелаете. — Вижу, это Хиссмюллер. Весьма недурно, — заметил Ферштолен, имея в виду кресло. Немногие могли так с ходу опознать марку. Несмотря на внешний вид, этот человек явно отличался хорошим вкусом. — Именно так. Тысяча четырехсотых годов. Оно старше замка. Ферштолен одобрительно кивнул. Вино, по всей видимости, помогло ему восстановить душевные силы, но Ференц заметил, что руки советника едва уловимо дрожали, пока тот закрывал кувшин временной пробкой. — Чем я могу быть вам полезен, советник? — Я вам сейчас объясню, но сначала мне нужно кое в чем убедиться. Здесь безопасно? Нас может кто-нибудь подслушать? — Это мой семейный дом. Вы можете говорить свободно. Ферштолена такой ответ не совсем убедил. Он продолжал поглядывать по сторонам, словно ожидая, что за ним вот-вот кто-то явится. — Я вхожу в круг доверенных лиц Шварцхельма, — начал Питер, отхлебнув еще вина. — Я представляюсь «советником», однако мои истинные функции в некотором роде более специфичные. Такого человека, как Шварцхельм, знают по всей Империи, но бывают времена, когда ему требуется информация, которую публичная личность никогда не сможет добыть в открытую. Подобными вещами из его помощников занимаюсь именно я. Помимо всего прочего. Значит, шпион. Само по себе это неудивительно — у всех влиятельных людей имелись собственные агенты. Но эти агенты очень редко раскрывали себя добровольно. Ферштолен не выглядел ни идиотом, ни болтуном, а значит, у него имелась причина так поступить. И Ференц приготовился внимательно слушать. — В настоящий момент мой господин покинул город, и я подозреваю, что его умышленно выманили те, кто хочет, чтобы борьба за место курфюрста продолжалась бесконечно. До сих пор я полагал, что подобные мотивы могут быть и у вас. Возможно, они все еще есть. Учитывая текущее положение дел, это не имеет значения. Ференц вслушивался в слова Питера, стараясь не пропускать ни одной детали. Советник говорил откровенно, и кто-нибудь менее умный мог бы и оскорбиться, узнав, что его подозревают в намеренном затягивании процесса, но Альптраума подобные вещи ничуть не задевали. Они с Ферштоленом оба повидали на своем веку достаточно. В конце концов, здесь Питер ничуть не ошибался. — В процессе выполнения своих обязанностей я навел некоторые справки. Все началось со слухов о корне счастья. Это навело меня на другие следы. И теперь я уверен, что не ошибся в первых предположениях. Здесь и впрямь есть те, кто хочет, чтобы Защитник императора уехал из города. К тому же они желают ему зла. Их основная цель ясна — помешать процессу выборов. Ференц налил себе вина и уселся поудобнее, скрестив ноги. Шпион явно о многом недоговаривал. Несмотря на всю откровенность, он по-прежнему осторожничал — что-то напугало его так, что никакие идеальные манеры не помогали скрыть этот страх до конца. — Интересно, — ответил Ференц, выдерживая спокойный тон. — Я надеюсь, вы не намекаете таким образом на нас. Мы ни на минуту не переставали сотрудничать с правительством и господином Шварцхельмом. Ферштолена словно позабавил такой ответ, и его хмурое лицо на мгновение прояснилось. — Естественно. Вам не о чем волноваться, герр Альптраум. Если бы я полагал, что именно вы пытаетесь устранить моего господина, то сейчас беседовал бы с вашими оппонентами. Однако, как выяснилось, это невозможно. Не буду утомлять вас долгими предисловиями. Лейтдорфы перешли на сторону великого врага. Они — предатели, а значит, их притязания на должность курфюрста аннулированы. Будь Шварцхельм здесь, он бы объявил процесс законченным и попросил вас помочь ему уничтожить их. В его отсутствие этим приходится заниматься мне. Вот почему я, невзирая на все опасности, пришел к вам, чтобы сообщить решение суда. Новым графом-выборщиком Аверланда должен стать Гросслих. В противном случае вся провинция обречена на погибель. Сердце Ференца забилось быстрее, и ему пришлось приложить некоторые усилия, чтобы успокоиться. Шпион говорил спокойно и авторитетно. Почувствовав, как кубок выскальзывает из пальцев, Ференц стиснул руку покрепче. Новости и впрямь поражали. И если Ферштолен говорил правду, то это все меняло. Битва вот-вот закончится, Гросслих получит Авербург, а собственные планы Ференца принесут наконец-то долгожданные плоды. Он глубоко вдохнул. Стоило разыгрывать карты внимательно — игры с властью всегда требовали осторожности. Ферштолен мог лгать. Он мог ошибаться. Он мог делать еще множество других вещей — весьма неприятных. — Почему вы пришли ко мне? — спросил Ференц, мысленно взвешивая имеющиеся варианты. При прочих равных иметь в союзниках Защитника императора — бесценно. Но в политике редко получалось сравнять все условия. — Вы — такой же посредник Гросслиха, как я — Шварцхельма. Я бы мог с таким же успехом добиваться аудиенции у него, как вы — у императора. Если я не ошибся, оценивая текущую ситуацию, вы — истинная движущая сила кампании Гросслиха. Казна Альптраумов по-прежнему полна, и вы всегда умели распоряжаться ею правильно. Ференц улыбнулся, ничуть не поддавшись на лесть, несмотря на то что Питер все сказал верно. — Ваши инсинуации по поводу того, что Гросслих — всего лишь лицо нашей кампании, меня огорчают. Однако вы поступили правильно, решив сначала переговорить со мной. Он прислушивается к моим советам. Но если он воспримет это предложение всерьез, то мне потребуется от вас что-нибудь более убедительное, чем просто слухи. Обвинения выдвигаются серьезные, и мне совершенно не хочется верить в них без каких-либо доказательств. Сказать по правде, чем дольше Ференц думал об этом, тем более убедительным казался ему рассказ Ферштолена. Наверняка корень всех зол именно Натасья — она даже внешне напоминала ведьму. Руфуса она, скорее всего, дурачила так же, как и всех остальных. Но Ференц не питал к нему ни капли сочувствия — этот избалованный щенок сам напросился. — Я не могу предоставить доказательства, — ответил Питер. — У меня есть только мое свидетельство — я видел проявления скверны глазами. Однако подумайте вот о чем — вы ничего не потеряете, если согласитесь помочь. В отсутствие сеньора Шварцхельма я выступаю в качестве уполномоченного представителя Империи. Город в опасности. И если вы поможете мне спасти его, Карл-Франц этого не забудет. Это звучало вполне убедительно, и Ференц почти согласился. Гросслиха можно будет уговорить потом — в конце концов, его не придется долго упрашивать и дальше бороться с отрядами Лейтдорфа. Учитывая сложившуюся ситуацию, такой поворот событий пришелся кстати. Очень кстати. — Мне нужно поразмыслить над вашими словами, — заявил Ференц, стараясь скрыть воодушевление. — Для начала я отправлю весточку Хайнцу-Марку. Я не могу решать за него, но, если между нами, — полагаю, насчет него можно не волноваться. Борьба со скверной — наш общий долг. Ферштолен кивнул. — Хорошо. Но времени мало. Лейтдорф знает, что его тайна раскрыта, и уже наверняка начал действовать. Я понятия не имею, как глубоко проникла порча. Возможно, у него имеются союзники. И чем дольше мы будем медлить, тем хуже будет для нас самих. Я призывал штатгальтера вызвать помощь из Нульна еще до того, как Шварцхельм уехал. Но, даже если он последовал моему совету, этой помощи нам не хватит. Нам необходимо позвать Шварцхельма обратно. — Я займусь этим. — Отправьте хорошо вооруженный отряд. На дорогах больше не безопасно. — Не беспокойтесь. Владения моей семьи располагаются на востоке, и у меня есть курьеры, которые знают потайные тропы к Хайдеку и дальше, и быстрее посланников вы не найдете во всем Аверланде. Ваше письмо доберется до адресата. Ферштолен снова отхлебнул вина. Хмурые морщинки на его лбу как будто слегка разгладились. — Если позволите, я останусь здесь на какое-то время, — попросил он, слегка смутившись. — У Лейтдорфов прибавилось причин, чтобы начать на меня охоту, а в Авербурге меня защитить некому. Если у Гросслиха есть хоть капля здравого смысла, он сейчас же пришлет сюда вооруженную охрану. Мы все здесь ходим по лезвию ножа. Ференц поудобнее уселся в кресле, стараясь принять уверенный вид. Новости, безусловно, ошеломляли, но вместе с тем они сулили успех всем его чаяниям. А от кучки культистов легко можно избавиться. Гросслих при всей его политической неопытности был выдающимся полководцем. Еще более ценным его делало одобрение со стороны имперских властей. И он, Ференц Альптраум, многого сможет добиться руками Гросслиха. — Ничего не бойтесь, — проговорил он, — вы поступили правильно, явившись ко мне в замок. Мы сдерживали наши войска до сих пор, стараясь уважать закон. Но теперь ситуация изменилась. У нас есть оружие, есть люди и есть деньги, чтобы заплатить им. Поверьте — мы выгоним этого предателя Лейтдорфа из города еще до конца недели. Ферштолен взглянул на Ференца в упор, и в его глазах все еще плескались отголоски недавнего ужаса. — Я надеюсь на это, герр Альптраум, — с чувством ответил советник. — Клянусь святой Вереной, я очень на это надеюсь. В лесу оказалось ничуть не прохладнее, чем в любом другом уголке восточных земель Аверланда. Даже под сенью деревьев дышать ничуть не становилось легче. В жарком сыром воздухе лениво кружили мухи. Блох оперся на алебарду, наслаждаясь тенью. Он уже привык к постоянно палящему солнцу, но усталость все равно брала свое. Изнурительная погоня орков, продолжавшаяся день и ночь, вымотала ему все нервы и вытянула все жилы. Маркус уже не помнил, сколько прошло дней: три, четыре? Да, в каком-то смысле уцелевшим солдатам повезло — основная масса зеленокожих, похоже, и впрямь повернула к Гренцштадту, как и сказал тогда посыльный. Но тогда остатки войска Грюнвальда, сбежавшие в том направлении, уже давно мертвы. Теперь орочьи банды рыскали вдоль всей восточной границы, разоряя все на своем пути. Ущерб, нанесенный ими, не поддавался исчислению. Блох оглянулся на разношерстный отряд выживших, который ему удалось вывести из того проигранного Грюнвальдом боя. Солдаты, пользуясь короткой передышкой, устроились в тени деревьев. За прошедшие дни народу в отряде прибавилось — от орков сумело спастись куда больше бойцов, чем Маркус полагал поначалу, и по мере продвижения на запад, к Хайдеку, они подобрали еще несколько группок, отбившихся от основной армии. Теперь армия насчитывала около полутысячи человек, и Блох разбил их на импровизированные роты по нескольку десятков солдат в каждой, назначив командирами самых опытных. Пять сотен — это не так уж и много, но все лучше, чем ничего. Орочьи банды порой раскалывались на мелкие стаи, и несколько раз такие стаи даже удавалось одолеть. Однако подобная храбрость тоже имела свою цену. Орки не были тупыми, и, несмотря на все усилия, Блох и его армия не смогли скрываться дольше — среди зеленокожих распространились слухи об уцелевших имперцах, по-прежнему продолжающих сопротивляться, и охота возобновилась. Маркусу не хватало людей, чтобы выйти в открытый бой, и все, что ему оставалось, — продолжать двигаться к Хайдеку, чтобы объединиться с местным гарнизоном, каким бы большим он ни был, и уже после этого попытаться нанести ответный удар. Впрочем, особо рассчитывать на помощь Хайдека не приходилось — местные жители показались Маркусу мягкотелыми дуралеями. Но других вариантов он не находил. — Что прикажете делать дальше, сэр? — послышался голос совсем рядом, и Блох, вздрогнув, очнулся от задумчивости. Поблизости обнаружился усталый Ларс Фишер, наспех назначенный лейтенантом. Уроженец Аверланда, он зарекомендовал себя самым лучшим образом. Если бы не его знания о потайных тропах в местных лесах и ущельях, солдаты ни за что бы не смогли так долго скрываться от глаз противника. — Как ты думаешь, далеко еще до Хайдека? — спросил Блох, проводя рукой по волосам. Он был измотан точно так же, как и все остальные. Фишер пожал плечами. — Еще один день пути. Или два, не больше. Но там начинается открытая местность, и прятаться негде. И если нам встретятся орки, то придется драться. — Орки нам встретятся — они сейчас идут по нашему следу. Возможно, и впрямь лучше выйти и сразиться с ними. Я сыт по горло блужданиями по кустам. Маркус в очередной раз оглядел своих солдат — те не выглядели боеспособными. Постоянная погоня и регулярные стычки притушили слабый огонек энтузиазма, загоревшийся в их душах поначалу. Многие бессильно опирались на оружие, засыпая на ходу средь бела дня. Жара, пыль и недосып измотали их всех. — Пусть отдохнут еще немного, — проговорил Блох. — Они и так уже на пределе. Но позже нужно будет выдвигаться. Фишер набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но в этот момент из чащи леса послышался шум и грохот. Засвистели стрелы, вонзаясь в стволы деревьев. Зеленокожие настигали их. — Стройся! — рявкнул Блох, мигом растеряв всякую сонливость, и схватил алебарду. Остальные бойцы спешно заняли оборонительные позиции. Шум становился все громче. Из-за деревьев показались орки. Первым Маркус заметил их вожака — огромного, с раздутыми мышцами и бешеными глазами. С его клыков капала слюна. За его спиной виднелись остальные — целые десятки, и все такие же тяжеловооруженные, как и те, с которыми имперцы столкнулись на гряде. Маркус поудобнее перехватил алебарду. Сколько их будет на этот раз? — Держитесь своей роты! — крикнул он. Солдаты перегруппировывались, объединяясь в подразделения, умело и слаженно — но все еще слишком медленно. Орки наступали, чаща наполнилась боевыми кличами. Блох краем глаза заметил, как товарищи выстраиваются рядом. Даже сейчас они придерживались оборонительного построения квадратом — привычные маневры придавали уверенности. Вожак зеленокожих, словно ведомый инстинктом, бросился прямо на Маркуса. Его могучие ноги смяли лесную подстилку, взметнувшиеся листья полетели во все стороны. Блох пошире расставил ноги и подобрался, готовый встречать противника. — Держать строй, парни, — бросил он. — Оружие к бою! Шеренги сомкнулись, и окружающий мир снова утонул в грохоте и суете отчаянной схватки. Могучий удар отшвырнул Блоха назад, но его товарищи остались стоять на местах, и Маркус, отступив, изо всех сил взмахнул алебардой. Зеленокожий заревел на него, брызгая Маркусу в лицо вонючей слюной. Поморщившись, Блох восстановил равновесие и бросился вперед. Запястья ныли от боли, ладони покрылись кровоточащими мозолями. Но, как и все прочие, он продолжал сражаться. Прояви он сейчас хоть малейшую слабость — и все будет кончено. Солдаты смотрели на него, и ему требовалось проявить силу, служить им примером для подражания. Маркус изо всех сил рванул алебарду вверх, метя в морду зеленокожего. Лезвие угодило в цель, рассекло плотную шкуру, и черная кровь забрызгала листву у него над головой. Чудовище отшатнулось, задевая остальных, и, невзирая на продолжающуюся схватку, солдаты, стоявшие рядом с Маркусом, разразились хриплыми криками радости. — А ну хватит! — рявкнул Блох, уже готовый к следующему удару. — Сохраняйте дисциплину! Орки продолжали наступать. Их оказались целые десятки, возможно, даже больше. Вожак снова бросился в атаку. По его морде струилась кровь. Блох взглянул в его глаза, выдерживая чужой взгляд. Эта схватка так просто не закончится. — Ну, иди ко мне, ублюдок ты зеленый, — рыкнул Маркус, сжимая окровавленную алебарду. Вожак не заставил себя ждать. Тохфель спешно шагал по коридорам Авербурга. Беспокойство, терзавшее его не первый день, стало еще сильнее. Теперь, когда Ферштолен пропал следом за Шварцхельмом, рассеялась последняя надежда на то, что выборы продолжатся как положено. Тохфелю приходилось отвечать на настойчивые письма от Лейтдорфа и Гросслиха — оба кандидата желали знать, когда состоится следующее заседание. Ахендорфер отсутствовал, и Тохфель понятия не имел, что им ответить. Честно говоря, он понятия не имел и о том, куда запропастился сам бледнолицый архивариус. В трудные времена от Ахендорфера выходило мало толка, но, по крайней мере, у него имелся протокол действий в подобных случаях. А у Тохфеля — нет. Штатгальтер ворвался в личные покои, отчасти ожидая увидеть там дожидающегося Ахендорфера. Вместо этого там обнаружилась толстая стопка документов, оставленных на столе со вчерашнего дня. На каждое из прошений требовался ответ, но одному Зигмару было известно, какой именно. Тохфель уселся за стол, чувствуя, как от напряжения ноет тело. Город балансировал на грани анархии, а штатгальтер ничего не мог с этим поделать. Небольшой отряд солдат, остававшийся в его распоряжении, увел с собой Шварцхельм. Штатгальтер бессильно запустил руки в волосы и, убрав их, обнаружил, как на пол посыпались вылезшие волоски. Он устал, постарел и начал превращаться в развалину. В дверь резко постучали. — Войдите! — Голос Тохфеля охрип и начал дрожать. Штатгальтер надеялся, что за дверью окажется Ахендорфер. Но вместо этого в кабинет вошел Морвен. — Штатгальтер, у меня для вас сообщение от сеньора Гросслиха, — начал секретарь. Судя по его лицу, вести были плохие. — Судя по всему, оно меня не обрадует? — Мне поручено передать вам, что Гросслих снимает свою кандидатуру с выборов. По его словам, сеньор Лейтдорф предал Империю, поэтому его милость вынужден объявить себя курфюрстом во имя сохранения целостности великого графства. Он также просит сообщить вам, что собирает войска, которые вот-вот начнут штурм города. Никто из горожан не пострадает — если только не примет сторону Лейтдорфа и не станет защищать его с оружием в руках. Любого, кто окажет сопротивление войскам сеньора Гросслиха, уничтожат — его милость не успокоится, пока не перебьет всех предателей и не восстановит в городе власть курфюрстов. Пока секретарь говорил, Тохфелем все сильнее овладевало отчаяние. Вот и все. Власть над Аверхеймом все-таки вырвут из его рук. О том, чтобы передать ее законным путем — как отчаянно надеялся Дагоберт, — все окончательно позабыли. Теперь не закон, а чистая сила решит, кто в итоге получит рунный клык — Гросслих или Лейтдорф. Таким способом выбирали вожаков в пустошах, но никак не в величайшем человеческом государстве Старого Света. — На каком основании он выдвигает эти обвинения? — спросил Тохфель, пытаясь сохранять спокойный вид. — Я не знаю, штатгальтер. Я всего лишь передаю сообщение. — А где сеньор Лейтдорф? Он все еще в городе? — С ним не удалось связаться. Но есть доклады об очередной стычке в Старом городе. Люди Гросслиха близко. Вероятно, в Авербурге уже небезопасно. Возможно, нам следует уходить отсюда. Об этом не могло идти и речи — цитадель не сдавалась ни одному противнику в течение двух тысяч лет. Даже Железная Челюсть не сумел пробиться сквозь эти стены. — Есть ли вести о Шварцхельме? Или о его советнике? — Они по-прежнему отсутствуют. Однако у меня есть основания полагать, что герр Ферштолен поддержал сеньора Гросслиха. Возможно, это указывает на то, что обвинения против Лейтдорфа небезосновательны. Тохфель покачал головой. — Обвинения? Это не более чем слухи. Гросслих попросту воспользовался отсутствием Шварцхельма. Они оба проходимцы, эти кандидаты, сколько бы они ни болтали о своем благородном происхождении. Тохфель едва успел договорить, как внутри у него всколыхнулось странное чувство. Постоянное неуважение и бесконечные попытки поддержать авторитет начали надоедать ему. В кои-то веки его смирению наступил конец. В душе начал вскипать гнев. — Эта свистопляска продолжается слишком долго. — Штатгальтер стукнул кулаками по столу. — Они все — и Шварцхельм, и Гросслих, и Лейтдорф — ведут себя здесь так, словно это их личное имение. Хватит. С этой гнилью пора заканчивать. Морвен обескураженно взглянул на него, но промолчал, явно не привыкший слышать от Тохфеля подобные речи. — Мы не будем сдавать Авербург, — продолжил штатгальтер, и его тон постепенно становился все более уверенным, — ни тем, ни другим. Пока я не услышу официального ответа от императорского представителя, я остаюсь законным правителем этого города. Мы вооружим людей всем оружием, которое у нас осталось. Запрем ворота, и Гросслих с Лейтдорфом могут молотить в них сколько угодно. Эти стены строились, чтобы сдерживать врагов и пострашнее. — Мы не солдаты, штатгальтер, — в ужасе ответил Морвен, — а гарнизон… — Не надо мне рассказывать, куда делся гарнизон! — рявкнул Тохфель, и его глаза гневно сверкнули. — Я прекрасно знаю, где он! Но у нас все еще есть и люди, и оружие в арсенале. Раздай его и проследи, чтобы на воротах поставили караул. Отправляйся немедленно. Через час отчитаешься о результатах. Морвен, по-прежнему испуганный, торопливо поклонился и выскочил прочь из кабинета. Тохфель, все еще полыхая гневом, захлопнул за ним дверь и отошел к окну. Он взглянул на город — так же, как смотрел каждый вечер. Костры по-прежнему горели, и теперь их стало еще больше. Штатгальтеру даже показалось, что он слышит топот войск Гросслиха, марширующих по дальним улицам. Неожиданная вспышка гнева постепенно сменилась мрачной и холодной решимостью. Город постепенно погружался в войну. Авербург, служивший Тохфелю домом большую часть его взрослой жизни, очень скоро окажется островком в океане боя. Раньше подобная перспектива внушила бы штатгальтеру ужас. Теперь же он находил в этой мысли странное утешение. Наконец-то пародия на судебный процесс закончится. Трон Аверланда перейдет тому, чья воля крепче, а оружие острее. Возможно, так даже честнее. В любом случае задача самого Тохфеля не вызывала сомнений. Авербург нельзя сдавать. Сейчас это стало единственным, что его заботило. Курт Хельборг, главнокомандующий Рейксгвардии, низко поклонился, коснувшись лбом ледяного мраморного пола, и на несколько мгновений замер в этой позе — позе, выражавшей смирение и покаяние, единственно уместной перед лицом такого судии. Секунды сменяли одна другую в полной тишине. Выполнив обряд, Хельборг снова поднялся на колени, глядя на возвышавшийся перед ним алтарь Зигмара. Осенив себя знамением кометы, маршал встал на ноги. Капелла Зигмара Воинственного была одной из старейших и величайших во всей Империи, и жители Нульна по праву гордились ею. Пол здесь украшали орнаменты из черного и белого мрамора, привезенного из Сартозы, — лучшего из тех, что можно купить за деньги. Колонны, уходящие высоко под потолок, украшала многочисленная затейливая резьба — одни напоминали древесные стволы, увенчанные ветками и листьями, другие состояли из головокружительно сложных геометрических фигур, вознося хвалу знаменитым математикам города. Многочисленные свечи слегка разгоняли темноту, но в основном в просторном нефе царил полумрак, и массивные статуи древних воинов и сановников прятались в тенях. Религия Империи зиждилась не на красоте и свете, а на стойкости, приземленности и твердой решимости. Хельборгу это нравилось. Ему нравилась все это место — его показная роскошь, сочетавшаяся с серьезностью предназначения и древностью постройки. Такой и должна быть любая церковь. Такой должна быть вся Империя. Поклонившись напоследок, маршал отвернулся от высокого алтаря Зигмара. Медные херувимы, окружающие статую, вооруженные механическими арбалетами и многозарядными пистолетами, бесстрастно смотрели ему вслед. Миновав трансепт, Хельборг вышел в длинный неф церкви. Здесь почти никого не было, не считая нескольких жрецов, копошащихся в тенях, ухаживая за свечами и курильницами для благовоний. Простым людям сюда входить воспрещалось — лишь сильным мира сего, и маршалу — хотя он никогда бы в этом не признался — нравилось это ощущение. Иерархия решала все. Как и контроль. Как и дисциплина. До тех пор, пока стоят эти три столпа, человечество и дальше будет править древним царством Зигмара. Как только о них позабудут, этой власти быстро наступит конец. У самого выхода маршал заметил одинокую фигуру, дожидающуюся его на краю паперти. Хельборг сразу узнал этого человека — за долгие годы сражений бок о бок он привык видеть его профиль чаще, чем собственное лицо. Леофрик фон Шрамм, комтур девятой роты Рейксгвардии, один из самых доверенных людей Хельборга, честный, способный, крайне свирепый — именно таких офицеров маршал ценил больше всего. — Мой сеньор Хельборг, — начал Шрамм, почтительно понизив голос. Однако даже тихий шепот отдавался под сводами церкви зловещим эхом. — Простите, что помешал вашей молитве. — Все в порядке. Выйдем отсюда. Шрамм распахнул перед ним гигантские двери, окованные медью, и в сумрачный неф хлынул теплый солнечный свет. Маршал шагнул в проем. Капелла лежала высоко на северном краю города, и со двора с восточной стороны открывался захватывающий вид. Вокруг бесконечным пестрым ковром простирался Нульн во всей своей сумасшедшей красе. В воздухе висел грохот кузниц, не смолкавших даже по ночам, в летнее небо от нескольких кварталов тянулись огромные столбы черного дыма. Здания покрывали пятна копоти, а внизу, за парапетом, виднелся Рейк, темный и грязный. Реке приходилось преодолеть множество миль прежде, чем кузнечная грязь оседала окончательно. Но подобные вещи не имели значения. Нульн строился не красоты ради — под кузнечными молотами рождалось превосходное оружие, предназначенное для защиты Империи. Такая роль отводилась этому городу — величайшая литейная и военная мастерская к западу от Краесветных гор. Хельборгу это нравилось. — Так в чем же дело, Шрамм? — спросил он, забирая у церковного смотрителя ножны с Клингерахом и цепляя их к поясу. — Прибыл гонец, мой сеньор, — откликнулся суровый комтур. Его лицо сплошь покрывали шрамы, словно иллюстрируя фамилию. Пять лет назад Шрамм лишился глаза при штурме Уркха и теперь носил кожаную повязку, придававшую ему почти разбойничий вид. Длинные темные волосы обрамляли его резкое, угловатое лицо, а в сухощавом и жилистом теле не осталось ни капли лишнего жира, только мышцы. — Из Аверхейма. — А, — откликнулся Хельборг, и на его лице промелькнула едва заметная улыбка, — тот маленький проект Людвига. И как там дела у моего неулыбчивого братца? — Боюсь, не очень хорошо. Штатгальтер запросил помощи. Сторонники кандидатов взялись за оружие. Ему не хватает людей, чтобы поддерживать порядок. Хельборг нахмурился. — А сколько же ему надо? У него есть Шварцхельм — его и одного должно хватить. — Сеньор Шварцхельм сейчас не в городе. — Не в городе? А где же он в таком случае? — На востоке. Других подробностей в письме не сообщалось. Эти слова обеспокоили маршала. Такого быть не могло. Шварцхельм всегда строго соблюдал законы и, получив приказ, старался следовать ему любой ценой. Именно эта непоколебимая верность долгу делала его таким грозным — и таким невыносимым. То, что он позабыл про долг ради других целей казалось настолько невероятным, что уже само по себе служило поводом для беспокойства. — Рейксгвардия готова выступить? — Всегда готова, мой сеньор. — Тогда мне нужно самому взглянуть на это письмо. Меня тревожит то, что оно может значить. — Да, мой сеньор. Гонец по-прежнему находится в гарнизоне. Я отправлю его к вам. — Отправь. — Тон Хельборга оставался таким же, каким он всегда разговаривал с подчиненными: резким, сухим и уверенным. Но настроение маршала испортилось. В Аверхейме что-то пошло не так. В душе Хельборга снова шевельнулись подозрения, прятавшиеся глубоко внутри, как крохотное пятнышко ржавчины в отполированном пушечном дуле. Шварцхельм в последнее время вел себя странно. Возможно, его убеждения оказались не так уж тверды. Шрамм ушел, и Хельборг снова взглянул на город. Солнце по-прежнему висело высоко в небе, щедро поливая светом шпили Нульна. Мануфактуры работали в полную мощность, полным ходом производя клинки и огнестрельное оружие для войны на севере. Здесь можно провести не одну неделю, выбирая лучших поставщиков — сейчас оружие требовалось как никогда. Хельборг покачал головой — что бы ни сообщил ему курьер, чутье подсказывало, что впереди ждет служба. Дела в Нульне придется отложить вместе с молитвами. Как и всегда, долг звал Рейксгвардию в бой. Глава двенадцатая Вместе с солдатами аверхеймского гарнизона Шварцхельм добрался до обширных пастбищ к востоку от Хайдека. Вдалеке виднелись едва различимые Краесветные горы, их рваные зубцы низко торчали над горизонтом. На мили вокруг под ярким солнцем простирались нетронутые луга, покрытые густой зеленой травой. Разогретый воздух дрожал над землей, по полированным доспехам почетной гвардии скакали ослепительные солнечные блики. Армия перешла на галоп, и Шварцхельм приподнялся в седле, заставляя скакуна ускориться еще немного. Рыцари, державшиеся по обеим сторонам, подхватили заданный темп. Шварцхельм коротко оглянулся через плечо. Войско по-прежнему держалось плотным строем — впереди ехал Краус со своими людьми, позади держались аверландцы, а дальше, чуть отстав, шагали сотни пехотинцев из Хайдека, обнажив оружие. Теперь под началом Шварцхельма имелись все необходимые войска, и, что куда более важно, он хотел их использовать. Он снова сосредоточился на погоне. Добыча виднелась впереди, и войско генерала устремилось следом, подобно вышедшим на равнину хищникам. Из-под копыт лошадей, поднявшихся в полноценный галоп, полетели комья земли. Рыцари опустили копья, готовясь нанести удар. Несущиеся в атаку, они выглядели так, словно их окружал ореол света. Жара стояла неимоверная, и Шварцхельм чувствовал, как под латным нагрудником струится пот, но ему было все равно. Впервые за многие недели он чувствовал себя великолепно. Он рожден для боя. Лицо генерала исказил рык чистой, первобытной ярости, и этот рык подхватили остальные рыцари. От этого общего рева захватывало дух. Орки бежали навстречу, неслись, как стадо диких зверей, — их было много, но не настолько, чтобы тягаться с войском Шварцхельма. Солнце отражалось от доспехов зеленокожих, вооруженных явно лучше обычного. Генералу даже показалось, что он разглядел в руках у некоторых обоюдоострые мечи и алебарды. Подобное встречалось крайне редко. Рыцари, скакавшие рядом, умело перестроились. Почетная гвардия действовала безупречно, контролируя могучих боевых коней так же легко, как собственные тела. Аверландцы, все как один умелые наездники, держались строго позади. Выставив копья, кавалерия неслась вперед сплошной волной стали. Расстояние между противниками стремительно сокращалось. Зеленокожие оказались застигнуты врасплох. Их нечестивая вонь разносилась над нетронутыми пастбищами и била в лицо мчащимся в атаку рыцарям вместе с теплым ветром. Некоторые воины покрупнее развернулись, приготовившись к бою, и рыцари, приметив их, без лишних слов устремились в атаку. В центре толпы обнаружился самый крупный орк, вознамерившийся драться. Его шкура была почти черной, а державшийся рядом телохранитель носил нечто напоминавшее латную броню. Похоже, вожак. — Этот — мой! — рыкнул Шварцхельм. Копыта сминали траву. Враг становился все ближе, и теперь удавалось разглядеть малейшие детали. Последние несколько ярдов промелькнули, слившись воедино. Шварцхельм покрепче сжал копье, прицеливаясь. Под стук копыт и треск сухожилий, под лязг металла и хруст костей рыцари влетели в самую гущу орочьей стаи. Зеленокожие дрогнули. Все попытки удержать строй оказались тщетны при первой же атаке. Копье Шварцхельма вонзилось в грудь орка, стоявшего впереди, оторвало массивную тушу от земли, а затем древко переломилось. Во все стороны полетели брызги крови, как сияющие в лучах солнца рубины. Рыцари единым фронтом пробивались сквозь ряды врагов, пронзая их огромными копьями и сея панику. Людвиг выпустил из рук сломавшееся копье и вытащил из ножен Рехтшталь. Лезвие меча словно переливалось на солнце, как будто чуяло, что вот-вот хлебнет крови. Развернув коня, генерал огляделся, выискивая глазами вожака. Неуклюжий орк неловко попытался напасть, и Шварцхельм устремился к нему, взмахнув клинком. Враг рухнул на пропитанную кровью землю с рассеченным хребтом. Ему на смену пришли другие — целые десятки. Пища для святого меча Шварцхельма. — За Зигмара! — крикнул Людвиг, чувствуя в воздухе медный привкус крови. — За Грюнвальда! После долгих недель, проведенных в клоаке, зовущейся Аверхеймом, Меч Правосудия наконец-то вырвался на волю. И это было прекрасно. Ферштолен легкой трусцой бежал по улицам Старого города Аверхейма. Охота на Лейтдорфа пошла всерьез. Рядом с Питером, сохраняя построение, держались люди Гросслиха — боевой отряд в два десятка молодцов, хорошо знающих свое дело. Какие-то из них были прожженными ветеранами войны, недешево бравшими за свои услуги, кого-то прислали Альптраумы. Ни от кого из них не воняло корнем счастья — и это больше всего радовало Ферштолена. — Это точно та дорога? — уточнил капитан, не сбиваясь с шага. — Мы почти на месте, герр Эйлер. Это тот самый район. Похожие отряды сторонников Гросслиха рассредоточились по всему городу. До сих пор стычки возникали лишь время от времени, но теперь мобилизовались все аверхеймские ячейки, и бои перешли на совсем иной уровень. Альптраум предложил Ферштолену присоединиться вместе с ним к войскам, отправившимся на штурм Авербурга. Но Питер отказался. У него хватало собственных дел. Отряд обогнул последний дом и наткнулся на группку нанятых Лейтдорфом головорезов. Те не стали ввязываться в бой и бросились наутек по одному из переулков. — Пусть бегут, — отрезал Ферштолен, заметив, как двое солдат Эйлера едва не кинулись в погоню. Оглядев опустевшую улицу, он заметил в дальнем конце проход, ведущий в узкий переулок. Питер хорошо помнил, что там находится, и в глубине души ему совершенно не хотелось возвращаться туда — но заразу следовало вырвать с корнем. — За мной, — мрачно велел Ферштолен, вытаскивая из кобуры пистолет. Эйлер и его отряд окружили Питера плотным кольцом, и все они без лишних слов двинулись по переулку к скромному городскому дому. В это время в аверландских полях продолжался бой. Шварцхельм натянул поводья, чувствуя, как конь под ним дрожит от усталости, утомленный тяжелой ездой. Руки генерала почернели от орочьей крови. Вокруг кипела резня. Прикрываясь ладонью от слепящего солнца, Шварцхельм внимательно огляделся по сторонам. Вожак орочьей стаи обнаружился совсем рядом, выкрикивающий угрозы на своем нечестивом языке. Первая атака рыцарей рассекла неровный строй зеленокожих, как кинжал — плоть. Но передышки врагу никто давать не собирался — они станут сражаться до тех пор, пока последний зеленокожий не отступит в горы или не падет замертво. Они почтят память Грюнвальда. Шварцхельм развернулся лицом к противникам — те готовились к контратаке. Разрозненные орочьи банды, оказавшиеся неподалеку, почуяли запах схватки и устремились через поля на подмогу собратьям. Вот и славно — пусть уж вся зараза соберется в одном месте. Тогда можно будет извести ее под корень. — Ко мне! — взревел Шварцхельм, высоко поднимая Рехтшталь. Краус тут же возник рядом, вместе с десятком бойцов из почетной гвардии. Следом подъехали и аверландцы, опьяневшие от резни. Любой намек на группировку по подразделениям давно исчез. Бой шел врукопашную, кучно и тесно. Но хуже от этого не стало — имперцам хватало солдат, и у них был умелый командир. Шварцхельм выпустил на противника всю свою ярость — и во всем мире не нашлось бы воина, с зеленой кожей или с любой другой, кто сумел бы выстоять против него. Пришпорив коня, Шварцхельм понесся в очередную атаку. Краус держался рядом. Рыцари разжились новыми копьями и снова пошли на приступ. Вожак орков увидел угрозу, но, как и все его проклятое племя, не выказал никакого страха. Утробно зарычав, он топнул по земле, и его собратья подхватили рык, бросая вызов наступающим рыцарям. Шварцхельм устремился прямо к нему, опустив копье, метя стальным острием прямо в переносицу вожака. Он краем глаза видел, как рядом несется Краус, чувствовал, как следом скачут и остальные. Орки тоже ощутили чужую ярость, и, несмотря на всю показную храбрость, на всю упорную готовность сражаться до конца, их героический рык вышел не таким уж и героическим. Они боялись конников. Через несколько мгновений те оказались совсем близко, и вожак орков, на голову выше ближайшего из воинов, широко замахнулся шипастой дубиной, намереваясь переломить ноги несущемуся на него коню. Шварцхельм натянул поводья, и животное ловко вильнуло в сторону, уходя от удара, — а затем встало на дыбы, ударив копытами. Орк бросился на землю, перекатился по ней и с невероятной быстротой вскочил на ноги. Копье Шварцхельма прошло в двух дюймах от его головы, и конь понесся вперед, не сразу развернувшись для следующей атаки. Остальным повезло куда больше — Краус и его рыцари ударили в самую гущу орочьего полчища, и уцелевшие воины разбежались кто куда, а на освободившееся пространство тут же поспешили аверландские пехотинцы, стремясь закрепить отвоеванную позицию. Но чудовище, служившее главной движущей силой орочьего войска, еще дышало. Тогда Шварцхельм направил коня обратно, к массивной туше вожака зеленокожих, внимательно следя, как тварь готовится отражать очередную атаку. У него оставались считаные мгновения, чтобы выбрать нужную тактику. Генерал не так далеко отъехал, чтобы суметь еще раз как следует разогнаться, и на таком расстоянии копье стало бы скорее помехой, чем оружием. Поэтому, когда могучий скакун устремился вперед, Шварцхельм выпустил из рук копье и выхватил Меч Правосудия. Орк заметил перемену стратегии и подобрался, выкрикивая в адрес генерала оскорбления на своем жутком и нечестивом языке. Они схлестнулись еще раз. Орк выпрямился в полный рост и замахнулся шипастой дубиной, снова метя по ногам лошади — как и ожидалось. Боевой скакун, в отличие от обычных лошадей, был натренирован не только для езды. И, когда зеленокожий оказался совсем рядом, Шварцхельм резко натянул поводья. Конь встал на дыбы и изо всех сил ударил передними копытами. Одно из них задело орка по морде, разбивая челюсть и разламывая один из клыков. Вожак отшатнулся, взревев от боли. Тогда Шварцхельм взмахнул Рехтшталем, одним резким ударом глубоко всадив его в орочью плоть. Вожак завыл и задергался, пытаясь соскочить с лезвия. Сильный, как и все его племя, он едва не вырвал меч из рук Шварцхельма. Но генерал был достаточно умелым мечником. Он вырвал оружие, одновременно разворачивая коня, стараясь держаться как можно ближе к раненому монстру. Орк попытался повторить его маневр, неловко развернувшись на толстых ногах, и занес дубину — скорее защищаясь, чем атакуя. Шварцхельм не стал обращать, на это внимания, выискивая шанс нанести удар — и тот не заставил себя ждать. Генерал резко крутанул меч в руке, сжимая его обратным хватом, и лезвие из освященной стали ярко сверкнуло на солнце. Собрав всю силу, Шварцхельм ударил орка мечом. Острие пронзило зеленую плоть там, где шея переходила в плечо, и вошло глубже. Вожак заверещал, и этот неестественный звук разнесся по всему полю боя. С яростью, рожденной от отчаяния, орк попытался вырваться, он не глядя замахал дубиной, а Шварцхельм с легкостью уклонялся от каждого удара, продолжая засаживать меч все глубже, давя и поворачивая, норовя добраться до сердца. Несколько мгновений орк и человек боролись на равных. Наконец кровопотеря дала о себе знать, массивное чудовище рухнуло на колени, и свет в его глазах померк. Шварцхельм выдернул меч и снова крутанул его в руке, перехватывая привычным образом. С лезвия разлетелись брызги темной крови. Хрипло выдохнув, зеленокожий рухнул мордой в густую траву. Людвиг огляделся — со всех сторон рыцари почетной гвардии крушили орочьи ряды, а следом за ними держались аверландцы, закрепляя успех. Сражение шло как надо. Но зеленокожих оказалось слишком много — словно подчиняясь некому сигналу, по всей равнине стекались все новые и новые подкрепления. Войска Шварцхельма несли потери — прямо на глазах у генерала орки взяли в кольцо одного из рыцарей и стащили с коня. Имперцам по-прежнему требовалось действовать слаженно и держать строй — если они позволят себе рассредоточиться, то растеряют все заработанное преимущество. — Ко мне! — рявкнул генерал, и его гулкий рык разнесся по всему полю. Всадники тут же принялись пробиваться обратно к командиру. Им нужно перестроиться и восстановить клин, чтобы начать следующую атаку и заставить орков отступить. А затем еще раз и еще — Шварцхельм как никто другой знал, как отчаянно сопротивляются эти враги. Сопротивляться им придется. Потому что теперь, когда генерал как следует разозлился, отступить им никто не позволит. Преодолев узкий переулок, отряд Эйлера добрался до городского дома. Ферштолен первым оказался у двери, которая выглядела точно так, как он запомнил. При дневном свете она, надо сказать, казалась еще более безобидной. Ни ручек, ни украшений. — Выломайте эту дверь, — приказал Питер. Эйлер сделал знак своим людям, и вперед вышли двое солдат покрупнее. Они надавили на дверь плечами раз, другой, третий — и косяки прогнулись. После четвертого удара доски затрещали. Эйлер вырвал одну из них и, просунув руку в дыру, открыл замок. Дверь распахнулась, и из проема хлынул все тот же запах жасмина. — Держитесь вместе, — предупредил Ферштолен, — и не верьте собственным глазам. Убивайте всех, кто вам встретится, — и чистых, и нечистых. На лицах некоторых солдат отразилась неуверенность. Они привыкли к уличным стычкам и разборкам между соперничающими богачами. Но даже они чувствовали, что в этом городском доме творится неладное. Ферштолену некогда было их жалеть — если позволить соратникам Руфуса набрать силу, то причин для ночных кошмаров хватит на весь Аверхейм. — Вперед! Он шагнул внутрь, держа наготове пистолет. В передней никого не обнаружилось. Только голые каменные стены и потухшие светильники. Тело жуткого пса-воина тоже исчезло, но Ферштолену показалось, что на штукатурке, там, где труп прислонился спиной, осталось едва заметное коричневое пятно. Он направился дальше, по лестнице, к центральному залу. Эйлер шагал позади. Отряд с трудом протискивался по узкому проходу, оружие солдат с лязгом задевало стены. Сражаться в такой тесноте будет тяжело. Ферштолен спустился. В коридоре тоже царили пустота и тишина. В прошлый раз Питер пошел направо. Впереди темнели те самые двойные двери, ведущие прямо в зал. — Куда теперь? — спросил Эйлер, все еще тяжело дыша после недавней пробежки. Ферштолен указал подбородком на двери. — В самое сердце этого дома. Он потянулся к ручке, невольно содрогнувшись. Потом нажал — и двери в тронный зал Натасьи распахнулись настежь. Опустив алебарду, Блох усмехнулся. Он знал, что после стольких дней боев Хайдек просто обязан оказаться неподалеку. Очередная бродячая банда орков не помешает им добраться до цели. Дни, проходившие в бесконечных боях, слились в один, долгий и кровавый, но Маркус умудрялся держаться. Его силы не иссякали, боевой дух, как и ожидалось, оставался на высоте, и отряд уверенно шел к нужной точке. Бездумное отступление сменилось осознанными нападениями на противника. Зеленокожие отчего-то забеспокоились, и это беспокойство оказалось заразительным. Маркус слышал, как вокруг него остальные солдаты борются с противником, бросаются в бой с завидной яростью. Сам он с радостью присоединялся к ним — и даже начал получать от схватки удовольствие. Орк, возникший перед Блохом, выглядел усталым. Его могучие плечи ссутулились, а грудь тяжело вздымалась. До конца оставалось совсем недолго. — И это все, на что ты способен? — хмыкнул Маркус, взмахнув алебардой, и бросился к противнику. Орк тупо уставился на него в ответ — пламя в его алых глазах уже почти погасло. Кровь, густая и темная, как масло, сочилась из десятка ран. Он осел на землю, изможденный, как бык на эстальских аренах. Рассмеявшись, Блох ткнул алебардой прямо в голову чудовища. Орк парировал удар, успев поднять шипастую дубину. Маркус размахнулся и ударил снова, выискивая слабое место. Орк, тяжело и судорожно дыша, отражал его атаки, и тогда Блох начал колотить его оружием быстрее, используя алебарду больше как дубину. Зеленокожий попятился, отчаянно пытаясь защищаться. Но расслабляться Маркус не спешил, чувствуя, как внутри нарастает азарт. Орки убили слишком многих. Имперцы же чересчур долго играли по их правилам. Сейчас им выпал шанс хотя бы немного отыграться. Последний, сокрушительный удар алебарды пробил оборону зеленокожего, и лезвие глубоко вонзилось в плоть, рассекая шею орка. Поверженное чудовище из последних сил заревело и рухнуло на колени. Блох выдернул алебарду и рубанул еще раз. И еще. Орк растянулся на земле, содрогаясь в предсмертной агонии. Блох торжествующе поднял алебарду, метя острием между лопаток распростертого ниц противника, — и с диким воплем ударил изо всех сил, пронзив сердце врага насквозь, заставляя его умолкнуть навеки. Блох развернул алебарду, глядя, как из раны бьет кровь — как вода из лесного ключа. Не такая уж большая победа. но и она приятно грела душу. Выдернув наконец лезвие из подрагивающей туши, Маркус отступил на шаг и оглянулся. Его солдаты успешно наступали, тесня противника. Они выгнали тварей из леса на открытую местность. Впервые с тех пор, как погиб Грюнвальд, имперцы сумели перехватить инициативу. — Что это на них нашло? — послышался голос сзади. Это оказался Фишер. Ему знатно распороли правую руку, и теперь он, бледный, но все еще твердо стоящий на ногах, держал оружие в левой. Блох прикрыл глаза от яркого солнца, пытаясь понять, куда направляются удирающие зеленокожие. Кругом простирались открытые пастбища, и орки торопились в одну сторону — словно ведомые зовом, слышным им одним. Их отступление не походило на бездумное паническое бегство. Что-то призвало их в другое место. — А Зигмар их разберет. Они гнались за нами несколько дней кряду, а теперь… — Маркус умолк, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь дымку на горизонте. — Что вы собираетесь делать? — спросил Фишер. — Здесь нам негде прятаться. — Погоди-ка… — откликнулся Блох, по-прежнему вглядываясь в даль. От жары воздух дрожал и переливался, и над горизонтом все расплывалось. Казалось, что где-то там впереди по пересохшей земле несется еще одна орочья банда, поднимая клубы пыли. Причем, судя по этим клубам, банда большая. Такая же крупная, как и та, с которой войско Грюнвальда билось на холмах. И эта банда — если только глаза Маркуса не обманывали — уже с кем-то сцепилась. Дело принимало интересный оборот. — Они не от нас убежали, — заявил Блох, оборачиваясь к Фишеру. — Они собираются вместе, чтобы отразить угрозу пострашнее. Вот почему они отступают. У них появился куда более серьезный повод для беспокойства. — Кто-то из Хайдека? — озадаченно спросил Фишер, и Маркус презрительно фыркнул: — Эти молокососы доходячие? Вряд ли. Чтобы против такой своры выйти, громриловые яйца нужны. Он перехватил алебарду поудобнее, готовясь к долгой пробежке по полям. Однако на этот раз задача заключалась не только в том, чтобы просто выжить. — Готовь людей, — приказал Блох. — Строимся и идем следом за этой стаей. Только осторожно. Без лишнего геройства. Однако у меня есть подозрение, что мы все направляемся в одно и то же место. И, сдается мне, я знаю, кого еще мы там встретим. Перехватив недоуменный взгляд Фишера, Блох насмешливо оскалился. — Доверься мне. Наш бой еще не закончен. Двери, ведущие в центральный зал городского дома, бесшумно распахнулись настежь, и на мгновение Ферштолену показалось, что внутри что-то промелькнуло. Он быстро вскинул пистолет, готовый стрелять. Но зал оказался пуст. Питер шагнул внутрь, держа оружие наготове. Эйлер и его солдаты зашли следом, рассредоточившись широким полукругом. — Отправьте кого-нибудь на верхний этаж, — велел Ферштолен. В пустом зале его голос казался оглушительно громким. — Они могут прятаться. Поодиночке никуда не заходить. Пока Эйлер отдавал распоряжения, Ферштолен внимательно огляделся по сторонам. Трон, помост, железные жаровни — все исчезло. Не осталось ничего — только деревянный пол и голые каменные стены. Если бы не въедливый запах жасмина, Питер бы даже подумал, что все это ему привиделось. Присев на корточки, он принялся рассматривать пол, не обнаружив ни ниточки с одежд, ни следов изувеченных игрушек Натасьи. Следы замели как следует. Он бы и сам заметал их с подобной тщательностью. — Нашли что-нибудь, советник? — Нет, герр Эйлер, — откликнулся Ферштолен, выпрямляясь. — Ничего. Это некоторым образом утешает — они еще не настолько обнаглели, чтобы оставлять следы. Но успокаиваться рано. Продолжаем поиски. Эйлер кивнул, но Ферштолен заметил промелькнувшее в его глазах сомнение. Никто из его отряда не хотел верить, что в Аверхейме засели культисты. Без весомых доказательств они и не поверят чужаку. Впрочем, хотя бы некоторое время они еще будут беспрекословно слушаться приказов Ферштолена. Сверху доносились голоса солдат, проверявших ложи на верхнем этаже. Грохотали выбиваемые двери, шуршали передвигаемые ящики. Но звуков боя, неестественного шипения или искаженного лая пока не доносилось. Это радовало. — Идем, — велел Питер и, вернувшись в коридор, повел отряд путем, по которому перед этим убегал. Запах жасмина становился все резче. Следы многомесячного производства корня счастья нельзя стереть за одну ночь. Ферштолен вошел в зал с сушильными столами. Как и везде, отсюда все убрали: и перегонные котлы, и охапки сырого корня, — не оставив ничего. — Пусть ваши люди как следует обыщут это помещение, — проговорил Ферштолен, оглядывая вымытые столешницы. — Возможно, что-то где-то все-таки осталось. Он направился вперед, рассматривая каждую половицу, каждый кусочек стены. За его спиной солдаты Эйлера принялись обшаривать каждый угол, выдергивая с места все, что удавалось выдернуть. Они слишком неаккуратно работали, и Ферштолен с сожалением понял, что они скорее уничтожат возможные улики раньше, чем сумеют их заметить. Этот поход казался обреченным на неудачу. Натасья и ее жуткая свита давно ушли отсюда. Питер обернулся и уже открыл было рот, чтобы приказать солдатам уходить, — и в этот момент заметил кое-что интересное. Он сам не понял, почему не обратил на эти вещи внимания раньше. Они обе висели на стене, и Ферштолен, шагнув поближе, снял одну. — Что это такое? — спросил Эйлер, подходя. Ферштолен снял и вторую, рассматривая. Две маски. Два лица, очень умело вырезанных, во всех деталях повторяя оригиналы. Сходство поражало. Материал полностью имитировал живую плоть, с невероятной точностью сохраняя все черты. Одна маска изображала самого Питера, вторая — Шварцхельма. В тусклом свете казалось, что это настоящее лицо, и лишь глаза ясно давали понять, чьих рук это дело. Грубо забитые в залитые кровью глазницы, они наверняка были позаимствованы у кого-то из многострадальных рабов Натасьи. И один Зигмар ведал, что случилось с хозяевами. — Это предупреждение, герр Эйлер, — ответил Ферштолен, выпрямляясь, и отбрасывая керамические маски на пол. — Фрау Лейтдорф отличается любовью к хирургии. И она, как я вижу, хочет показать нам, что случается с теми, кто встает на пути ее мужа. Эйлер с опаской взглянул на маски. Те равнодушно таращились в ответ незрячими глазами. Ферштолен с силой наступил на керамические лица, сминая тонкие детали. — Не обращайте на них внимания, — проговорил он. — Здесь нечего больше искать. Не стоило и ожидать, что здесь что-нибудь оставят. Собирайте людей, мы уходим отсюда. Гросслиху нужна наша помощь. С этими словами Питер развернулся и направился к выходу, надеясь, что изображаемое им равнодушие выглядит достаточно убедительно. Впрочем, в глубине души он и сам понимал, что обман вышел так себе. В поля Аверланда продолжали прибывать орки. К бою присоединялись все новые и новые стаи, влекомые со всей округи. Шварцхельм с аверландцами планомерно оттесняли зеленокожих на восток, изматывая их постоянными кавалерийскими атаками, за которыми по утоптанной траве наступали шеренги пехотинцев. Как и всегда, Шварцхельм находился в самой гуще боя, в мешанине орков и людей, боровшихся за каждый клочок земли. В очередной раз развернув коня, он устремился прямо к отряду тяжеловооруженных зеленокожих и смял их с тошнотворным лязгом. Сверкнул Рехтшталь — и ближайший воин, потянувшийся к генералу, лишился обеих рук. Конь бешено ржал, со всех сторон окруженный противниками. Шварцхельм пинал их, пытаясь развернуть скакуна и слыша крики почетной гвардии — рыцари пробивались на помощь к командиру. На мгновение тот оказался полностью отрезан от остального войска, увязший в море зеленых тел. Их оказалось слишком много. Орки били коня, норовили повалить его, и Шварцхельм, почувствовав, что благородное животное вот-вот рухнет, успел вытащить ноги из стремян и выскочить из седла. Зеленокожие набросились на него. Генерал поднялся на ноги и развернулся. Могучие воины, закованные в тяжелые железные латы, размахивали тесаками и грубыми алебардами. Они окружили его, отпихивая друг друга плечами, а один бросился вперед, широко взмахнув длинным мечом. Шварцхельм пригнулся, уходя от удара и чувствуя, как проседает рыхлая земля под его немалым весом. Орки напирали со всех сторон, охваченные жаждой крови. Они знали, кто перед ними. Им больше всего на свете хотелось одолеть Защитника императора. Шварцхельм даже почти улыбнулся. Почти. Многие орки боролись за честь одолеть его. Все они закончили одинаково. Генерал сжал бронированный кулак и ударил ближайшего противника в лицо. Орочьи шкуры отличались прочностью, но металл все равно рассек кожу, оставляя глубокую рану. Шварцхельм ни минуты не стоял на месте, уворачиваясь, парируя чужие удары и нанося свои. Со всех сторон мелькали дубины и клинки. Рехтшталь сверкнул еще раз — и следом послышались вопли боли. Один громила, косой сажени в плечах и в черненой пластинчатой броне, устремился прямо к генералу. Шварцхельм выжидал до последнего, а затем резко уклонился. Тесак орка по широкой дуге пошел вниз, и генерал замахнулся Рехтшталем, готовый парировать. Металл с лязгом ударился о металл. Шварцхельм надавил, изо всех оставшихся сил сдерживая напор могучего зеленокожего, и тот отшатнулся назад. На уродливой морде промелькнуло изумление — редко когда удавалось встретить человека, способного противостоять подобному чудовищу. Генерал не обратил на это внимания, торопливо разворачиваясь, чтобы отразить сыплющиеся со всех сторон удары. Его меч то и дело выписывал в воздухе сверкающие дуги, переливаясь на ярком солнце. Даже в полном доспехе Шварцхельм двигался быстрее, чем окружавшие его враги: годы бесконечных сражений, подкрепленные тренировками на лучших площадках Империи, давали о себе знать. Несмотря на усталость и на покрывшие все тело раны, генерал по-прежнему мог сражаться на равных с такими врагами. Сталь звенела о железо, во все стороны разлетались брызги черной орочьей крови. Мало-помалу звериный азарт зеленокожих остывал, и Шварцхельм в одиночку принялся теснить их. Некоторые еще продолжали атаковать, не желая уступать одному-единственному человеческому воину. Они пали первыми. Рехтшталь рассекал их доспехи, словно сделанные из пергамента. Как умелый кузнец, орудовавший молотом, Шварцхельм прорубал себе путь мечом сквозь толпы противников, бесстрашный и неостановимый. Потом ему навстречу все-таки пробились Краус и почетная гвардия. Вся рыцарская рота сражалась так же умело, как их командир, — быстро, точно и слаженно. Их клинки образовали единую волну стали, накрывшую разрозненные орочьи ряды. Это стало последней каплей. Слаженные атаки Шварцхельма и его товарищей сломили зеленокожих и обратили их в бегство. Рыцари безжалостно устремились в погоню за противником, и генерал наконец-то сумел перевести дух. Его гвардия оттеснила орков, подарив ему несколько мгновений покоя посреди яростного сражения. Тяжело дыша, Шварцхельм оперся на меч. Руки ныли. Все тело ныло. Зигмар в очередной раз защитил его, как защищал всегда. — Вы оказались отрезаны, господин, — заметил подошедший Краус с легкой укоризной. — Орки уважают только одну вещь, — откликнулся Шварцхельм, пропустив упрек мимо ушей. — Храбрость. Если они видят, что ты готов биться с ними, причем биться так, как делают это они сами, им становится не по себе. Так их можно сломить. Крауса такие слова явно не убедили, но он ничего не сказал. Шварцхельм, глядя на него, едва не улыбнулся. Но так и не сделал этого. Он никогда не улыбался. — Есть еще что-нибудь для отчета? — спросил генерал, вытирая лезвие меча и оглядываясь. Рыцари отогнали противника, расчистив участок вокруг, но надолго эта пауза не затянется. — Мы по-прежнему держимся. К оркам подходят подкрепления, но нам по силам с ними справиться. Я бы предпочел, чтобы под моим началом сражались парни покрепче аверландцев, но здесь я ничего не могу поделать. Шварцхельм прикрыл глаза от яркого света, осматривая поле боя. Поначалу его армия выстроилась шеренгами на западной возвышенности. Подразделения все еще держали строй и теперь методично продвигались по заросшим травой холмам. Орочья оборона представляла собой вовсе жалкое зрелище — постоянные атаки конников проредили ряды зеленокожих и заставили их отступать. Твари сражались пешими и ничего не могли противопоставить тяжеловооруженной кавалерии. Им хватало хороших доспехов, они разили со всей свойственной их племени яростью, но все же постепенно сдавали позиции. Имперская пехота рассредоточилась, стремясь закрепить успех кавалеристов, — солдаты бились под палящим солнцем, не давая противнику перейти от обороны к атаке. Шварцхельм оглянулся на войско зеленокожих, прищурившись от яркого утреннего солнца. Ближайших врагов отделяли от генерала лишь клинки почетной гвардии — орки все напирали, рыча от звериной ярости. Но за их спинами уже творилось что-то неладное. Невероятно, но с противоположного края этой зеленой волны доносились звуки еще одного сражения. Так вот почему оборона орков так явственно дрогнула. С востока развернулся еще один фронт. Теперь их атаковали с двух сторон. — Найдите мне новую лошадь, — велел Шварцхельм, неожиданно ощутив странную надежду, — и перегруппируйте конное подразделение. — Укрепляемся на местности? — Зигмарова матерь, нет, конечно же! Разве ты сам не видишь? Мы здесь не единственные люди, сражающиеся с орками. Будем пробиваться им навстречу, прямо через орду. Рассечем ее, как рыбье брюхо. Берем отряд тяжелой кавалерии. Действуем быстро и наверняка. Нужно облегчить задачу тем бойцам. Краус раздумчиво оглядел напирающую орочью толпу. Повторная конная атака могла нарушить весь строй, и тогда отряды алебардщиков и копейщиков, шедшие позади, останутся без защиты. Шварцхельм и сам понимал, как опасен задуманный им маневр. Но игра стоила свеч. — Как вы думаете, кто там? Шварцхельм поднял Рехтшталь — сталь, как и всегда, приятно оттягивала руку. — Это может быть только один человек, — ответил генерал. — И мы не бросим его сражаться в одиночку. Блох отшатнулся назад — мощный удар едва не сбил его с ног. Противник, зеленокожий воин, торжествующе взревел и бросился вперед, закрепляя успех. Маркус отчаянно попытался заблокировать атаку, но алебарду вырвало из рук. Остальных товарищей, сражающихся рядом, также оттесняли — возможно, решение броситься в погоню за орками оказалось не таким уж и правильным. Врагов по-прежнему оставалось много. Блох частенько влипал в неприятности, переоценивая собственные силы. Лишившись оружия, Маркус отступил назад, уворачиваясь от очередной атаки. Он с отчаянием понял, что шансов у него уже нет: ему некуда деться и нечем отразить смертельный удар. Сжав кулаки, он попытался справиться с ситуацией единственным известным ему способом — разразился потоком отборнейшей брани, самыми гнусными оскорблениями, которых нахватался за долгие годы, проведенные в имперских войсках и кабаках, и приготовился драться голыми руками. Совершенно бессмысленный ход — орк уложит его в считаные секунды. Но, по крайней мере, Маркус не сдастся врагу без боя. Но тут орк содрогнулся и, пошатнувшись, завалился набок. Тяжелые латы лязгнули о землю. Блох, не ожидавший такого исхода, растерянно замер. — Кажется, стоит ругаться почаще, — пробормотал он. Из-за туши поверженного противника показался Фишер, сжимающий в руках обломок копья. Вторая половина торчала из спины орка, все еще содрогающегося в конвульсиях. Фишер бросил Маркусу меч. Для юноши, оказавшегося в самой гуще схватки, он выглядел весьма уверенно. — За мной должок! — воскликнул Блох. — Ловлю вас на слове, — откликнулся Фишер, явно довольный победой. — Вперед, парни! — взревел Маркус, снова обретая боевой задор. — Навалимся еще разок! Его клич подхватили, но не очень громко — солдаты отчаянно сражались, преследуя вражескую орду буквально по пятам. На таком расстоянии сложно удерживать плотный строй, и атака грозила вот-вот превратиться в беспорядочную свалку. В ней преимущество оказалось бы за более рослыми и сильными орками. Пришлось действовать немедленно, чтобы не дать бою окончиться катастрофой. — Ко мне! — заорал Блох, размахивая над головой полученным мечом и стараясь привлечь остальных солдат поближе. — Плечом к плечу! Не расходиться! Перекричать шум сражения было сложно, и приказ услышали не все. Но те из солдат, кто стоял ближе всех, начали стягиваться к командиру и вскоре образовали нечто, походящее на нормальное имперское построение. Блох находился в самой середине и, невзирая на раны, вел бойцов вперед, а шедшие вместе с ним алебардщики крушили и секли упрямо сопротивляющихся орков. Блох и сам наносил один удар за другим, хотя сражение на мечах не доставляло ему никакого удовольствия — его оружием была алебарда, с которой его научили обращаться еще мальчишкой. Меч пристал всяким принцам и дворянам. Однако зеленую плоть он кромсал ничуть не хуже, а алебарды товарищей, прикрывающих Маркуса с двух сторон, обеспечивали какую-никакую защиту. — Пощады не давать, ребята! — кричал он. — Не останавливаться! Гони их! Они продолжали сражаться и держать строй. Но так не могло продолжаться вечно. Этот орочий отряд оказался куда крупнее, чем те, что преследовали имперцев все предыдущие дни. Либо Маркус прав, и на западном фронте воевали присланные подкрепления — либо он только что совершил чудовищную ошибку. Из самого центра орды послышался рев множества глоток. Твари собирались для решающего удара. Что-то разозлило их, и оставалось лишь уповать на Зигмара, чтобы тот не дал Маркусу ошибиться. Потом перед ним возник очередной зеленокожий воин с бешеными глазами и оскаленными клыками. Орки не собирались сдаваться. Они всегда сражались, пока хоть кто-то оставался в живых. Блоху подобное качество нравилось — он и сам вел себя так же. С такими же бешеными глазами взмахнув мечом, Маркус устремился в бой. Отряд Эйлера возвращался из Старого города. Быстро миновав лабиринт закоулков, они наконец добрались до мостов через Авер. Ферштолен всю дорогу помалкивал, позволяя капитану самому принимать решения. Тому не терпелось поскорее попасть в гущу боя. Это не удивляло, но особой уверенности не вселяло. Хаос всегда оказывался сильнее, чем виделся на первый взгляд. А слабость крылась в мелочах. Несмотря на то что люди Гросслиха выбили предателей из Старого города вдоль всего западного берега, Ферштолен чувствовал беспокойство. Слишком уж легко все вышло. Капитан Эйлер велел отряду остановиться — солдатам явно требовалась передышка. Несмотря на то что день клонился к вечеру, солнце по-прежнему жгло. Признаться, Ферштолен еще никогда не переживал подобного лета. Вся провинция напоминала раскаленную печь. — Это то самое место? — уточнил Питер. — Да, и мы явились вовремя. Он скоро приедет сюда. Ферштолен огляделся. Они остановились на широком бульваре, тянущемся вдоль восточного берега реки. Вдоль мощеной дороги теснились склады. Отчаянно несло стоячей водой. Под жарким солнцем река выглядела болезненно-зеленой, ветер улегся, перестав разгонять запахи, и нос терзала вонь дохлой рыбы и нечистот. Несколько лодок, пришвартованных неподалеку, тяжело покачивались на воде, их паруса и снасти обвисли. Впереди темнела махина Авербурга, тянувшегося в голубое небо. Ферштолен понятия не имел, кто сейчас владел крепостью. Штандарт Аверланда по-прежнему болтался на флагштоке на самой вершине, но это еще ничего не значило. Тохфель наверняка уже сдал крепость одной из противоборствующих сторон. Оставалось понять, какой именно. Ферштолен убрал нож. При свете дня, в почти полностью захваченном Старом городе, когда враг бежал, не рискуя вступать в бой, начинало казаться, что они вот-вот победят. Но Питер понимал, что поддаваться этому чувству не стоит. Он не был трусом, но и глупцом — тоже. В глубине души он по-прежнему испытывал страх. Смертельный страх. Потому что прекрасно понимал, что ждет их впереди. — А вот и он, — подал голос Эйлер, отвлекая Ферштолена от размышлений, и Питер оглянулся на набережную. В полном доспехе Хайнц-Марк Гросслих походил на образцового командира еще больше, чем в обычной одежде. Его светлые волосы золотились в лучах солнца. Гросслих держался спокойно, уверенно и властно. Самопровозглашенного курфюрста окружали доппельзольднеры, присланные Альптраумом. Судя по царапинам, покрывавшим их броню, на долю этих солдат выпало немало сражений, но они ничуть не походили на обтрепанных наемников, составляющих основную часть войска обеих сторон. Ференц прислал на помощь самых лучших своих бойцов. Гросслих подошел ближе, и Ферштолен вежливо поклонился. — Вы что-нибудь нашли, советник? — спросил курфюрст, и тот покачал головой. — Как я и боялся, они давно покинули гнездо. И приложили немало усилий, чтобы замести следы. — Их не осталось совсем? Ни следов, ни подсказок? Ферштолен вспомнил о масках. — Нет, мой сеньор. — Значит, продолжаем охоту, — мрачно кивнул Гросслих и жестом велел телохранителям оставаться на местах. — Идемте со мной, — велел он Питеру и направился к краю набережной. Ферштолен зашагал следом. Эйлер и его солдаты, обрадовавшись передышке, убрали оружие и заговорили о своем. — Должен признать, я немало удивился, когда Ференц сообщил мне новости, — начал Гросслих, понизив голос. — Я никогда не скрывал своей неприязни к Руфусу и его шлюхе, но если бы я знал о… — Такова натура скверны — она всегда норовит скрыться от глаз, — перебил его Ферштолен, не имеющий ни малейшего желания углубляться в подробности. — Не корите себя. — И всему виной оказался корень счастья. Я уже давно подозревал это. Лейтдорф не настолько богат, как можно ожидать, учитывая его происхождение, а гильдии поддерживают мою кандидатуру. И только торгуя подобной дрянью, он смог накопить достаточно денег, чтобы вооружить наемников. Я не позволю никому из моих людей коснуться этого корня хотя бы пальцем. Ферштолен задумался, насколько Гросслиху это удастся. Употребление корня уже стало привычным делом по всему городу. — Весьма мудрое решение. Гросслих умолк, словно пытаясь подобрать слова. — Ференц сказал мне, что вы — агент сеньора Шварцхельма, — сказал он наконец. — Я полагал вас — прошу прощения — обычным чиновником. — Я старательно поддерживаю это впечатление. — Значит, вы должны немало разбираться в политике. И, наверное, понимаете, что герр Альптраум рассчитывает править моими руками. Он не смог стать курфюрстом сам и теперь использует меня в качестве прикрытия. Подобная проницательность не могла не обрадовать Ферштолена. — Тогда почему вы продолжаете с ним сотрудничать? — Он мне нужен. Его деньги, связи, бойцы. У меня ничего этого нет. Единственное, что давало мне право на титул курфюрста, — давно забытое кровное родство с одним из прошлых графов, и даже это право оспаривалось. И если бы нашлись кандидаты получше, чем Альптраум и Лейтдорф, у меня и вовсе не осталось бы шансов. — Вы так говорите, словно не хотите становиться курфюрстом. Гросслих остановился и взглянул на Питера со всей серьезностью. — Я хочу этого больше всего на свете. Эта провинция слишком много лет провела в праздности. И с помощью Зигмара я все-таки верну ей былое величие: Аверланд больше не будет богатеньким слабаком на фоне прочих имперских провинций. — Ференц Альптраум давно набил руку в подобных играх, — предупредил Ферштолен, — вам придется постараться, чтобы от него избавиться. — Вот почему я хотел побеседовать с вами. Мы вот-вот одержим полную победу. Людей Руфуса отогнали из Старого города на западный берег. Как только их всех перебьют, меня коронуют. Вот тогда и начнется настоящая война. Нельзя позволять Альптрауму править через меня. Если дать ему волю, ничего не изменится — мы просто сменим одного тирана на другого. Мне нужна ваша помощь, советник. Я — простой солдат, а вы в подобных вещах разбираетесь. — Вы зовете меня к себе на службу, сеньор Гросслих? — поднял бровь Ферштолен. Тот неожиданно смутился. — Не совсем. Скорее прошу вас побыть кем-то вроде наставника. Я человек не гордый, советник. Мне нужна помощь, и вы — тот, кто может ее оказать. — Я понимаю ваше затруднительное положение. — Ферштолен грустно улыбнулся. — Не сомневайтесь, я помогу вам искоренить скверну в Аверхейме до конца. Но после этого я вернусь на службу к Шварцхельму, и, к сожалению, переубедить меня не удастся никому. Даже самому императору. — Такая преданность делает вам честь, — ответил Гросслих спокойно. Если он и испытывал какое-то разочарование, то умело его скрывал. — Однако позвольте мне высказаться откровенно. Очень многие сомневаются, что сеньор Шварцхельм стоит того, чтобы ему служили такие люди, как вы. Он — сын Аверланда, но… — Ничего больше не говорите, — поднял руку Ферштолен. — Я не буду слушать подобные речи. Если бы не Шварцхельм, Мариус разорил бы вашу провинцию до основания еще двадцать лет назад. И теперь он так же не дает ей развалиться. Он подвергается атакам тех, с кем мы боремся, и кто-нибудь другой, более слабый духом, на его месте уже сломался бы. Что бы вы себе ни думали, он — ваша основная надежда. Гросслих виновато кивнул, деликатно воздержавшись от возражений. — Простите меня. Пожалуй, мне стоит больше доверять ему. — Хайнц-Марк оглянулся на реку. Вдалеке над огромным мостом через Авер занималось пламя. Сражения, похоже, дошли до переправ, а вместе с ними и пожары. — Мне бы хотелось побеседовать с вами подольше, но я должен возвращаться к своим войскам. Следует отдать вам должное, герр Ферштолен, — сведения, переданные вами Альптрауму, помогли нам перейти к активным действиям, и победа уже близко. — Лейтдорф сам командует бойцами? — Его никто не видел, да это и не в его характере. Он скорее отсидится в подвале, позволяя крестьянам проливать кровь вместо него. — Это-то меня и беспокоит. Мы слишком легко их одолеваем. Гросслих насмешливо оскалился. Он, казалось, не беспокоился вовсе. — Не переживайте, советник. В честной схватке победитель бывает только один. Сколько бы Лейтдорф ни полагался на свои чары и зелья, от недальновидности они его не избавят. Его даже собственные люди ненавидят. Завтра к вечеру город будет наш. Ферштолен хмуро взглянул на пылающий мост. Его по-прежнему терзало беспокойство. Пожалуй, он не смог бы внятно объяснить, что именно его тревожит, но все инстинкты наперебой кричали, что победа пришла слишком быстро. Хаос действовал тонко и изящно, и искоренить эту заразу так легко еще никогда не удавалось. — Я отправлюсь с вами, — заявил Питер. — Вам не помешает хороший стрелок, а я хочу увидеть войска Лейтдорфа собственными глазами. Наверняка я что-то упустил. Гросслих уверенно улыбнулся. — Это будет честью для меня. Мы вместе выгоним их из города. Глава тринадцатая Блох почувствовал, что силы подходят к концу. День клонился к закату. Сражение тянулось слишком долго, отчаянное и кровопролитное. Солдаты по всему полю боя отступали. Отряд Маркуса понес тяжелые потери — из нескольких сотен, ударивших в тыл орочьего войска, выстояло около двух третей. Они глубоко пробились в ряды врагов, но зеленокожие оказались сильнее. Чем дальше, тем яснее Блох понимал, что совершил ошибку. Даже его собственные руки, закаленные годами бесконечных сражений, начинали слабеть. Бой на мечах давался ему с трудом, и Маркус, непривычный к подобному оружию, уже получил несколько ранений. Орудовать алебардой в замкнутом пространстве было еще сложнее, но она позволяла не только атаковать, но и защищаться. Лишившись возможности блокировать чужие атаки древком, Блох слишком часто пропускал удары орочьих тесаков. Сначала его тяжело ранили в ногу, а потом лишь чудом не выпотрошил ножом невероятно шустрый зеленокожий. Слишком многим бойцам подобного чуда не хватило. Фишер погиб — на него набросились сразу несколько орков. Блох слишком поздно пробился ему на подмогу. После многодневного отступления солдаты начали сдавать. Ход битвы то замедлялся, то ускорялся, но, похоже, запасы удачи, остававшиеся у имперцев после кончины Грюнвальда, наконец начали иссякать. — Ко мне, парни! — кричал Маркус, тщетно пытаясь сплотить оставшихся бойцов, осипшим голосом подгоняя их вперед. Алебардщики и копейщики, пригнувшись, отчаянно старались остановить натиск орков и все еще держали строй — но уже из последних сил. С каждым шагом, с каждой вражеской атакой подразделение Блоха страдало все сильнее. Их взяли в кольцо, и помощи ждать не приходилось. Маркус в последний раз взмахнул мечом. Товарищи, стоящие рядом, выглядели окончательно изможденными. Орки не сразу бросились в бой, улучив момент, чтобы посмеяться над побежденными людьми. Они бешено размахивали оружием, ликуя в предвкушении победы. Непонятно, что они говорили, но суть речей казалась достаточно очевидной. Сжав зубы, Блох приготовился к бою. Он славно повоевал. Грех жаловаться — игра стоила свеч. Вдруг на глазах у изумленного Маркуса орки бросились в стороны. Словно из ниоткуда выскочили тяжеловооруженные рыцари — пробиваясь сквозь вражескую толпу, они устремились прямо к зеленокожим, что насмехались над алебардщиками. Глухие латы ярко сверкали на солнце. Атака кавалеристов сломила орочье сопротивление. Их было всего два десятка, но все как один — превосходные наездники, и они стальной стрелой рассекли море врагов надвое. Блох видел, как, одним взмахом копья свалив с ног зеленокожего воина, всадник выпустил оружие и, выхватив меч, обезглавил еще одного — и все это в мгновение ока, в один удар сердца. Во главе отряда ехал тот, кого Блох не мог не узнать. Шварцхельм несся вперед как ураган, его броню сплошь покрывали выбоины и царапины, но он ни на секунду не сбавлял скорости. Знакомым зычным голосом он выкрикивал боевые кличи, рубя Мечом Правосудия направо и налево. Солнце отражалось от его доспеха, окружая его сияющим ореолом, и генерал в этот миг походил на героев древности, соратников святого Зигмара, избавивших Империю от орочьей угрозы в века, когда мир был моложе и чище. С каждым широким замахом, с каждым могучим ударом боевой дух зеленокожих падал все сильнее. Очень быстро ситуация переменилась. Противника отбросили назад. Блох увидел, как следом за рыцарями в сияющих латах явились и другие, носящие цвета Аверхейма. Маркус на мгновение застыл, не в силах поверить собственным глазам. Орки, преследуемые конниками, бросились врассыпную. Избавленные от необходимости отбивать постоянный натиск, алебардщики Блоха начали пробиваться из окружения. Зеленокожие, зажатые меж двух огней, дрогнули. Однако в бегство обратились не все — некоторые, самые крупные воины продолжили сражаться. Они ревели, разъяренные тем, что добычу отобрали прямо из-под носа. Огромный орк с горящими глазами набросился на Блоха, низко взмахнув топором. Против него выскочил кто-то из алебардщиков, но чудовище не глядя отшвырнуло солдата прочь, взмахнув когтистой лапой. Свинячьи глаза зеленокожего смотрели прямо на Маркуса — затуманенный жаждой крови разум твари счел именно его основным противником. Утробно зарычав, орк метнулся вперед, и Блох подобрался, готовый отразить атаку. Но атаки не последовало — между ними, загораживая Маркуса, вклинился конный рыцарь. Ослепительно сверкнул на солнце занесенный меч — и обезглавленный монстр рухнул на землю. Из обрубка шеи хлынула кровь. Изувеченный труп откатился прочь, и его лапы еще пару раз судорожно дернулись. Рыцарь, моментально восстановив равновесие, проехал дальше. Орков продолжали теснить, орду окончательно разбили. Следом за рыцарями в брешь во вражеских рядах хлынули аверландцы. Подъехав к окруженным солдатам Блоха, они заставили орков отступить и погнали их прочь. Наконец-то прибыли подкрепления. Блох почувствовал, как у него немеет правая рука. Он много дней сражался практически без передышки, и теперь усталость брала свое. Перед глазами поплыло, а голова неожиданно закружилась. Солнце загородила тень. Прикрыв глаза ладонью, Блох посмотрел вверх. Над ним возвышался Шварцхельм. Бока его коня блестели от пота — должно быть, нелегко возить такого седока, да еще и в полном доспехе. Появление Шварцхельма походило на прекрасный сон, приснившийся еще раз. Та же знакомая броня, тот же шлем с лавровым венцом, массивный нагрудник с кулоном, изображавшим Гхал Мараз… — Мой сеньор! — воскликнул Блох. Шварцхельм развернул скакуна и ловко спешился. С лезвия Меча Правосудия капала орочья кровь. Защитник императора подошел к Маркусу, такой же мрачный, как и всегда, но сейчас в его глазах плескалось холодное довольство. — Ты выжил, — проговорил Шварцхельм. — Я знал, что ты выживешь. Я не опоздал. Он хлопнул Блоха по плечу — хлопок вышел ничуть не легче ударов, которые доставались Маркусу в боях, и он едва не пошатнулся. — Это вошло у вас в привычку, господин, — ответил Маркус, и на его усталом лице разлилось явственное облегчение. — Что именно? — Являться на помощь. Прямо как в легендах. С каждой минутой прибывали все новые аверландцы, шагающие по полю боя, и орки, завидев подкрепление, отступали все дальше. Товарищи Блоха падали на землю от усталости, и их места занимали новые пехотинцы, поддерживаемые вездесущими рыцарями. — Ты еще можешь держать оружие? — спросил Шварцхельм. Ему явно не терпелось отправиться в погоню за зеленокожими. Блох хмыкнул. Его силы разом восстановились. Даже после всего, что произошло, он просто не мог упустить возможность сразиться рядом с великим человеком. Да за честь маршировать рядом со Шварцхельмом многие бы собственные семьи продали! — Дайте мне нормальное оружие, и я буду сражаться вместе с вами до Конца Времен, пока мы все вместе не погибнем. Шварцхельм одобрительно кивнул и, повернувшись, рявкнул: — Раздобудьте парню алебарду! А потом прикончим этих тварей! Курт Хельборг осадил коня. Животное раздраженно тряхнуло головой, лязгнув трензелями. По обе стороны от командира остановились и остальные рыцари Рейксгвардии — целая сотня, в полном боевом облачении, невзирая на сводящую с ума жару. При ярком солнечном свете форменное сочетание алого и белого казалось еще более резким, а оружие угрожающе сверкало. Это было грозное войско — и, если донесения из Аверланда не обманывали, именно такое здесь и требовалось. Шрамм подъехал к командиру. Его длинные волосы отсырели от пота, а вокруг морды его коня жужжали мухи. Кругом царили жара, духота и влажность. — Что думаешь? — спросил Хельборг, глядя на раскинувшуюся внизу долину. — Выглядит достаточно мирно. Дорога тянулась еще на несколько сотен ярдов вперед, а дальше резко шла под уклон, повторяя рельеф местности. В миле-двух отсюда виднелся городок Штрайссен, лежащий практически посередине между индустриальной мощью Нульна и сельским захолустьем Аверланда. Как и положено пограничному городу, Штрайссен выглядел как смешение двух культур. Его высокие зубчатые стены покрывала побелка, имитирующая природную белизну альтдорфского камня, однако за прошедшие годы она потемнела и стала грязно-серой. На равном расстоянии друг от друга вдоль всей ограды торчали высокие дозорные башни. Река Авер огибала город по южному краю, а потом поворачивала на запад, и по всему ее берегу темнели пристани, однако лодок там практически не было. Вода мирно поблескивала под ярким солнцем, почти не двигаясь. Особого оживления на дороге тоже не наблюдалось. Вся долина как будто спала. — Ну и жарища… — протянул Шрамм, вытирая лицо тряпкой, уже основательно промокшей. — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Хельборг, внимательно разглядывая город вдалеке. — Что вы имеете в виду? Сказать по правде, Хельборг и сам не до конца понимал, что не так. Но во всей этой сельской идиллии ощущалось нечто неправильное. Возможно, причиной тому была жара. Возможно — долгая дорога из Нульна. И все-таки маршала что-то беспокоило. Царапало, как заноза. Ему казалось, что в воздухе витает едва уловимый запах жасмина, — но здесь, на севере, цветам еще рано цвести. — Не знаю. Ладно, забудь. Из Аверхейма не поступало новых вестей? Шрамм покачал головой. В столицу то и дело отправлялись гонцы, но еще ни один не вернулся. Причин тому могло отыскаться множество — Империя всегда была небезопасным местом. Но все-таки это казалось странным. — Едем дальше, — велел Хельборг, натягивая поводья. — Здесь смотреть не на что. Нас ждут в Аверхейме. Тохфель спешно шагал вдоль крепостной стены Авербурга. Ситуация могла измениться в любую минуту. Вся решимость, которую он испытывал в последние два дня, рассеялась, стоило начаться полноценному штурму города. Как и боялся Тохфель, цитадель превратилась в изолированный островок здравомыслия посреди бушующего океана насилия. Штатгальтер понятия не имел, кто одерживает верх в этой уличной войне, но с его наблюдательной позиции разрушение города выглядело бессмысленным, кто бы его ни чинил. Торопливо завернув за угол, Тохфель столкнулся с Морвеном, тащащим ворох стрел. Выпав у секретаря из рук, они рассыпались по каменному полу, и Морвен уже открыл рот, чтобы от души выругаться, но, увидев, кто стоит перед ним, осекся. — П-прошу прощения, штатгальтер, — промямлил он, принимаясь собирать стрелы, — я не сразу разглядел… — Что это ты делаешь, боеприпасы разносишь? — спросил Тохфель, помогая ему. — Разве подобными вещами больше некому заниматься? Морвен поднял на него взгляд, полный отчаяния. — Все на стенах, штатгальтер, — откликнулся секретарь, — нам едва хватает людей, чтобы поддерживать хотя бы видимость сопротивления. И если враги захотят пойти на приступ, их никто не сможет задержать. Тохфель поднялся на ноги и, подойдя к парапету, рискнул выглянуть между зубцами. Внизу, у ворот, толпились люди, хорошо вооруженные и готовые к штурму. Тохфель насчитал на мостках, ведущих к проездной башне, около нескольких сотен, а со стороны Старого города прибывали все новые и новые бойцы. Для начала полноценного штурма им оставалось только выбить двери. — Это чьи бойцы? — Ференца Альптраума. Тохфель закатил глаза. Ну конечно же, Альптраум. Его семья когда-то правила Аверхеймом, и неудивительно, что он теперь хочет вернуть крепость. Штатгальтер выглянул еще раз. На штурм явно собрались закаленные вояки. Если бы в Авербурге оставался нормальный гарнизон, они бы не представляли угрозы, но наспех собранные отряды обороны состояли в основном из писцов и помощников архивариусов. На стенах расположились едва ли несколько десятков, и еще чуть больше — внутри, у основных ворот, чтобы дать отпор захватчикам. Но вряд ли им удастся обманывать противника достаточно долго. — Сдерживайте их столько, сколько получится, — велел Тохфель, передавая начальнику канцелярии охапку стрел, и, развернувшись, зашагал обратно. — Куда вы, штатгальтер? — жалобно окликнул его Морвен, но Тохфель не стал оборачиваться. Он торопливо спустился вглубь замка, следуя знакомым с детства путем. В прохладе среди каменных стен голова начала работать лучше. Конец их сопротивлению вот-вот наступит — Альптраум уже наверняка понял, насколько слабы защитники крепости, и, как только он пробьется внутрь, захватить ее ему не составит труда. Остановить его уже не получится — но Тохфель по-прежнему мог сделать кое-что еще до того, как крепость падет окончательно. Документы. Драгоценные протоколы судебного процесса о престолонаследии. Они не должны попасть ни в руки Гросслиха, ни к Лейтдорфу. Возможно, это напрасная трата времени и сил, но Тохфель знал, что документы нужно сберечь: однажды закон снова восторжествует, и тогда хроника нынешних событий окажется кстати. Он спустился по узкой спиральной лестнице, ведущей в архивы. Репозитории, где хранилась история Аверланда, лежали в старейшей части древней крепости, запертые среди стен в несколько ярдов толщиной. Тохфель знал их так же, как собственные покои. Большую часть жизни он провел именно здесь, в архивах. Наконец он добрался до нужных дверей, расположенных глубоко под землей. Единственным источником света здесь служили факелы в настенных креплениях. Некоторые уже погасли, и каменные плиты окутывала густая тень. Прочная дубовая дверь библиотеки оказалась открытой. Странно — ей полагалось быть закрытой. Только у двоих людей имелись ключи от архива — у самого Тохфеля и у Ахендорфера. Штатгальтер невольно ощутил укол беспокойства. Сверху донесся приглушенный шум. Возможно, атакующие уже пробились внутрь. Времени почти не оставалось. Тохфель осторожно прокрался вперед, внимательно оглядываясь по сторонам, но так и не увидел никого постороннего. Каменный потолок здесь был низким, как в склепе, вдоль стен теснились книги в потрескавшихся кожаных переплетах. Корешки украшали надписи на официальном рейкшпиле, но в неверном свете факелов большую их часть разобрать удавалось с трудом. Кругом царил холод — даже в самый жаркий летний полдень солнечное тепло сюда не доходило. Архив состоял из множества подразделений, и даже Тохфель не знал их точного количества. Но нужный ему отдел лежал прямо впереди, глубоко в недрах скриптория. Штатгальтер тихо прошел через зал, мягкие кожаные башмаки позволяли ему ступать беззвучно. Освещенный проход закончился, и Тохфель забрал из настенного крепления последний факел, поднимая его повыше. Пламя давало мягкий и приятный свет, однако не такой уж и яркий, и Тохфелю не понравилось, как заплясали по стенам густые тени, — те маячили на грани видимости, вынуждая постоянно оглядываться. До нужного зала оставалось совсем чуть-чуть. Штатгальтер миновал очередные ряды шкафов — полки на них прогнулись под весом многочисленных документов, свитков и книг, отделанных кожей. Шум во внешнем коридоре постепенно затих — как будто Дагоберт оказался в мрачном святилище тишины и спокойствия, скрытом глубоко в сердце бури, беснующейся снаружи. Потом он увидел другой источник света. Впереди, в зале, в каких-то двадцати ярдах. Сердце штатгальтера екнуло. Возможно, кому-то из архивариусов пришла в голову та же идея — в подобные беспокойные времена могло случиться что угодно. Тохфель пожалел, что не взял с собой нож или палку, хоть что-нибудь, чем можно обороняться. Факел в руке показался слишком легким и на роль оружия не годился. Тохфель судорожно сглотнул. — Ахендорфер? — позвал он, и эхо словно в насмешку подхватило его голос, разнесло по пустым залам. Послышался хлопок судорожно закрываемой книги, свет слегка потускнел. Тохфель бросился в зал, высоко поднимая факел и стараясь разогнать окружающий его полумрак. Послышался и другой шум — как будто кто-то спешно пытался что-то передвинуть. А затем из темноты проема показалось знакомое лицо. — Ахендорфер! — воскликнул Тохфель с облегчением. Сердце по-прежнему отчаянно колотилось. — Матерь Зигмарова, как ты меня напугал! Архивариус выглядел ужасно. Его пепельно-серое лицо исказилось от страха, а лоб блестел от испарины. Ахендорфер попытался заново зажечь погасший факел, и Тохфель заметил, как у него трясутся руки. — Простите меня, штатгальтер, — пробормотал архивариус, неловко щелкая огнивом. Его голос звучал хрипло и натянуто, словно при жестокой простуде. — Что ты здесь делаешь? — спросил Тохфель, держа факел высоко, чтобы осветить всю тесную комнатушку. Здесь хранились совсем уж старые записи, и штатгальтер не мог припомнить, заходил ли он вообще хоть раз в эту часть библиотеки лично. Воздух тут был сырой и затхлый. Ахендорфер старательно отводил глаза и дышал с явным трудом. Он наконец-то сумел совладать с огнивом, и оранжевый свет пламени окутал его мрачным ореолом. — Я мог бы спросить у вас то же самое. Тохфель смерил архивариуса внимательным взглядом. Глаза Ахендорфера казались странными, словно он что-то принимал. Точно не корень счастья — подобным развлекались только уличные отбросы. Тохфель снова забеспокоился. Почему Ахендорфер так смотрел на него? — Уриенс? — Штатгальтер практически машинально отступил на шаг назад, с каждым мгновением чувствуя себя все менее уютно. — С тобой все в порядке? Ахендорфер подошел к нему. Глаза архивариуса сверкали в свете факела — он выглядел так, словно пытался подобрать нужные слова, как мальчишка, пойманный за воровством меда из кладовки и теперь судорожно выдумывающий оправдания. Тохфель покрепче сжал факел. Он собирался воспользоваться им, если понадобится. Ахендорфер посмотрел на штатгальтера. Его лицо исказили страдания. — Прости меня, Дагоберт, — проговорил он. — За все. В этот момент позади раздался грохот, и основной зал библиотеки залило ярким светом. Архивариус в панике попятился, стараясь скрыться от чужих глаз. Тохфеля, напротив, обрадовало вмешательство, и он обернулся, чтобы посмотреть, кто там. В библиотеку ввалился целый отряд людей с факелами, и вскоре в зале не осталось ни одного темного уголка. Тохфель с тревогой наблюдал, как нежданные гости расходятся по архиву — здесь же достаточно малейшей искры… — Осторожнее! — крикнул он, сам понимая, как жалко это прозвучало. Инстинкты чиновника брали верх даже в такие тяжелые времена. — Не волнуйтесь, штатгальтер, — откликнулся знакомый голос, и один из визитеров подошел ближе, в круг света от факела Тохфеля. На этом человеке тоже был доспех, но он выглядел скорее церемониальным, чем боевым. Нагрудник украшал герб Альптраумов — восстающий лев, окруженный ветвями лавра. Рыцарь снял шлем, и Тохфель увидел перед собой худощавое лицо Ференца Альптраума. — Вы, конечно же, пришли сюда, чтобы позаботиться о сохранности документов о престолонаследии, — проговорил он, широко улыбаясь. В неверном свете пламени эта улыбка больше походила на гримасу. — Я рад, что явился именно сейчас. Теперь мои люди смогут вам помочь. Тохфель не знал, радоваться или бояться. Куда ускользнул Ахендорфер? Да и что на него нашло вообще? За что он просил прощения? — Значит, я теперь ваш пленник? — уточнил штатгальтер, стараясь держаться как можно достойнее. — Разве что вы сами, этого захотите. С вашей стороны было глупо пытаться не пропустить нас в Авербург, однако я не в обиде. Кровь почти не пролилась. Скажите спасибо, что первыми сюда пришли мы, а не Лейтдорф. Вам стоит кое-что о нем узнать. Тохфель почувствовал, как его настроение стремительно портится. Победивший всегда норовит облить проигравшего грязью. Конечно же, сторонники Гросслиха обнаружили какие-то «темные секреты» своих противников. Тохфель не собирался верить ни единому слову Ференца. Он слишком стар для подобных игр. — Оставьте ваши речи при себе, герр Альптраум. Насколько я понимаю, вы — узурпатор и предатель Аверланда. Когда закон будет восстановлен, я не премину засвидетельствовать это. Ференц рассмеялся, и его смех отдался под сводами зала. — Как благородно. Буду иметь в виду. Но сейчас вам придется пройти со мной. Нам нужно кое-что обсудить, неважно, хотите вы этого или нет. Пока он говорил, двое солдат аккуратно подошли к стюарду с двух сторон. В их руках, помимо факелов, блестели обнаженные мечи. Тохфель наконец понял, в какой опасности оказался. Он мигом растерял всякую храбрость. — В Аверхейме по-прежнему действуют законы, — заявил он, но его голос дрожал от страха. — Вы не посмеете на меня напасть. Я по-прежнему являюсь штатгальтером. Альптраум шагнул ближе, не переставая улыбаться. В этой улыбке чувствовалось лукавство — но не угроза. — О, никто не думает нарушать законы, штатгальтер. Можете не переживать за свою шкуру. Это мирная передача власти. Вы нужны мне, чтобы провести все процедуры как положено. — Он с интересом огляделся по сторонам. — Однако я уверен, что вы и сами прекрасно знаете, что в последние несколько месяцев сюда попадали ошибочные документы. Эту коллекцию не помешает слегка перетряхнуть и выкинуть лишнее. Мы будем аккуратны. Очень аккуратны. Тохфель с горечью понял, что проиграл. Он пришел слишком поздно. Если бы он отправился в архив хотя бы на час раньше, то сумел бы спасти хоть что-то. Теперь же всё кончено. Официальной версией событий станет версия Гросслиха, а все остальное уничтожат. — Ну, раз вы так говорите, — пробормотал штатгальтер. — А сейчас вы отправитесь с моими людьми, — продолжил Ференц, — покажете им ваши личные архивы, и я тоже на них взгляну. А затем продолжите выполнять свои обязанности, уже под моим началом. И если поведете себя благоразумно, то сохраните прежнее положение, герр Тохфель. Вернетесь за свой стол и продолжите перебирать бумажки. И все будет хорошо. Тохфель смерил Ференца взглядом, пытаясь понять, можно ли ему верить. На самом деле, это не имело особого значения — штатгальтер все равно не мог ничего изменить. Тщеславная попытка удержать Авербург полностью провалилась. — Как скажете — так и будет, — согласился он с глубоким унынием и вместе с солдатами Альптраума поплелся к выходу из библиотеки. Ференц напоследок огляделся по сторонам и вышел следом, оставив двоих бойцов на карауле у дверей. Яркие факелы унесли, и архив снова утонул в кромешной темноте. Гулкое эхо шагов еще какое-то время доносилось от спиральной лестницы, а затем окончательно смолкло, и в библиотеке воцарилась тишина. Но в дальнем темном углу еще слышались тихие, едва различимые хрипы Ахендорфера, сидящего на корточках, одинокого и всеми забытого. Когда шаги стихли, он поднялся на ноги и снова направился туда, где его застал Тохфель. Прихватив что-то из проема, архивариус скрылся во тьме, уходя в недра цитадели путями, ведомыми лишь ему одному. Над бескрайними лугами восточного Аверланда занимался рассвет. Блох резко раскрыл глаза, не сразу сообразив, где находится. Он даже не смог вспомнить, когда успел заснуть. Потом картины вчерашнего дня снова встали перед глазами. По крайней мере некоторые. Орков перебили — на то чтобы разделаться с ними, ушел целый день, и солдаты сражались до самых сумерек. Но зеленокожие ничего не могли противопоставить Шварцхельму. Тот крушил врагов без пощады, не давая им ни секунды передышки. Каждая попытка орков сплотиться и пойти в атаку пресекалась им на корню, при каждой попытке сбежать генерал бросался в погоню. Только с наступлением темноты измученная имперская армия наконец-то смогла перевести дух. К ночи рядовые алебардщики, копейщики и солдаты из нерегулярной армии собрались на восточных склонах тех самых холмов, за которые они так отчаянно сражались весь день. Окончательно разделавшись с орочьей ордой, там они и встали лагерем, измотанные, но все еще не растерявшие бдительности. Блох так и не вспомнил, чем окончилось сражение лично для него, — видимо, в какой-то момент он просто вырубился от усталости и рухнул на землю так же, как падали остальные его товарищи. Воспоминания тонули в мутной дымке. На Маркусе по-прежнему был полный доспех. Перевернувшись, Блох поднялся на ноги, и раненую ногу тут же пронзила резкая боль. Он опустил глаза и обнаружил, что рана перебинтована. Кто успел ее перевязать? Маркус не помнил, чтобы кто-то оказывал ему помощь, и не мог вспомнить, чтобы перевязывал ее сам. Болела не только поврежденная нога — от любого движения ныла каждая мышца, и передвигать ноги удавалось с трудом. Голова гудела, как чугунный колокол. Блоху требовалось выпить. Да и когда он в последний раз нормально ел, мог сказать разве что Зигмар. Остальные солдаты, расположившиеся вокруг, выглядели немногим лучше. Шварцхельм не давал аверландцам поблажек, и многие из них без сил валялись в траве, глядя в пространство остекленевшими глазами. Выжившие бойцы из войска Грюнвальда чувствовали себя еще хуже. Некоторые держались на ногах, но многие попадали в последние часы боя. Несмотря на полный разгром противника, праздновать победу оказалось некому. Да и жара не способствовала отдыху. Блох потянул за воротник, пытаясь расстегнуть колет. Кожа казалась липкой, покрытой застарелым потом, за все эти дни ни разу не высохшим как следует. Солнце, пока не поднявшееся высоко, жгло глаза. Вся эта провинция отличалась отвратительной яркостью — не сравнить с приятно-серыми небесами Рейкланда или хмурыми лесами севера. Неудивительно, что аверландцы такие странные. Их земли годились для скота, а не для нормальных людей. В голове постепенно прояснилось, и теперь Блох заметил, что окружающая его армия располагалась в некотором подобии порядка — пехотинцы разделились на роты, и по краям импровизированного лагеря даже стояли караульные. Рядом виднелись телеги с провиантом, присланным из Хайдека, тут же белели шатры, видимо, установленные за ночь. Кое-где даже горели костры, и дым от них тонкими струями уходил в голубое небо. На фоне разрухи, которая царила здесь вчера, сейчас стоянка куда больше походила на нормальный лагерь. — Герр Блох, — позвали со склона, и Маркус, обернувшись, увидел Крауса. Капитан почетной гвардии казался практически невредимым, но походка выдавала его усталость. Эта кампания стала испытанием для всех. — Господин Шварцхельм вернулся с охоты на орков и попросил меня найти вас. Идти можете? Блох поморщился. С каждым шагом бедро сводила резкая боль, но бездна его раздери, если он позволит себе обнаружить слабость перед Шварцхельмом. — Я в порядке. Проводите меня к нему. Краус направился вверх по склону. Блох, хромая следом, смотрел на лица остальных солдат. Некоторым удалось вздремнуть ночью, некоторые еще спали, растянувшись на траве прямо где упали, вернувшись из боя. До Хайдека отсюда, пожалуй, день пути, до Гренцштадта и того дальше. Учитывая состояние бойцов, им сейчас любой путь покажется долгим. Значит, на какое-то время им придется задержаться здесь. На вершине холма водрузили знамя Империи. Редко оно реяло над такой разобщенной и наспех сколоченной армией, отправившейся в бой без предварительной подготовки. Но, удерживаемая вместе одной лишь волей Шварцхельма, эта армия сумела добиться успеха. Орда разбита, ее жалкие остатки разбежались, Хайдеку больше ничего не угрожает, и ничто не помешает избавить от зеленокожих и остальную провинцию. Неплохой результат. Учитывая, какую роль в этом сыграл сам Блох, он и вовсе мог гордиться собой. Все могло обернуться совсем иначе. Возле штандарта в одиночестве стоял человек, массивную фигуру которого ни с кем нельзя было спутать. Его доспех по-прежнему сверкал, несмотря на покрывающие его выбоины и царапины. Двуручный меч, украшенный символом кометы и вязью обережных рун, все так же висел на поясе. Краус деликатно посторонился, пропуская Блоха вперед. Шварцхельм поднял глаза от листа пергамента, который внимательно изучал. Генерала что-то беспокоило, однако, когда он заметил капитана алебардщиков, хмурое выражение его лица слегка прояснилось. Совсем чуть-чуть. — Герр Блох, — начал Шварцхельм, сворачивая и убирая пергамент. — Хорошо ли вам спалось? Постель пришлась по вкусу? Маркус понятия не имел, что на это ответить. Видимо, подобные фразы у Шварцхельма назывались шутками? На его широком бородатом лице, покрытом шрамами, не читалось ровным счетом ничего. Маркус заключил, что, наверное, он все-таки пошутил. — Спалось неплохо, правда, в подушку не помешало бы подбросить еще горстку перьев. Шварцхельм что-то буркнул. Он не выглядел развеселившимся. — В любом случае вы заслужили небольшой отдых. Это настоящий героизм — продержаться здесь так долго. До встречи с вами я повидал немало людей, которые сдались бы гораздо раньше. На эти слова у Блоха тоже не сразу нашелся ответ — он все еще не привык выслушивать комплименты. Подобные вещи были для него чужды и казались странными. — Извините, — смущенно ответил Маркус, — я не очень хорошо помню… — Вы не помните последние часы битвы? Иметь подобного бойца под началом — это истинная честь. Когда я наконец приказал вам отступать, вы уже ничего вокруг не различали. К тому моменту худшее осталось позади. — Шварцхельм посмотрел вниз, на устроившихся на склонах солдат. Многие из них, абсолютно обессилевшие, лежали на траве точно так же, как и Блох несколько минут назад. — Это по-прежнему внушительная армия. Солдатам требуется отдых, но они оправятся. Мы понесли большие потери, враг потерял и того больше. Набег удалось отразить. Блох взглянул в ту же сторону, что и Шварцхельм, пытаясь понять, сколько людей уцелели. Он насчитал чуть более двух тысяч тех, кто еще мог держать оружие. Внушительный отряд. Маркусу не хотелось думать, сколько среди них служат под его началом. Цифра не радовала. Им основательно досталось в последнем сражении. — Расскажите мне, — продолжил Шварцхельм, и решимости в его голосе слегка поубавилось, — как погиб Грюнвальд? Перед глазами Блоха снова встал тот бой на гряде. Командир, окруженный целой стаей орков, кричащий, что капитану нужно уходить. Маркус поморщился. Эта картина будет преследовать его вечно. — Достойно, господин. Он сдерживал врагов, давая нам время отступить. Шварцхельм внимательно взглянул на Блоха. Его глубоко посаженные глаза, окруженные морщинами, смотрели, казалось, в самую душу. Маркус ощутил острое желание отвести взгляд, но усилием воли заставил себя смотреть прямо. Отводить взгляд не следовало никогда. — Хороший командир, — только и сказал на это генерал, но в его голосе промелькнула едва заметная горечь. — Таким он и был, господин. — Вам известно, что его запросы подкреплений до Аверхейма не доходили? — Я слышал, что дорогу перекрыли. — Именно так. Возможно, это сделали зеленокожие, но такой вариант маловероятен. Скорее здесь потрудились сторонники кого-то из кандидатов. — Кто бы это ни сделал, они подошли к делу обстоятельно. Мы о вас тоже ничего не слышали, и Грюнвальд даже сомневался, что вы добрались до Аверланда. — Эту ситуацию необходимо расследовать. Имей я достаточно времени и людей, я бы сейчас обшаривал все тракты. Не сомневайтесь, когда я найду виновников… Генерал умолк. Блох не торопил его. Шварцхельм выглядел как никогда обеспокоенным. Маркус помнил, как он выглядел после сокрушительной победы у Тургица, и не мог не заметить, как все изменилось теперь. Генерал по-прежнему внушал трепет, но явно устал. Его глаза потускнели, под ними виднелись мешки. Удалось ли ему хоть раз выспаться за все эти прошедшие недели? — Как бы там ни было, у меня нет ни людей, ни времени для того, чтобы сделать все необходимое, — проговорил Шварцхельм наконец. — Мы достигли здесь большого успеха, но наша задача еще не выполнена до конца. Однако до меня дошли вести из Аверхейма. К нам направляется вооруженный отряд солдат — кто бы мог подумать! — Ференца Альптраума. Судя по всему, с ним переговорил мой советник. Они зовут меня вернуться обратно. Блох понятия не имел, что на это сказать. Он пропустил все, что происходило в городе, и теперь любой неудачный ответ мог выдать его неосведомленность. — Как проходят выборы престолонаследника? — спросил Маркус, надеясь, что этот вопрос прозвучит не слишком глупо. Шварцхельм презрительно фыркнул. — Они перешли к открытым столкновениям. Но есть кое-что и похуже: кандидат от Лейтдорфов — предатель. Сегодня утром я получил письмо от Ферштолена. — Генерал посмотрел на запад и вздохнул, глубоко и устало. — Мне придется вернуться. Если Ферштолен прав, то игнорировать эту проблему нельзя. Блох неуверенно оглянулся на армию. Основную орду разбили, но мелких бродячих отрядов еще оставалось достаточно. Если повернуть назад сейчас, можно проиграть все, чего им удалось добиться. — А Ферштолен не уточнил, насколько серьезную угрозу представляет Лейтдорф? — спросил Маркус. — Нам все еще нужно… — Я понимаю. Ты хочешь завершить начатое в ближайшее время. Здесь еще остались зеленокожие. — Шварцхельм задумчиво поджал губы. — Нас вынуждают рассредоточиться. Вам не кажется странным, что именно в момент, когда мое присутствие требуется в Аверхейме, целая орда орков ломится через самый охраняемый перевал в Империю, чтобы учинить разбой? И как только я уезжаю из Аверхейма, чтобы справиться с этой напастью, там тут же вспыхивает гражданская война? С нами играют, герр Блох. Ферштолен предупреждал меня, что нами манипулируют. Они наседают со всех сторон. Блох чувствовал, что генерал прав: чем больше он узнавал о текущей ситуации, тем меньше она ему нравилась. Им требовалось больше людей, времени, припасов. При всей своей красоте Аверланд оказался болотом. И Блох не знал, как теперь поступить. На происходящее в городе закрывать глаза невозможно, а на орочьи набеги — непростительно. — У нас есть выбор, — продолжил Шварцхельм, — отправиться на запад к Аверхейму или на восток, к Гренцштадту и перевалам. Какой из этих путей вам больше по вкусу, герр Блох? Что бы вы выбрали? Шварцхельм испытывал его? Маркус не верил, что генерал так и не понял, что ему хочется делать. Капитан лихорадочно взвесил все «за» и «против», учитывая имеющиеся варианты, размер войск и расстояния. — А разве нужно выбирать? У нас здесь все еще достаточно бойцов. Орков по большей части разбили. Если вы вернетесь в Аверхейм с половиной армии, я могу возглавить вторую половину. Шварцхельм внимательно посмотрел на Блоха. — Я думал об этом, — ответил генерал, — но тогда наша армия рассредоточится. Возможно, слишком сильно. — Но если орки разбежались… — Они все еще опасны. Мы не знаем, сколько их осталось. — Да уж всяко поменьше, чем здесь было! И вот тут это едва не случилось — лицо Шварцхельма почти незаметно исказилось на одно мгновение, а глаза лукаво сверкнули. Кое-кто, пожалуй, называл бы это улыбкой. Блох не рискнул — хотя совершенно точно увидел, что генерал вот-вот улыбнется. — Истинно так, герр Блох, — откликнулся Шварцхельм, и в его голосе засквозило довольство сытого хищника. — Истинно так. Он снова посмотрел на запад, словно осознание того, что где-то там лежит Аверхейм, каким-то образом подпитывало его решимость. — Скажу вам откровенно, — добавил генерал, помолчав, — с тех пор как мы прибыли в Аверланд, я сам не свой. Словно некая сила обратилась против меня и давит на мой разум. В городе это ощущалось особенно ярко. Если Ферштолен прав, то, возможно, находиться в Аверхейме для меня опасно. Только здесь, вдали от города, занимаясь простым ратным делом, я наконец-то снова начал вспоминать, кто я такой. Здесь мне куда лучше думается. Блох не ответил. Шварцхельм говорил искренне. Невероятно искренне. Похоже, даже большой шишке порой требовалось выговориться. В отсутствие Ферштолена роль слушателя, как видно, перешла Блоху. — Ваше предложение повести солдат на восток и защитить перевалы, чтобы я мог ответить на призыв Ферштолена, меня пугает. Вас это не удивляет? — спросил Шварцхельм, оборачиваясь. — То, что такой, как я, может чего-то бояться. Блох почувствовал себя очень неуютно. До Тургица Шварцхельм казался кем-то вроде воплощения легендарной эпохи, обладающего такой невероятной мощью, что сама мысль о том, что он, как простой смертный, может испытывать чувства и тревоги, звучала нелепо. А теперь он стоял перед капитаном во плоти и признавался в них прямым текстом. — Не стоит удивляться, — продолжил Шварцхельм. — Только глупец ничего не боится. Я слышал, как сам император говорил о страхах. Признавая, что внутри нас живет страх, мы становимся сильнее. Вопрос лишь в том, герр Блох, что с этим знанием делать потом — позволить ли страху управлять нами, как марионетками, или бороться с ним? Принять наш страх — или бежать от него прочь? — Я даже представить не могу, как вы от чего-то бежите, господин, — ответил Блох и тут же горько пожалел о вырвавшихся словах — так неуклюже и подобострастно они прозвучали. Все-таки не умел он вести подобные разговоры. — А я и не сказал, что нужно бежать. Я говорю, что есть выбор. Шварцхельм умолк. Блох тоже молчал, опасаясь сморозить очередную глупость. Несколько мучительно долгих секунд генерал стоял неподвижно, погрузившись в раздумья. Ветерок мягко колыхал траву вокруг них, а снизу доносился шум просыпающейся армии. Солнце поднималось все выше, и потребность в действии становилась все сильнее. Солдатам требовались указания. Блох снова, как и тогда, в лесу, после смерти Грюнвальда, остро ощутил всю тяжесть бремени командира. Он подозревал, что и Шварцхельм ее чувствует. Генерал откуда-то знал, что сейчас ему предстояло принять жизненно важное решение, важнее всякой тактики и стратегии. Если Шварцхельм вернется в Аверхейм, что-то обязательно случится. Он являлся ключевой деталью всей мозаики, и решительно всем — и врагам, и союзникам — требовалось, чтобы он вернулся. — Я поеду, — заявил Шварцхельм после долгого молчания, и в его голосе снова послышалась привычная сухость и властность. — Ферштолен еще ни разу не ошибся в подобных вопросах. Мы разделим армию. Я отправлюсь в Аверхейм с отрядом сопровождения, а пехота выдвинется следом, как только сможет. А вы поведете вторую половину в Гренцштадт. Направляйтесь к перевалу Черного Огня — там находился гарнизон, который должен был остановить это вторжение еще на подступах. Выясните, что случилось, и, самое главное, — позаботьтесь, чтобы эта брешь закрылась. Тогда — и только тогда — возвращайтесь в город. Не разочаруйте меня. — Да, господин, — откликнулся Маркус. — Под ваше начало перейдет большая часть пехоты и часть аверландской кавалерии, более тысячи человек в общей сложности. Припасами и подкреплениями сможете разжиться в Гренцштадте. Я отправлю с вами Крауса и дам сопроводительные документы. Остальные бойцы вернутся со мной в Аверхейм. Я отправлюсь вперед вместе с гвардией, а прочие пусть догоняют, когда отдохнут как следует. Блох почувствовал облегчение. Видеть, как Шварцхельм мечется между вариантами, оказалось тяжко. Получить конкретные указания, неважно, насколько трудные и опасные, было куда приятнее, чем ломать голову над тем, что ждет впереди. — Кто возглавит армию, отправляющуюся на восток? Шварцхельм внимательно посмотрел на Блоха. — По крайней мере вот здесь у меня совершенно нет сомнений. Я рискнул, взяв вас под начало, Блох, и не прогадал. К перевалу солдат поведете вы. Я переговорю с капитанами и Краусом. Вам есть чем гордиться, Блох. Я даю эту армию вам. Используйте ее с толком. Теперь вы — командир. Глава четырнадцатая Ферштолен стоял на западном берегу реки вместе с бойцами Гросслиха. Вокруг теснились низкие дома. Проверив пистолет, советник убедился, что он заряжен и готов к бою. Кампания шла успешно — все основные мосты уже захватил Гросслих, и теперь его солдаты обшаривали более бедные районы западного берега. Казалось, что победа ждет везде, куда бы сторонники Гросслиха ни нанесли следующий удар. Деморализованные наемники Лейтдорфа сражались каждый за себя, в то, время как бойцы Гросслиха, напротив, отличались слаженностью и дисциплиной. Ферштолен все больше уважал Хайнца-Марка как командира. — Ведите себя тише, — шепнул Эйлер. — Действуем быстро и без лишнего шума. Одно логово за раз. Они уже начали прочесывать каждый дом. Никто не знал, в какой норе спрятался Лейтдорф, и теперь за ним шла отчаянная охота. Гросслих пообещал за голову соперника сотню золотых крон, и желающих отыскать Руфуса прибавилось в разы. Проверяя расплывчатые сведения, отряд Эйлера в конечном итоге оказался в одном из самых вонючих переулков в трущобах, окруженным высокими и узкими стенами. Постепенно эти стены скрыли от глаз и огромный Авербург, и даже палящее солнце. Пожалуй, это даже было бы хорошо, если бы солдатам не приходилось пробираться вперед по колено в мусоре. В некоторые моменты начинало казаться, что под ногами и вовсе хлюпает навозная жижа. Солдаты шли осторожно. С тех пор как начались бои, отряд увеличился и теперь насчитывал около тридцати человек. В конце зловонного переулка обнаружилась дверь, заваленная мусором. Деревянные косяки выглядели наполовину сгнившими. Отвратительное место, чтобы прятаться, но у Лейтдорфа уже оставалось не так много нор. Множество испуганных жителей бедного квартала указывали именно в эту сторону. Большинству из них было все равно, какая из противоборствующих сторон в итоге займет город, — они просто хотели, чтобы сражение закончилось. Эйлер на мгновение замер возле двери, прислушиваясь. Ферштолен, осторожно ступая и отчаянно жалея перемазанные в грязи дорогущие сапоги от Целленхофа, подошел поближе и тоже прижал ухо к потертым доскам. Изнутри раздавался шум, но его с трудом получалось разобрать. Кажется, там кто-то шевелился. — Вы уверены, что нам туда? — тихо уточнил Ферштолен. — Хоть какая-то зацепка. — Эйлер пожал плечами. — Или у вас есть варианты получше? — Ни одного. Так что не будем терять времени. Они вдвоем отступили от двери, и Эйлер пинком сбил хлипкий замок. Дверь на ржавых петлях тут же открылась, и капитан вместе с Ферштоленом бросились в проем. Их взору предстала убогая комнатка, где единственными источниками света служили грязные окна на одной стене и несколько сальных свечей возле другой. Вокруг стоящего в центре стола сидели несколько мужчин. Они оказались вооружены, пусть и плохо, и, как только Эйлер и Ферштолен ворвались в комнату, повскакивали с мест. В такой сумбурной войне нельзя с первого взгляда отличить, кто на чьей стороне, но эти походили на людей Лейтдорфа, спрятавшихся от отчаянного боя. Ферштолен отступил в сторону и, как следует прицелившись, выстрелил в лицо ближайшему мужчине. Тот еще успел изумленно вскрикнуть прежде, чем резко умолк и рухнул на спину. Эйлер метнулся к следующему противнику, свалив его отчаянным взмахом меча. Следом в комнату ввалился и остальной отряд, набрасываясь на тех, кто укрывался внутри. В полумраке засверкали клинки, грязный пол забрызгало кровью. Других дверей здесь не оказалось, и схватка достаточно быстро закончилась. Люди Лейтдорфа пытались сопротивляться, но их было слишком мало, к тому же их застали врасплох. Ферштолен, почти не участвовавший в бою, убрал пистолет в кобуру и крикнул: — Возьмите хоть кого-нибудь живым! К тому моменту на ногах еще держался только один человек — безоружный, явно старше всех остальных, он забился в угол. Эйлер поднял руку, веля остальным прекратить драку. На полу осталось лежать шесть трупов — пять из них сторонников Лейтдорфа. Эйлер подошел к старику, прячущемуся в углу. Тот оказался худым, как скелет, с длинными волосами, ниспадавшими на плечи, и бледно-серой кожей, под глазами кажущейся и вовсе голубой. Он выглядел совсем скверно, и, когда Эйлер склонился над ним, старик попытался забиться в угол поглубже, как перепуганное животное в клетке. — Оставьте его мне, — попросил Ферштолен, подходя следом. — Как скажете, — повел плечом Эйлер. — А мы пока осмотримся тут. Ферштолен присел на корточки, глядя в лицо дрожащего мужчины. Тот вонял точно так же, как и все остальное вокруг. Жара превратила половину Аверхейма в выгребную яму. — Как тебя зовут? — спросил Питер, стараясь говорить спокойно. Старик уставился на него широко распахнутыми глазами, но ничего не ответил. Ему, похоже, было трудно на чем-либо сосредоточиться. Ферштолен подался вперед и принюхался. Сквозь мешанину запахов немытого тела, гнилых зубов и экскрементов ощущался легкий запах жасмина. Значит, корень счастья. Ферштолен задумался, не сам ли Лейтдорф снабжал своих сторонников этой пакостью. — Где ты покупал корень? Мужчина помотал головой, по-прежнему дрожа. Словно ему заклеили рот. Ферштолен не понимал, чего именно боится этот человек — самого Питера или окружающего мира в принципе. Наркотик вполне мог привести к развитию паранойи. — Нам тут больше делать нечего, — сообщил Эйлер, возникая у Питера за плечом. — Полагаете, есть смысл допрашивать этого человека? — Полагаю, да. Подождете снаружи? Эйлер кивнул. — Не задерживайтесь особо. Нам нужно проверить еще много укрытий. Я бы не отказался получить золото. Солдаты вышли из комнаты в переулок. Последний притворил за собой дверь, оставляя Ферштолена наедине со стариком. — Думаю, ты понимаешь, почему я об этом спрашиваю, — продолжил Питер, сверля пленника суровым взглядом. — Для тебя же лучше ответить честно. Мужчина покачал головой, по-прежнему не раскрывая рта. Потом, словно не сразу сообразив, он плюнул в лицо Ферштолена и сам отшатнулся, перепугавшись еще больше. — Значит, вот так. — Агент запустил руку в карман и вытащил амулет — тот, как и всегда, раскалился, ощутив поблизости источник скверны. Конечно, он и сам являлся порождением этой скверны, осколком ужаса, что по-прежнему обитал на крыше мира. Ферштолен рисковал, используя его, но этот риск себя оправдывал. Старик покосился на амулет. Он явно что-то почувствовал, но, видно, сам не понимал, что именно. — Взгляни-ка на это, — приказал Ферштолен и сунул амулет ему под нос. Лицо старика моментально переменилось точно так же, как это произошло с Фромгаром. Стеклянный взгляд резко прояснился, а голубоватые полосы вокруг глаз наполнились зловещим сиянием, словно под веками вздулись толстые вены. Мужчина заскреб пальцами по стене, пытаясь подняться на ноги, его дыхание стало тяжелым и хриплым. Ферштолен встал и, отойдя на несколько шагов, вытащил пистолет и направил его старику в лицо. — Отвечай мне, — велел он. Болезненно-красные глаза старика сверкнули. — Ты не смеешь мне приказывать! — крикнул он, брызгая слюной. Его голос звучал странно и неправильно, как нечто среднее между мужским и женским. — Я в силах убить тебя. Так что веди себя благоразумно и отвечай мне. Мужчина засмеялся, и его костлявая грудь затряслась от натуги. — И что тогда? Ты сохранишь мне жизнь? — Он поперхнулся собственным смехом и зашелся отчаянным кашлем. — Я так не думаю. Ты все равно понятия не имеешь, что такое жизнь и что такое смерть. Ты невежествен, человек. Так же невежествен, как и все прочие. — Пожалуй. Может, ты просветишь меня? — И о чем ты хочешь узнать? Как переплетаются шесть измерений удовольствия? Как спираль желаний раскручивается из сердца ночных кошмаров? Какой конец ждет этот мир? Я могу рассказать тебе все это, человек. И еще много всякого другого. Ферштолен не поддался на бредовые обещания — все культисты верили, что их посвятили в колдовские тайны, и именно это делало их такими жалкими. Овладевать настоящим знанием всегда приходилось долго и трудно. Невероятно глупо ожидать, что кто-то преподнесет тебе эти знания на блюдечке с голубой каемочкой после нескольких ритуалов над пентаграммой. — Таких великих знаний мне не нужно. Расскажи мне про Натасью. Откуда она взялась? Старик широко улыбнулся, и между его потрескавшихся губ промелькнул язык. Ферштолен только сейчас заметил, насколько тот длинный. И, похоже, раздвоенный. — А, королева? А ты еще не догадался? Такой больше нигде не сыскать. Стариком словно овладело странное восхищение, и он принялся оглаживать себя костлявыми пальцами. Это выглядело как гротескная пародия на любовные ласки. — Почему ты зовешь ее королевой? — Увидишь. Увидишь! — Где она? Где Руфус? — Неподалеку. А вместе с ними и их игрушки! Ты ведь их уже повидал, верно? Ферштолена охватила тревога. Именно этого он и боялся — у врага по-прежнему хватало в рукаве жутких козырей. Бойцы Гросслиха продвигались вперед слишком быстро. Они понятия не имели, с чем столкнулись. — Скажи мне, где Руфус. Лицо старика похолодело. — Я не знаю, где он. Но я могу рассказать тебе, где кое-кто еще. Кое-кто, кого ты уже давно не видел. — Я слушаю. Культист поднялся, как змея, неестественно вытянув руки. Неожиданно по его лицу разлился восторг, словно он придумал новую игру. Во рту его снова промелькнул раздвоенный язык. Когда старик встал, рваное рубище свалилось с него, и Ферштолен с отвращением увидел, что грязное тело сплошь покрыто язвами. Корень счастья заменил старику все, даже еду. Агент продолжал держать его на прицеле. Стоило связать пленника прежде, чем доставать амулет. — Она пребывает в муках у ног повелителя боли! — вскричал старик неожиданно пронзительно. — Ее душа корчится в сладкой агонии под тяжестью его блистательного распутства! Ферштолен взвел курок. Слезящиеся глаза культиста наполнились нечестивым сиянием. — Хватит этой чуши. Где Лейтдорф? — Я видел ее в своих снах, Питер Ферштолен, — твою милую супругу, распростертую перед алтарем его ненасытной похоти! — Не поминай ее. — Она обречена, Питер Ферштолен! — Замолчи! — Обречена на вечные муки! Но это еще не все. Знаешь, что самое худшее? Ферштолен отступил на шаг назад. Ему стало дурно, и руки затряслись. — Я буду стрелять! Прекрати немедленно! — Она поддалась скверне! Они осквернили ее, твою Леонору! И она наслаждается этим! Она… Грохнул выстрел. Культист мигом умолк, отлетев к замызганной стене, и сполз на пол. Из дыры в его лбу сочилась густая кровь — практически фиолетовая. Ферштолен простоял еще пару мгновений, не двигаясь и не опуская оружия. Руки продолжали трястись. Постепенно, пусть и с большим трудом, ему удалось взять себя в руки. Культист лежал у его ног, как раздавленный паук, во все стороны раскинув изломанные конечности. Ферштолен убрал пистолет в кобуру и осторожно отошел прочь. Он ошибся. Глупо надеяться, что всему этому удастся положить конец подобными методами. Он с самого начала ошибся. Открыв дверь, Ферштолен вышел на улицу. Снаружи дожидался Эйлер. Его люди уже вернулись к началу переулка. — С вами все хорошо? — спросил капитан, обеспокоенно глядя на Ферштолена. — Я в порядке. — Вы выглядите так, будто… — Я в порядке. Эйлер смерил его недоверчивым взглядом, но настаивать не стал. — Удалось выяснить что-нибудь полезное? — Нет. Он оказался сумасшедшим. Нужно идти дальше. — Как скажете. — Эйлер смиренно кивнул. — Мы еще не все укрытия проверили. Он направился к выходу из переулка, и Ферштолен последовал за капитаном. Постепенно его дыхание выровнялось. Культист бредил. Все сказанное им — чушь. Такие всегда пересказывали вслух любой вздор, приходящий в их больные головы, старались пошатнуть душевное равновесие собеседника. В этом заключалась их задача, их убогое предназначение. Не стоило их слушать. Однако одна мысль по-прежнему не давала Питеру покоя и продолжала вертеться у него в голове, даже когда он снова оказался на открытой улице, под лучами яркого солнца. «Это существо знало имя моей жены». Еще до того, как Хельборг добрался до окраин Аверхейма, в нос ему ударил запах гари. Маршал осадил коня, а следом остановилась и вся армия. Всадники Рейксгвардии превосходно управлялись с лошадьми. Несколько мгновений они стояли, разглядывая раскинувшийся перед ними город. Над Аверхеймом поднимались тонкие столбы дыма, затягивая голубое небо. Казалось, что на город напали, но под стенами не было ничьих лагерей. — Матерь Зигмарова. — Хельборг сплюнул и оглянулся на Шрамма. — Нужно прибавить ходу. Шрамм посмотрел на командира с таким лицом, что стало ясно — еще быстрее не могут скакать даже рыцари Рейксгвардии. — Западные ворота ближе всего, — только и ответил он. — Нам придется проехать через бедные кварталы. Хельборг кивнул. Он знал Аверхейм, хотя в последние годы старался навещать его как можно реже. Вся Империя была в курсе его вражды с покойным Мариусом. С точки зрения маршала, курфюрст — заносчивый глупец, к тому же бесноватый. Из-за этой глупости и недальновидности он сам обрек себя на смерть. Если бы Шварцхельм не удержал его в узде двадцать лет назад, то позже все наверняка бы окончилось восстанием против Мариуса и его свержением. Возможно, так получилось бы даже лучше — Хельборг по собственному опыту знал, что заразу стоило пресекать в зародыше, а не давать ей разрастаться. Сейчас, спустя два десятилетия, Аверхейм по-прежнему не мог разобраться с наследием безумного графа, и, судя по всему, даже Шварцхельму оказалось не по силам распутать этот клубок. К тому же Шварцхельм тоже представлял собой проблему — он стал вспыльчивым и еще более невыносимым, чем прежде. В Тургице он повел себя совершенно неподобающим образом, и кого-нибудь другого на его месте Хельборг бы не преминул проучить за подобные дерзости. Маршал уважал воинский талант Шварцхельма, да и на поле боя тот всегда был надежнейшим союзником, но в политике не разбирался совершенно. Он слишком легко заводил врагов, часто упускал из вида важные детали и не видел, как против него зреет заговор. Это являлось серьезным недостатком. Не стоило забывать, что всякая военная мощь в первую очередь подчиняется требованиям политики. Интриги и заговоры возникают постоянно, и следовало разбираться в них, участвовать и обзаводиться правильными связями. Шварцхельм никогда ничем подобным не занимался. В политике он проявлял такую же неуклюжесть, как и с женщинами. Оба они, и Хельборг, и Шварцхельм, являлись величайшими воинами Империи, не знавшими себе равных. Но при этом они часто действовали порознь — как из-за бесконечных военных нужд императора, так и из-за различий в характерах. Это было глупой и бессмысленной тратой их талантов. Возможно, ситуацию следовало исправить — их примитивная вражда становилась губительной. Когда эта война закончится, следует провести встречу. Они соберутся втроем, Хельборг, Шварцхельм и император, и постараются прийти к соглашению. Шероховатости в их триумвирате при должном усердии получится сгладить. Ставки уже стали слишком высокими, чтобы обращать внимание на заусенцы. — Поехали, — велел Хельборг, натягивая поводья. Когда они с Шварцхельмом встретятся, тогда и наступит время для долгих размышлений. Сейчас же Аверхейму явно требовалась помощь Рейксгвардии — судя-по всему, город все глубже погружался в анархию. Следовало восстановить там порядок. День клонился к вечеру. На западе сгустились тучи, закрывая садившееся солнце. До Аверхейма по-прежнему оставалось неблизко. Шварцхельм, ехавший по дороге, почувствовал, как ноет измученное в бою тело — долгие часы в седле давали о себе знать. Пейзаж вокруг начал казаться отвратительно знакомым. Генерал помнил, как ехал этим самым путем несколько дней назад, ведя за собой внушительную армию. Сейчас он возвращался в сопровождении всего десятка всадников, терзаемый странными и непривычными чувствами. Уверенность, которой он наслаждался, сражаясь с орками, снова начала ослабевать. Чем дальше уезжал генерал, тем сильнее портилось его настроение. Город губил его, там обитала хворь, что отравляла его сон и не давала принимать решения. И теперь он снова возвращался туда. Копыта лошади стучали по пересохшей земле, и этот мерный стук постепенно убаюкивал. Шварцхельм помотал головой, стараясь отогнать сонливость — впереди ждал еще немалый путь. Ни генерал, ни его телохранители не собирались отдыхать больше, чем требовалось, — они понимали ценность каждой минуты. Сумерки постепенно сгущались, оставались позади и покатые холмы. Нагорья, простиравшиеся за Хайдеком, сменились бескрайними пастбищами. Трава, несмотря на недели отчаянной жары, по-прежнему радовала глаз яркой зеленью. Воистину это благословенный край. Народы Драквальда, теснящиеся вокруг жалких костров вместе со своим лядащим скотом, отдали бы все, чтобы переселиться в такие плодородные земли. Но совершенства в мире не существовало — всегда находился какой-нибудь недостаток. При всем ее величии Империю разъедала скверна, и Аверланд не стал исключением. Шварцхельм чувствовал ее каждую ночь с тех пор, как приехал. Сколько дней он провел без нормального сна? Уже и не сосчитать. Вряд ли кто-нибудь сумел бы продержаться так долго и не сойти с ума. А может, Шварцхельм и впрямь сходил с ума. Остальные точно так считали — генерал замечал, как на него косятся, как шепчутся за спиной. Похоже, добрая половина Аверхейма сомневалась в его душевном здоровье. Впереди послышался крик. Один из дозорных всадников верхом на быстроногом аравийском скакуне возвращался обратно к отряду. Шварцхельм велел телохранителям остановиться. Измученные хлыстами кони замерли, их бока, блестящие от пота, дрожали от вечернего бриза. Всадник приближался, и Шварцхельм, дожидаясь его, услышал, как тихо шелестят вокруг травы, они колыхались от теплого ветерка и походили на морские волны. Корни трав уже тонули в темноте, а концы еще золотились в последних лучах солнца. Повсюду, насколько хватало глаз, простирался зеленый океан лугов. Как в одном из снов генерала. Все вокруг двигалось, царила тишина. — Мой господин! — крикнул всадник, и его голос показался неуместно резким для такого умиротворяющего пейзажа. — Я кое-что обнаружил! — Надеюсь, это что-нибудь хорошее, — буркнул Шварцхельм. Его собственный голос казался еще более гулким и мрачным, чем обычно. Разведчик стушевался под взглядами генерала и аверхеймских солдат и нервно сглотнул. — Тем не менее вам стоит это увидеть. Шварцхельм оглянулся на запад. Солнце по-прежнему висело над горизонтом. Еще полчаса будет светло. Этого должно хватить. — Веди, — приказал генерал, снова подстегнув лошадь. Всадник развернулся и поехал вперед, некоторое время отряд молча следовал за ним по дороге. Тишину нарушал лишь тихий шелест травы на ветру. На востоке, далеко позади, над темными зубцами Краесветных гор, заблестели первые звезды. Темнота сгущалась на глазах. Шварцхельм понял, куда они направляются, задолго до того, как собственными глазами увидел, что собирался показать разведчик. В нескольких сотнях ярдов от дороги в поля уходила узкая, извилистая тропа. Земля здесь была рыхлой и неровной, а траву по краям примяли совсем недавно. Не задавая лишних вопросов, Шварцхельм поехал по этой тропе, и вскоре стало ясно, отчего разведчик решил свернуть на нее с основной дороги. Вороны-падальщики. Целые десятки. В темнеющем небе они казались такими же крупными и взъерошенными, как стервятники. Некоторые черными тенями неспешно кружили в сумерках, другие расселись на ветках деревьев, внимательно глядя на отряд блестящими глазами. Однако ни одна из птиц не стала каркать. Они походили на часовых, молчаливых ночных стражей. Воронье по всей Империи было таким же привычным явлением, как чума, но конкретно эти птицы выглядели жутковато. Возможно, из-за неестественной жары, или из-за тишины, или из-за их размеров — но от вида этих ворон становилось не по себе. — Я заметил их с дороги, господин, — сообщил дозорный, внимательно глядя по сторонам и стараясь говорить потише. — Вот оно. Посреди темнеющих лугов одиноко торчал сарай. Сквозь зазоры между досками проглядывало тускнеющее солнце. Одна стена обвалилась, а крыша наполовину осыпалась. По всей видимости, когда-то здесь складывали сено. Шварцхельм остановился, чувствуя, как сердце сжимают ледяные когти тревоги. Сердце забилось быстрее. — Вы в порядке, господин? — Спешиваемся, — хмуро велел генерал. — Дальше пойдем пешком. Отряд слез с лошадей, неловко переставляя ноги, затекшие после многочасовой езды. Шварцхельм и сам ощутил, как хрустнули кости, когда он тяжело спрыгнул на землю. Земля высохла и превратилась в камень. От нее по-прежнему исходил жар — даже сейчас, когда солнце клонилось к закату, Аверхейм и не думал остывать. Солдаты дожидались, пока генерал выдвинется вперед. Шварцхельм видел, что они напуганы. Он направился к разрушенному сараю. Вороны закружили над ним, словно сжимая кольцо. Птицы любопытничали. Генерал не обращал на них внимания, но на всякий случай положил руку на рукоять меча. В северной стене обнаружился каменный дверной проем, но разглядеть, что происходит внутри, было слишком сложно — тени уже основательно сгустились. В воздухе витал болезненно-сладкий аромат. Шварцхельм не сразу понял, чем именно пахнет. Вроде бы жасмином? Он подошел поближе. Запах показался еще более знакомым. Так пахло на полях сражений по всему Старому миру. Вонь смерти, тел, разлагавшихся в грязи. Вот почему сюда слетелось столько воронья. Шварцхельм хмуро оглянулся на птиц. Он лишил их ужина. По крайней мере, это уже показательно. — Ты заглядывал внутрь? — спросил генерал у разведчика. Тот, явно пристыженный, покачал головой. — Я… мне показалось, что… — начал дозорный, но почти сразу же умолк. В кои-то веки Шварцхельм не нашел в себе сил укорить его. Ледяной ужас сдавливал его сердце, и ничто: ни золотые лучи уходящего солнца, ни теплый и густой вечерний воздух — не могло отогнать этот холод. Шварцхельм едва заметно кивнул. — Ладно, будьте начеку, — велел он, вытаскивая меч. Рехтшталь сухо лязгнул, покидая ножны. — И смотрите по сторонам внимательно. Снова повернувшись к сараю, он глубоко вздохнул и, пригнувшись, шагнул в темноту. Внутри царила такая отчаянная вонь, что Шварцхельм, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь, едва успел зажать рот рукой. Пару мгновений он ничего не мог разобрать, но затем его глаза привыкли к сумраку. Дыры в обвалившейся крыше и наполовину рассыпавшиеся стены пропускали достаточно вечернего света, чтобы позволить хотя бы отчасти разглядеть происходящее. Генерал так и не понял, сколько именно трупов здесь валялось: возможно, десяток или чуть больше. Все — мужчины, судя по внешнему виду — солдаты. На них еще оставались части брони. Бойцы Грюнвальда, несколько аверхеймских солдат. Кое-где поблескивали лезвия мечей, но открытых участков тел почти не осталось. Один труп, валяющийся на спине на голом земляном полу, оказался в пятне бледного света. Его кожа выглядела серой. Вороны давно выклевали его глаза, на шее и щеках виднелись дыры. На лице застыла болезненная гримаса — видимо, смерть этого человека была мучительной. К тому же умереть ему позволили не сразу — не все раны выглядели так, словно их оставили падальщики. Сердце Шварцхельма заколотилось быстрее, и генерал усилием воли заставил его успокоиться. За всю жизнь он повидал сотни убитых, большую часть в куда более жутких местах, и этот сарай не так уж от них отличался. Снаружи продолжала шелестеть трава, и казалось, что вокруг вьется целый сонм шепчущих призраков. Генерал опустил глаза и несколько секунд смотрел под ноги, стараясь взять себя в руки. Его выдержка начала сдавать — бессонные ночи давали о себе знать. Отчего-то вся эта сцена растревожила Шварцхельма. Он обернулся к остальному отряду — двое солдат зашли в сарай за ним следом и теперь смотрели на груду тел с плохо скрываемой дурнотой. Прочие дожидались снаружи, не желая терпеть вонь. — Идем, — проговорил Шварцхельм, чувствуя, как на душе скребут кошки. — Здесь больше не на что смотреть. Выйдя из сарая, он глубоко вдохнул, прочищая легкие. Но свежий воздух не помог отогнать чувство разлитой в этом месте скверны. Телохранители выжидательно смотрели на Шварцхельма. — Все как я и боялся? — спросил разведчик, явно встревоженный. — Это солдаты командира Грюнвальда? Шварцхельм кивнул. Он даже понял, кто именно это — посыльные которых отправили по Старому гномьему тракту за подкреплениями. Каждого из них подстерегли, убили и бросили гнить в заброшенном сарае в миле от торгового пути. Шварцхельм и сам, направляясь на восток, проезжал мимо этого места, понятия не имея, что тут творится. Ему невероятно повезло наткнуться на сарай сейчас. А может, и не просто повезло. — Что-нибудь еще нашли? — спросил он. — Неподалеку разбили лагерь, но уже давно покинули его. — Нужно взглянуть. Разведчик повел отряд дальше от дороги. Через несколько ярдов тропа привела их к небольшой рощице, торчавшей посреди бескрайних пастбищ. Деревья, выглядящие в сумерках черными, тянулись высоко в небо, а у самых корней обнаружилось кострище. Шварцхельм наклонился и потрогал угли. Холодные. Генерал огляделся. — А чьи это владения? — уточнил он. — Мы неподалеку от имения Лейтдорфа, — откликнулся один из аверландцев. — Это его фамильные земли. Шварцхельм осмотрел брошенный лагерь, обнаружив вдоль края рощицы следы других кострищ. Трава оказалась заметно примятой — здесь явно потоптались немало людей, приходивших и уходивших. Их деятельность явно тщательно продумали. Возможно, существовали и другие похожие отряды. Перед мысленным взором Шварцхельма всплыла сытая физиономия Лейтдорфа, лучившаяся презрительным высокомерием. Генерал вспомнил его мрачные слова: «В нынешнем положении я не могу наказывать за неуважение, но так будет не всегда». Шварцхельм медленно прошел по лагерю, внимательно оглядываясь. Здесь почти ничего не осталось: ни оружия, ни забытой одежды. Генерал развернулся, собираясь уйти. — Господин, а тут угли еще теплые, — подал голос один из аверландцев, отошедший к краю поля. У его ног темнело еще одно кострище. Шварцхельм подошел поближе. Оно выглядело иначе, располагалось дальше от лагеря, прикрытое шелестящей травой. Те, кто развел его, выкопали в выжженной земле ямку и засыпали ее мусором. Этот костер предназначался не для того, чтобы готовить на нем еду. Шварцхельм нагнулся. Пепел оказался чуть-чуть теплее, чем окружающий воздух, — от него все еще исходил едва уловимый жар. В ямке темнело что-то похожее на мешок, брошенный в огонь, — среди обугленных поленьев виднелись почерневшие лоскуты. Генерал поворошил кострище рукой, раскидывая черные угли и белую труху. То там, то здесь ему попадались обрывки пергамента, слишком мелкие, чтобы разобрать хоть что-то. Возможно, письма, которые везли в Аверхейм гонцы. Те, кто их спалил, подошли к делу со всем тщанием, не оставив ни одной целой бумажки. Потом генерал заметил его — совсем рядом с кострищем белел кусок сухого пергамента, не больше двух дюймов в длину. Шварцхельм нетерпеливо схватил его. Солнце почти село, да и написано оказалось совсем немного. Похоже, это был обрывок страницы. На нем виднелось всего пять слов, нацарапанных наспех, — часть большого сообщения. «…войска для РЛ из Нульна…» Не то чтобы генерал сомневался в своих догадках раньше, но имя, записанное на клочке пергамента, говорило само за себя. Однако при виде последнего слова по спине Шварцхельма пополз холодок. Он вспомнил, о чем говорил ему тогда Ферштолен. «Аверхеймцам явно помогает кто-то за пределами провинции» . Советник полагал, что помощь поступала из Альтдорфа, от кого-то при дворе — возможно, от какого-нибудь изгнанника-аверландца, решившего поддержать одного из претендентов. Но Нульн располагался куда ближе. Возможно, эти слова ничего особенного не значили и были просто частью рядовых приказов. Но тревога снова сжала сердце генерала. Он помнил, кто находился в Нульне. — Поехали, — хмуро проговорил генерал, выпрямляясь, и направился обратно к лошадям. Остальной отряд поспешил следом. Последние лучи солнца гасли, а впереди ждал еще немалый путь прежде, чем выйдет как следует отдохнуть. Солдаты миновали разрушенный сарай и вернулись через поля к дороге. За время пути Шварцхельм не проронил ни слова и ни разу не оглянулся. Он полностью погрузился в раздумья, перебирая в уме возможные варианты. И снова почувствовал, как на плечи давит тяжесть. Он знал, что, как только отряд доберется до Аверхейма, его снова начнут терзать кошмары. Глубоко вздохнув, генерал взобрался в седло. Его примеру последовали и остальные, и вскоре отряд снова двинулся на запад. Сарай остался далеко позади, затерянный в ночной темноте. Когда солдаты уехали, вороны снова неторопливо расселись на стропилах, чтобы продолжить прерванную трапезу. Глава пятнадцатая В это время глубоко в трущобах Аверхейма бушевал Руфус Лейтдорф, запершийся в наспех организованной командной ставке. У него даже проступила пена в уголках рта. С потолка тесной зловонной комнатки лохмотьями свисала отваливающаяся штукатурка, закручиваясь от влажности и плесени. Повсюду царили жара и грязь. Лейтдорф отшвырнул в угол ворох карт, и пергаментные листы, разлетевшись по полу, с шелестом свернулись. Капитаны Руфуса — те, кто уцелел, — нервно съежились. — Вы, свора бесполезных псов! — рявкнул Лейтдорф, по очереди сверля каждого из них уничижительным взглядом. — Мы ведь знали, что Гросслих выступит против нас! Куда подевалась ваша тактическая подготовка? Где ваш план контратаки? Один из капитанов, смуглый крепыш по имени Вернер Клопфер, оказался достаточно храбрым, чтобы ответить: — Это произошло раньше, чем мы ожидали, ваша светлость. Гросслих получил благословление от Шварцхельма, и это привлекло на его сторону еще больше людей. — Шварцхельма здесь нет! Его выманили отсюда. В этом и заключался весь смысл. Мы собирались сами захватить город. Теперь все пошло прахом — торговля прервана, мы потеряли Старый город, и нам едва хватает денег, чтобы оплачивать убогим бойцам очередной день сражений. Руфус почувствовал, как гнев берет над ним верх, и заставил себя успокоиться. Он понимал, что не может потерять над собой контроль на глазах у подчиненных. Все они прекрасно знали о репутации его отца, и ее тень довлела над сыном. Безумный граф Аверланда. Руфус не собирался идти по этому пути — вот почему он согласился принять некоторые решения. Трудные решения. Немногим хватило бы смелости на подобные шаги. Но он нуждался во власти. Он жаждал получить ее. Без Аверланда его жизнь не имела смысла. Абсолютно. — Где моя жена? — хмуро спросил Руфус. Собравшиеся капитаны только посмотрели на него в ответ пустыми глазами. Натасью никто не видел уже несколько дней, и одно это доводило Лейтдорфа до исступления. Он нуждался в ее присутствии. Весь этот план принадлежал Натасье. Это с самого начала была ее идея. А теперь, как только план начал рушиться, она бесследно исчезла. — Да чтоб ее… — прошипел Руфус, стукнув по столу кулаком. — Гросслих очень быстро перешел реку, — добавил другой командир, — сеньора Лейтдорф могла застрять в одном из притонов для употребления корня, не имея возможности выбраться. Что бы там ни говорили на улицах, но в Старом городе продолжаются бои. — И что с нее толку, пока она там? Не надо рассказывать мне о том, на что я не могу повлиять! Один из командиров устало переглянулся с товарищем, и это разозлило Руфуса еще сильнее, но он заставил ярость умолкнуть. Они все сильнее утомлялись от него: от его вспышек гнева, капризов, невыполнимых требований. Он понимал, что они уже не верят в него. Инстинкт подсказывал распустить всех капитанов, самому возглавить оставшиеся войска и отправить всех, кто стоит у него на пути, прямиком в Авер. Но Руфус понимал, что, эти фантазии несбыточны. Он остался один. Сторонники покинули его. Альптраумы, у которых по-прежнему доставало влияния, ненавидели всю его семью. Единственной его опорой служила Натасья, но теперь и она пропала. Оставалось лишь надеяться, что она сейчас ищет способы восстановить пошатнувшиеся позиции. Эта женщина весьма находчива. Коварна. Умна. Прекрасна. Даже один день без нее казался пыткой. Руфус отчаянно ждал ее возвращения. — Ладно, — устало отмахнулся он, стараясь говорить спокойнее, — нам следует решить, что делать дальше. — Уезжайте из города, ваша светлость, — настоятельно посоветовал Клопфер. — Гросслих контролирует практически весь Аверхейм, и мы не сможем одолеть его здесь. — Это все, что ты можешь предложить? — презрительно взглянул на него Руфус. — Бежать? — Мы сможем перегруппироваться в вашем имении. Восстановить торговлю по реке. Нанять больше людей. Если мы останемся, нас отыщут. Рано или поздно кто-нибудь выдаст наши укрытия. Еще один капитан согласно кивнул, и Руфус не сдержал усмешку. Слабаки. Никто из них понятия не имел, насколько высоки ставки, чем пришлось пожертвовать ради власти. Знай эти люди все планы Руфуса и Натасьи, ни один из них не посмел бы закатывать глаза в ответ на приказы или подвергать их сомнениям. Игра велась в таких масштабах, какие они себе и представить не могли. — Вы так ничего и не поняли? Вопрос о престолонаследии решается прямо сейчас. Гросслих объявил себя курфюрстом. Как только он полностью захватит город, император коронует его. В нынешней ситуации у нас еще есть шансы, но, если мы сбежим сейчас, все они обернутся прахом. Прахом! Руфус взглянул в глаза Клопфера, гадая, не задумал ли капитан чего-нибудь. Почему он так отчаянно требовал признать поражение? Возможно, лучше снять его с должности. Однако способных его заменить осталось не так уж и много. — К тому же Натасья здесь, — добавил Лейтдорф с жаром, — и я ее не брошу. Мы продолжим сражаться, пока не найдем ее и не прогоним этого ублюдка Гросслиха обратно в Старый город. На мгновение в комнате повисла тишина. Никто из капитанов не спешил соглашаться. Никто не желал снова ввязываться в бой. Они выглядели удрученными и практически сдавшимися, и от этого Руфус презирал их еще больше. Натасья одна стоила сотни таких наемников. Куда же она запропастилась? В коридоре снаружи послышался шум, и в комнатку ввалился запыхавшийся солдат — один из собственных бойцов Руфуса, носящий цвета Лейтдорфов. Куда более надежный, чем этот наемный сброд, с которым приходилось иметь дело. — Прошу прощения, ваша светлость, — выдохнул солдат. — Докладывай быстрее. — Нас обнаружили. Гросслих направил сюда передовой отряд, следом идет остальное войско. Они вот-вот явятся. Руфус покосился на Клопфера. Тот, получив подтверждение собственным словам, выглядел довольным. — Вот как, значит, — ответил Лейтдорф. — Мы их встретим. Клопфер оглянулся на него. Он все еще смел возражать. — При всем уважении, ваша светлость, это безумие, — заявил капитан. Храбрые слова. Когда война закончится, ему, возможно, придется пожалеть о своей наглости. — У нас уже не хватает войск. чтобы выходить в открытый бой со сторонникам Гросслиха. В другой ситуации Руфус мог бы разгневаться, начать швыряться всем, что попадалось под руку, приказал бы капитану покончить с собой. Но не сейчас. Осознание, что петля затягивается все туже, вызвало странное чувство смирения. Они не отступят. Лейтдорфов могли называть как угодно: безумцами, привередами, бездарями, — но только не трусами. Перед лицом истинных испытаний они не пасовали. — Мы потратили месяцы на то, чтобы купить эту армию, — продолжил Руфус странно тихим и непривычно серьезным тоном. — Учитывая, как основательно они нас подвели, справедливо дать им шанс искупить вину. Он повернулся к Ларсу Нойманну, единственному лейтенанту, в котором еще оставалась хоть какая-то уверенность. — Передай весть остальным — пусть соберут всех, кто у нас остался. Скажи, что им заплатят вдвое. Мы встретим Гросслиха на Формейстерплац. Дальше мы не отступим. Нойманн, помедлив, кивнул и поспешил вон из комнаты. Руфус обвел взглядом оставшихся капитанов. В глазах у всех плескалось сомнение. — Если кто-то из вас раздумывает, как бы удрать отсюда, предупреждаю — прощения от меня не ждите. В этом деле замешаны такие силы, о каких вы даже не подозреваете. Как только я стану курфюрстом, я накажу всякого, кто предал меня. Он вытащил меч — старый отцовский клинок, Лейтдорфский Вульфсклинге, древнее оружие, украшенное символикой рода. Не настолько почетный, как рунный клык, дожидавшийся в Авербурге, но все же могущественный. На стальном лезвии, как на мечах курфюрстов, виднелись старые руны. — Собирайте своих бойцов, — велел Руфус, любовно разглядывая клинок. — Еще не все кончено. Шварцхельм и его отряд добрались до долины Авер. Вокруг простирались пастбища, зеленым ковром укрывающие холмы. Река у подножия склона была все такой же широкой и полноводной, позеленевшей от ряски. Сам город лежал впереди, в конце дороги, разогретый полуденным солнцем. Там по-прежнему пылали костры, расчерчивая ясное небо серыми полосами дыма. Кажется, с тех пор как Шварцхельм уехал, их основательно прибавилось. Даже шум битвы долетал вместе с ветром. Значит, Аверхейм и в самом деле погряз в беззаконии. Именно это ему и поручили предотвратить. Пальцы генерала стиснули рукоять Рехтшталя. Еще не поздно. — Чьи это знамена? — спросил Шварцхельм, указав на флаги, висящие на Авербурге, темнеющем вдалеке. Один из телохранителей генерала, молодой зоркий парень по имени Адсельм, выступил вперед. — Отсюда сложно разобрать, мой господин. Штандарта Аверланда больше не видно. Возможно, это знамена Гросслиха. Шварцхельм хмыкнул. Хорошо, если так. Если Ферштолен не ошибался, то Гросслих оставался единственным, на кого еще можно надеяться. Остальная армия Шварцхельма доберется от Хайдека до Аверхейма не сразу, а значит, пока им придется воспользоваться помощью Хайнца-Марка, чтобы восстановить порядок. — Поехали, — велел генерал, натягивая поводья. Остальные всадники последовали его примеру, но их движения не отличались такой ловкостью. Изнурительная поездка отняла у них все силы, и на мгновение их усталость передалась и самому Шварцхельму. Он почувствовал себя так, словно провел в седле несколько недель, метаясь взад-вперед в попытках навести порядок, пока Аверланд постепенно разваливался на куски. Он понимал, что устал и стал предвзятым в суждениях. Но времени не оставалось. Его никогда не оставалось. — За мной, — бросил генерал и пришпорил коня. Им снова овладело дурное предчувствие. Все концы сходились в одной точке. В сердце Аверхейма завелась язва, некая скрытая гниль. Она долгие недели разъедала Шварцхельма. Так или иначе, она скоро раскроется. Хельборг вместе с Рейксгвардией подъехал к западным воротам. Те оказались открыты, часовые давно сбежали. Подворье, обычно кишевшее лавочниками и торговцами скотом, обезлюдело, а симпатичные здания, окружающие его, опустели — богатые владельцы разбежались, когда ситуация окончательно вышла из-под контроля. Элегантные оконные стекла выбили, а имущество разграбили. Кругом царила разруха. Когда маршал проехал через ворота, несколько ковыряющихся в мусоре нищих испуганно подняли глаза и разбежались по темным углам, как крысы, шелестя лохмотьями. Хельборг остановился, и рыцари, ехавшие следом, выстроились с двух сторон от него с опущенными забралами и обнаженными мечами. Целая рота Рейксгвардии в полном боевом облачении — одно из самых впечатляющих зрелищ в Империи. Гвардейцы выглядели устрашающе, их отполированная броня и вытащенные клинки сияли в лучах полуденного солнца. Лошади, мающиеся от жары, нетерпеливо переступали на месте. И все же Хельборг медлил. — Куда теперь? — спросил Шрамм, подъезжая ближе. Маршал слегка наклонил голову набок, прислушиваясь. — Где-то идет бой. Я слышу его. Его нужно закончить поскорее. Пусть это станет для них первым уроком. — Как прикажете. — Передай остальным — пусть убивают без разбора. Мне все равно, кто на чьей стороне. — А как быть с сеньором Шварцхельмом? — Когда он появится, тогда и решим. А пока что имперскими властями здесь станем мы. С этими словами Хельборг вытащил Клингерах, и тот засверкал на солнце. Руны на лезвии вспыхнули, словно наполнившись пламенем. В солландском рунном клыке снова возникла нужда. Для меча, рассекавшего броню военачальников Хаоса и вампирских князей, подобная работа казалась практически оскорбительной, но Аверхейм следовало усмирить. Если допустить восстание здесь, то очень скоро оно расползется по всей Империи как чума. Какими бы способами Шварцхельм ни пытался сдержать эту напасть, они себя не оправдали. Хельборг не собирался повторять его ошибок. — Рейксгвардия! — крикнул он, поднимая меч. — В бой! Рыцари, подхватив клич командира, пришпорили коней. Грохоча копытами по каменной мостовой, рота понеслась через подворье в город. Разрозненные боевые отряды Гросслиха собирались на восточном берегу реки. Бойцов набралось уже несколько сотен, и с каждой минутой прибывали все новые. А за их спинами возвышалась темная громада Авербурга. Лейтдорф нашелся. Обо всем прочем можно было забыть. Как только этот отступник окажется в их руках — неважно, живой или мертвый, — все закончится. Ферштолен проталкивался через толпу, высматривая Гросслиха, и наконец нашел его — уже лучащегося предвкушением скорой победы. — Вы присоединитесь к нам? — спросил Гросслих, пока сквайр помогал ему приладить последние детали брони и оседлать лошадь. — Возможно. Меня все это беспокоит. Гросслих устало взглянул на Питера. — Советник, ваши замечания поистине бесценны, но вам не кажется, что поводов для беспокойства уже не осталось? Лейтдорфу крышка. Ему даже собственные солдаты не подчиняются. — Вы знаете, чего я боюсь. Великий враг всегда кажется слабее, чем он есть на самом деле. — Мы поймали их слишком быстро, — возразил Гросслих, прилаживая открытый шлем, и уверенно улыбнулся. — У них не было времени сопротивляться. Это ваша заслуга, Питер. Вы можете гордиться собой. Ферштолена эти слова ничуть не убедили. После того разговора с культистом его не покидало ощущение, что он что-то упустил. Откуда еретик узнал его имя? Какие темные замыслы лелеяли их противники? — А Натасья с мужем? При упоминании этого имени Гросслих, не удержавшись, скривился от отвращения. — Эта ведьма? Они никогда не расстаются. Прихлопнем одного Лейтдорфа — значит, прихлопнем обоих. — Хотелось бы надеяться. Она сама по себе достаточно могущественна. Я видел ее слуг. Они очень опасны. — Значит, я лично отыщу ее и убью. Нужно выдвигаться. Эйлер уже поехал вперед с отрядом, чтобы не дать им сбежать. — Хорошо. Я присоединюсь, к вам, когда смогу. Будьте осторожны, Хайнц-Марк. Враг действует тонко. Да пребудет с вами Верена. — И Зигмар — с вами, советник. Договорив, Гросслих пришпорил скакуна, и тот сорвался с места. Следом за командиром отправилась и остальная кавалерия. Обнажив клинки, высоко подняв знамена, конная колонна с шумом понеслась в трущобы. Несмотря на то что армия Гросслиха носила разные цвета, в целом она смотрелась весьма впечатляюще. Следом за кавалерией потянулись и пехотные роты — они бежали по улицам, и подошвы сапог стучали о камни. На лицах солдат отражалось нетерпение — им всем хотелось поучаствовать в финальной битве. Ферштолен проводил их взглядом, гадая, стоит ли двинуться следом. С тех пор как он отправил письмо Шварцхельму, прошло много дней. Добралось ли оно до адресата? И если да, откликнется ли тот на призыв о помощи? Насколько Питер знал, зеленокожие по-прежнему контролировали восточную часть провинции. Предугадать исход сражения не мог никто, а дороги все еще оставались опасны. — Сами они не справятся, — проговорил Ферштолен вслух, не удержавшись. — Они здесь не знают, что такое настоящий ужас. Им нужен Защитник императора. Питер тяжко вздохнул. Оттого, что он будет разговаривать сам с собой, как сумасшедший, Шварцхельм быстрее не приедет. По-прежнему терзаемый сомнениями, Ферштолен взял у одного из конюхов Гросслиха лошадь, быстро оседлал ее и достал из кобуры пистолет. Время мелких столкновений на улицах прошло. Войско наконец-то объединилось, и теперь начиналось открытое сражение за Аверхейм. Капитан Эйлер выскочил на Формейстерплац, пеший, как и все его бойцы. В руках он сжимал палаш, а его товарищи вооружились кто чем: алебардами, булавами, копьями, даже кухонными ножами и вертелами. Гросслих изо всех сил старался обеспечить людей всем необходимым, но войско по-прежнему оставалось разношерстным, и на каждого солдата, облаченного в полный имперский доспех, приходилось по несколько наемников, одетых во что попало и вооруженных тем, что удалось отыскать. Но это не имело особого значения — всякий, кто умел пользоваться оружием и исполнять приказы, уже приносил пользу. Эйлера поставили командовать всем отрядом авангарда, куда входили несколько сотен человек, горящих желанием хоть одним глазком взглянуть на ненавистного Лейтдорфа. Они не имели к Руфусу никаких личных претензий, но обещание сотни золотых крон вскружило головы многим. Как только Эйлер оказался на просторной площади, зевать по сторонам стало некогда. Формейстерплац по размерам ничуть не уступала знаменитой Пленцерплац в Старом городе, да и строилась для тех же целей — чтобы разместить огромные торговые караваны, прибывавшие в город на многолюдные сезонные ярмарки. В более спокойные дни площади заполнялись крытыми фургонами, привозившими в Аверхейм деликатесы со всех уголков великого графства. Аверландцы любили вкусно поесть и хорошо выпить, и гуляния, подкрепляемые элем, порой затягивались до поздней ночи. Теперь этому пришел конец. Формейстерплац превратилась в заваленные мусором руины. С двух сторон просторного подворья полыхали костры, сложенные из хлама и заливающие зловещим алым сиянием брусчатку. Полуденное солнце начало клониться к закату, и его янтарные лучи смешивались со светом пламени, и вся площадь напоминала очаг огромной кухни. Со всех четырех сторон площади возвышались крупные здания, в основном — торговые склады, практичные и скучные. Все окна в них выбили, двери вышибли. Другие постройки — торговые дома, официальные учреждения — выглядели немногим лучше. Когда на улицах воцарилась анархия, жители столицы без лишних раздумий этим воспользовались. На противоположном краю площади толпились солдаты Лейтдорфа — их набралось куда больше, чем Эйлер ожидал. Войско разбилось на некое подобие подразделений, и некоторые из них оказались весьма неплохо вооружены. По всей видимости, это были собственные войска Лейтдорфов, переброшенные в город из имения, лежащего на востоке. Связанные вассальными обязательствами с графом, они продолжат драться за него, даже когда золота у него вовсе не останется. В отличие от остальных. Наемники представляли собой совсем иную картину — они выглядели еще более неопрятными, чем худшие из бойцов Гросслиха. Некоторые из них обходились вовсе без брони, даже без шлемов. А оружие порой попадалось еще более неожиданное, чем у солдат Эйлера. Лейтдорф поместил их на фланги — туда, где им самое место. И лишь в центре встали немногие кадровые служаки, которые у него еще оставались. — Не робей, ребята! — рявкнул Эйлер на бегу, подгоняя остальных. Его отряд уступал числом войску Лейтдорфа, но капитана это не беспокоило — он верил в своих солдат, к тому же вот-вот должен был явиться Гросслих. И тогда, вот тогда начнется настоящая потеха. — Держать строй! Сотня золотых за голову Лейтдорфа! Бойцы с воодушевлением закричали в ответ. Такие обещания всегда вдохновляли. Отряд высыпал на открытое место, перепрыгивая через расколотые плиты, пробегая прямо по кучам мусора. Но и лейтдорфские солдаты не собирались просто так отсиживаться в тенях. Разразившись столь же хищными воплями, они бросились навстречу противнику. Никто не остался дожидаться в резерве. Никто не забивал себе голову тактикой или маневрами. Так же, как и в предыдущие дни, начиналась самая обычная уличная резня, кровопролитная и безжалостная. Просвет между войсками стремительно сокращался, и Эйлер видел лица приближающихся врагов, искаженные безумной яростью. На этот раз они не собирались сдерживаться. Капитан взмахнул мечом, накапливая инерцию для удара. — Зигмар защищает, — прошептал он, свободной рукой осеняя себя знаком кометы. Бойцы схлестнулись, и шеренги рассыпались, превратившись в сплошную кашу ударов, тычков, порезов и проколов. То и дело сквозь шум схватки доносились крики капитанов, старающихся хоть как-то организовать дерущихся. Тщетно. Очень скоро бой превратился в смертельную потасовку. Эйлер, находящийся в самой гуще сражения, мастерски орудовал мечом, вместе со своими людьми он прорубался все глубже. Со стороны такая тактика выглядела ужасно, но на самом деле их отчаянная храбрость являлась продуманным ходом. Эйлер уважал Гросслиха и желал ему победы. Но еще больше он жаждал получить деньги. Сотня золотых позволяет добиться многого. — За Гросслиха! — взревел капитан, пробиваясь вперед. Хельборг услышал шум схватки еще до того, как увидел ее. Она кипела на дальних улицах, но царящий там гвалт долетал до ушей маршала даже сквозь грохот лошадиных копыт. Эту смесь звуков — бешеный рев, крики боли, лязг стали о сталь — ни с чем нельзя было спутать. Судя по ней, впереди ждала не отдельная стычка. Там разворачивалось самое настоящее сражение. Приподнявшись в седле, Хельборг умело направил коня по пересохшей мостовой. Лишившиеся окон здания, сожженные склады — все слилось в одно цветное пятно. Судя по всему, улица выходила на широкое открытое пространство. Звуки доносились именно оттуда. — Держитесь рядом! — крикнул маршал Шрамму, ехавшему слева. — Судя по шуму, их там целая толпа. Шрамм насмешливо оскалился. — Плохой день они выбрали, чтобы подраться. — Более чем плохой. Разделим роту — я возьму на себя лейтдорфского щенка, а ты постарайся отыскать его соперника. Если мы сможем вытащить их из свары, она быстро утихнет. — Будет исполнено, господин. Миновав последнюю улицу, всадники выскочили на Формейстерплац. Площадь оказалась большой, а в ее дальней части схлестнулись два войска, каждое — в несколько сотен человек. Сражение больше напоминало побоище — без всякого построения и без всякой тактики. Даже по цветам невозможно было понять, кто на чьей стороне, так что различать солдат придется с трудом. С двух сторон от поля боя пылали огромные костры, и над мостовой плыли клубы дыма. Хельборг, не сбавляя скорости, попытался разобраться, что происходит. В самой гуще сражения он заметил сплоченный отряд солдат, удерживающий четкое построение в четыре ряда. Они носили родовые цвета Лейтдорфов — синий и бордовый, контрастировавшие со стандартной желто-черной формой аверландцев. Когда-то гербовые цвета дома Мариуса служили предметом гордости и зависти, но после того, как старый курфюрст сошел с ума, они превратились в посмешище. Но, как бы там ни было, их удавалось разобрать в толпе, а большего Хельборгу и не требовалось. — Я возьму на себя вон то подразделение! — крикнул он Шрамму, по-прежнему держащемуся рядом. — Вторая сторона — твоя! Комтур кивнул и повернул влево, и его половина роты последовала за ним. Они подъехали совсем близко, но сцепившиеся друг с другом аверландцы не замечали, как их окружает Рейксгвардия. Лишь несколько человек, почуяв опасность, попытались сбежать. Хельборг холодно улыбнулся. Удирать было бессмысленно. Если бы его и впрямь заботила такая мелюзга, он бы с легкостью их переловил. Но он направился в самую гущу боя, на полном скаку влетев между дерущихся. Его конь, натасканный в битвах, пронесся сквозь ряды сражающихся, почти не сбавляя шага. Несколько замешкавшихся бойцов угодили под копыта, еще нескольких маршал сразил мечом. Их крики утонули в общем шуме. Въехав поглубже в толпу, Хельборг принялся прорубать путь к солдатам Лейтдорфа, держащимся в центре. Всякий, кто попадался ему под руку, оказывался отброшен или выпотрошен ударами Клингераха. Хотя и грешно марать благородный клинок о подобную мразь — но даже такую плоть он рассекал с обычной легкостью. Отряд маршала держался рядом, выстроившись плотным клином. Подобными атаками Рейксгвардия сокрушала порой даже целые войска тяжеловооруженных воинов Хаоса. После таких противников жалкие наемники выглядели просто смешно. Один из лейтдорфских командиров, здоровяк в родовой сине-бордовой форме, попытался организовать некое подобие контратаки, и посреди толпы начали выстраиваться в шеренгу копейщики, явно намереваясь задержать продвижение кавалерии. Они так и не поняли, с кем связались. Хельборг направил коня прямо на командира. Подобную наглость нужно наказывать. Двое солдат попытались выставить ему навстречу копья, но маршал с легкостью уклонился и настиг широкоплечего капитана. Один удар Клингераха — и обезглавленный воин рухнул на землю. Это зрелище слегка охладило пыл остальных. Побросав копья, они кинулись врассыпную. Защитники Лейтдорфа дрогнули, и Хельборг позволил себе удовлетворенно хмыкнуть. Он разглядел искомую добычу. Шварцхельм торопился в Аверхейм, и копыта его коня стучали о мостовую. Его телохранители, державшиеся позади, старались не отставать, но все равно не могли за ним угнаться. Впрочем, генерала это не волновало — отряд сопровождения в любом случае требовался по большей части для проформы. Он не нуждался в защитниках. А с тех пор как он снова оказался в городе, у него и вовсе пропало желание дожидаться остальных. Как только Шварцхельм проехал восточные ворота и оказался в Старом городе, он снова ощутил, как на плечи словно легла каменная плита. Он ненавидел это место, ненавидел городских законников и их одержимость формальностями, ненавидел бессонные ночи, жаркие и душные, но более всего он ненавидел самовлюбленных кандидатов на должность курфюрста и их жажду власти. Им обоим стоило бы поучиться у Ласса — человека, который достиг всего, но не требовал ничего. Таких, как он, в Империи почти не осталось. Молодое поколение измельчало. Шварцхельм безжалостно гнал лошадь по опустевшим улицам. Повсюду царила разруха. Часть горожан завербовали в одну из двух противоборствующих армий, остальные укрылись по домам или вовсе сбежали из города. Теперь наполовину обезлюдевший Аверхейм выглядел жутко. Генерал пронесся мимо Авербурга, не став заезжать туда. Определить, где идут бои, удавалось без труда — над западным краем города, вдоль реки и в бедных кварталах поднимались темные столбы дыма. Именно там в Шварцхельме нуждались больше всего. Он на полном скаку вытащил из ножен Рехтшталь — день уже клонился к вечеру, и закатное солнце отражалось в лезвии, как пламя. Шварцхельм взглянул на отполированную поверхность клинка — тот уже испил немало крови с тех пор, как генерал прибыл в Аверланд. И еще напьется. Зеленокожие познали на собственной шкуре всю остроту этого меча. Теперь его гнев обрушится на великого врага, на погибель человечества. Шварцхельм пришпорил коня, не обращая внимания на его тяжелое дыхание. Тело генерала истощили многодневные бои, душу — бессонные ночи и жуткие видения перед рассветом, но он по-прежнему оставался владельцем Меча Правосудия. А уж сейчас, когда его настроение настолько испортилось, мало кто мог ему противостоять. Возможно, на всю Империю нашелся бы только один такой человек. Генерал понимал, что решение уехать почти наверняка стало ошибкой. Он знал, что подвергает город опасности. Но теперь пришла пора забыть об этом. Он вернулся и наконец-то сможет направить гнев в нужное русло. Больше не будет никаких дебатов, никаких утомительных обсуждении законов. Время чиновников прошло. Теперь вопросы будут решать воины — прямо как во времена Зигмара. Хельборг улыбнулся и остановил коня, а следом замерли и остальные рыцари. Они находились в самой гуще схватки, но никто не смел приблизиться к ним. Перед маршалом стоял Руфус Лейтдорф, окруженный телохранителями, носившими самые лучшие доспехи, которые он только смог себе позволить. Сам наследник выглядел перепуганным, но бежать было некуда, и он отчаянно подтолкнул своих защитников вперед, чтобы те заслонили его собой. Абсолютно бессмысленный жест — у пехотинцев в их нынешнем положении не оставалось шансов в бою с рыцарем в полной броне. К тому же Хельборг был не просто рыцарем. Он на мгновение представил, как направит коня прямо на них, сомнет их ряды и раздавит их господина. Эта мысль казалась весьма заманчивой. Нет. Все-таки Лейтдорф заслуживал большего. При всей его юношеской наглости он все же отпрыск благородного рода. Хельборг не мог просто так позабыть об этом. Как только в Империи перестанут уважать звания, как только рассыплется строгая иерархия, рухнет и все остальное. Если в этом мире и существовало что-то, чего он никогда не смог бы вынести, то это чернь с ее жалкими амбициями. Любой граф, даже душевнобольной, лучше простолюдина в здравом уме. Спешившись одним мастерским движением, Хельборг изящно приземлился и придержал поводья, заставляя коня замереть. Рейксгвардейцы также спешились, и бойцы Лейтдорфа даже не попытались напасть на них. Большинство солдат стояли, раскрыв рты и глядя на рыцарей так, словно это сам Зигмар пожаловал в гости. Некоторые и вовсе сбежали, предпочитая сражаться с мужичьем Гросслиха. Руфус Лейтдорф выглядел куда менее пораженным появлением Хельборга. К его чести, он не стал отступать — напротив, шагнул к маршалу, сжимая в руке меч. Затем стащил шлем, обнажая залитое потом лицо, искаженное гримасой ярости. Кто-нибудь другой мог бы впечатлиться — но Курту Хельборгу это выражение больше напоминало детскую обиду. — Это еще что? — рявкнул Лейтдорф, ткнув пальцем в сторону маршала. — Что здесь делает Рейксгвардия? Хельборг снял шлем, незаметным жестом велев своим солдатам окружить Руфуса и его телохранителей. По крайней мере, на данный момент графа отрезали от остальной схватки. — Возможно, вы меня не узнали, — проговорил Хельборг, сверля Лейтдорфа ледяным взглядом, но тот, вопреки ожиданиям, ничуть не смутился. — Я прекрасно вас узнал, верховный маршал. И я еще раз вас спрашиваю: по какому праву вы вмешиваетесь в наши дела? Хельборг ответил не сразу — он оглянулся, проверяя, чем заняты остальные. За стальными спинами Рейксгвардии по-прежнему шел бой между противоборствующими армиями. — Пока я находился в Нульне, туда дошли слухи, что выборы курфюрста повлекли беспорядки. Теперь я и сам это вижу. Вам стоит поблагодарить меня, герр Лейтдорф, — похоже, ситуация складывалась не в вашу пользу. Судя по лицу Руфуса, он с большим трудом сдерживал гнев. — Так вот, значит, как ведут себя справедливые и непредвзятые имперские власти, — огрызнулся он. — Разве недостаточно того, что этот безумец Шварцхельм принял сторону моего противника, наплевав на всякие законы? Теперь я должен сражаться с вами обоими? Вам не хватает войн на севере, маршал? Хельборг замер. Подобные вещи отнюдь не в характере Шварцхельма — он всегда отличался безупречной непредвзятостью. Раздражающе безупречной. — Сеньор Шварцхельм никогда не принимает ничью сторону. Он — доверенное лицо императора. Лейтдорф смерил маршала презрительным взглядом. — Вот как? Тогда объясните мне, почему его советник предложил Гросслиху личные услуги. Почему он распространяет лживые слухи о том, что я предал Империю, почему он отправился к Ференцу Альптрауму и подговорил его начать кровопролитие. Уверяю вас, командующий, — я ничего этого не желал. Зачем мне провоцировать Гросслиха на войну, когда на его сторону встали такие люди? Это было бы безумием. Это и есть безумие. Хельборг повернулся к рыцарю, стоявшему слева, — высокому нордландцу с копной светлых волос. — Шрамм еще не показался? Или Гросслих? — Нет, мой господин. Пока нет. Маршал снова повернулся к Лейтдорфу и помрачнел. Начинало казаться, что его втянули во что-то под ложным предлогом, и это ощущение Хельборгу не понравилось. Что бы Шварцхельм тут ни натворил, ему, пожалуй, стоит озаботиться стоящим оправданием. Потому что здесь царил полный кавардак. — Герр Лейтдорф, я беру вас под свою охрану, — проговорил маршал, жестом приказывая рейксгвардейцам занять место графских телохранителей. — Я не знаю, кто здесь прав, а кто виноват, но я не собираюсь сидеть сложа руки, пока вы будете резать друг друга из-за слухов. Сражение окончено. Руфус засмеялся — горько и отчаянно. — Это вы так говорите. Но, пожалуй, у вас сейчас прибавится хлопот. Сюда едет мой соперник, и я не думаю, что он обрадуется, увидев, что ваши рыцари сотворили с его армией. Вы Сразитесь и с ним или все это лишь спектакль? Хельборг развернулся. С восточной стороны Формейстерплац послышалось пение труб. Маршал разглядел над головами стоящих рядом людей новый отряд кавалерии, выскочивший на площадь. Впереди всех ехал высокий мужчина в полном боевом облачении, а подле держался эскадрон конных латников. В первом ряду ехал, еще один человек, в кожаном плаще и широкополой шляпе, — маршал слишком хорошо знал его, чтобы с кем-нибудь спутать. Подчиненный Шварцхельма, советник. Выходит, Лейтдорф сказал правду? — Да чтоб вас всех… — пробормотал маршал и снова повернулся к соратнику-нордландцу: — Это сражение превращается в фарс. Найдите графу лошадь. Он отправится с нами. — Мы отступаем? — Ты спятил? — изумленно уставился в ответ Хельборг. — Шрамму нужны подкрепления. Мы уже обезглавили одну армию, теперь нужно обезглавить и вторую. С этими словами он забрался обратно в седло, а следом и его рыцари. Солдаты Лейтдорфа беспомощно наблюдали, как их командира увозят прямо посреди боя. Они не понимали, стоит ли им вообще продолжать сражение. Увы, долго раздумывать им не дали — бойцы Гросслиха, воспользовавшись паузой, ринулись в атаку. Бои превратился в резню. — За мной! — рыкнул Хельборг, указывая Мечом Возмездия на Гросслиха, возглавлявшего кавалерийский отряд. — Если понадобится, убивайте тех, кто с ним рядом, но самого командира берем живым! Рейксгвардейцы слаженно развернули лошадей и, подчиняясь короткому приказу, понеслись вперед, отшвыривая прочь всякого, кому не хватило ума убраться с дороги. Рассекая толпу людей, убивающих друг друга в бессмысленной стычке, Хельборг лихорадочно размышлял, что делать дальше. Вся эта ситуация становилась комедией. Черной комедией. — Тьма тебя раздери, Шварцхельм, — пробормотал маршал под нос, глядя на наступавшие войска Гросслиха. — Чем ты тут занимался? Ферштолен нагнал Гросслиха, как раз когда кавалерийский авангард приближался к Формейстерплац. Заметив поравнявшегося с ним советника, Хайнц-Марк широко улыбнулся. — Быстро же вы явились! — крикнул он. Ферштолен не ответил. Тяжелый пистолет приятно оттягивал руку, но на сердце у Питера по-прежнему было неспокойно. Войска Гросслиха смотрелись внушительно, но они не смогли бы потягаться с приспешниками Хаоса. Ферштолен подспудно ждал, что из-за каждого нового поворота, из каждого следующего угла на них вот-вот набросятся жуткие рабы Натасьи. И искренне желал, чтобы его опасения оказались беспочвенны. — А вот и они! — воскликнул Гросслих, когда отряд обогнул последний дом и выскочил на площадь. За спиной у них взревели трубы. Кавалерия хлынула на Формейстерплац — три сотни отчаянно жаждавших получить награду в сотню крон всадников с самым лучшим оружием, на какое только хватило денег Альптраума. Заметив осажденную армию Лейтдорфа, кавалеристы разразились насмешливыми и презрительными криками. — Эйлер неплохо потрудился! — крикнул Ферштолен, оглядывая кипящую впереди битву. Бойцы Гросслиха теснили солдат Лейтдорфа со всех сторон. Бой уже был в самом разгаре, и до того, как всадники присоединятся к нему, оставались считаные мгновения. — Да уж, неплохо! Мы покончим с ними сегодня! Гросслих, похоже, окончательно вошел в раж. Он понесся вперед, размахивая тяжелым мечом, а его глаза сверкали той странной радостью, которую некоторые люди испытывали от убийства. В отличие от Лейтдорфа, этот человек являлся воином до мозга костей. — А это что за всадники? — спросил Ферштолен. Те стремительно неслись навстречу прибывшей армии — конные рыцари, выделяющиеся на фоне массы пехотинцев. — Матерь Зигмарова, это Рейксгвардия! Он с тревогой оглянулся на Гросслиха. Как так вышло, что Рейксгвардия встала на сторону Лейтдорфа? Тем временем расстояние между всадниками стремительно сокращалось — разрыв уже составлял меньше сотни ярдов. — Гросслих, это войска императора! Отходите! Хайнц-Марк раздраженно оглянулся. В его глазах плескалось пламя битвы. Ферштолен, к своему ужасу, неожиданно сообразил, что кандидат не собирается останавливаться. — Мне плевать, кто они! — рыкнул Гросслих. — Если они защищают Лейтдорфа, я убью и их тоже! Это моя провинция и моя война! — Он изо всех сил пришпорил коня и понесся навстречу приближающимся рыцарям. Ферштолен, не имея возможности остановить его, поскакал следом, убрав палец со спускового крючка пистолета. Питер неожиданно вспомнил совет, который сам дал Тохфелю, и начал понимать, что происходит. Но он совершенно не ожидал подобного поворота. Если Гросслих схлестнется с Рейксгвардией, исход может быть только один. Ферштолен хлестнул коня, стараясь не отставать. Сжав зубы и не имея ни малейшего понятия, что делать дальше, он устремился в самую гущу боя. Шварцхельм почувствовал, как усталость наконец начинает брать свое. Возможно, он требовал от себя слишком многого. Солнце уже клонилось к закату, но воздух все еще оставался жарким, а дорога выдалась долгой. Генерал уже добрался до центра города, и до цели его пути оставалось меньше мили. Совсем скоро он узнает, что произошло в его отсутствие, — и что-то подсказывало Шварцхельму, что новости ему не понравятся. Его телохранители по-прежнему скакали следом, но уже постепенно начинали отставать. Если бы обстоятельства позволяли, Шварцхельм остановился бы, давая им передохнуть, но сейчас он не мог себе этого позволить. Аверхейм горел, и времени на то, чтобы поддаваться слабостям тела, уже не оставалось. Значит, пусть нагоняют, когда смогут. Шварцхельм быстро проехал по мостам, углубляясь в бедные кварталы. Улицы здесь были уже, и кругом виднелись следы боев: некоторые здания наполовину обрушились, куски осыпавшихся стен преграждали путь. Повсюду виднелся мусор, местами кучи, подожженные бунтовщиками, еще тлели, распространяя смрад. Генерал прекрасно знал, куда держать путь. На западе поднимались два огромных столба дыма. По узким улочкам разносилось эхо боя. Кого бы там ни набрал Лейтдорф, его бойцы толклись там же, где горели костры. Чем быстрее генерал приедет туда, чтобы изгнать еретиков, тем лучше. Генерал подъезжал ближе, и шум битвы становился громче. В воздухе разливался едкий дым костров. Навстречу Шварцхельму попадались люди — кто-то спешил в бой, кто-то, напротив, бежал прочь. Генерал не обращал на них внимания — они, судя по всему, и сами плохо представляли, что происходит. Такое понятие, как верность, всегда размывалось, когда жители Империи грызлись друг с другом. В подобных войнах мало чести, лишь небольшое удовольствие для нескольких дворян, кому в итоге доставалась вся выгода. Это огорчало генерала. Битва грохотала уже совсем рядом. Быстро миновав последние несколько улиц, Шварцхельм выскочил на широкую площадь и огляделся. Два войска, по несколько сотен каждое, сражались у ее дальнего края. Генерал разглядел солдат в цветах Лейтдорфа и Гросслиха, однако самих претендентов среди них не обнаружилось. Схватка выглядела отчаянной и беспорядочной. Основная часть пехоты схлестнулась друг с другом в кровавом противостоянии, и невозможно было сказать, на чьей стороне преимущество. Не увидев и не почувствовав никаких признаков Хаоса, Шварцхельм испытал облегчение. На площади бились лишь простые смертные — точно так же, как и в стычках, которые то и дело происходили на улицах с тех пор, как генерал приехал в город. Он двинулся вперед. По мере приближения ему удавалось различить все больше лиц, отделить одно подразделение от другого. Он старался отыскать Ферштолена — шпион, скорее всего, находился в самой гуще боя, наверняка рядом с Гросслихом. Шварцхельм привстал в седле, вытягивая шею и оглядываясь по сторонам. Кругом царила суматоха, все смещалось, несколько человек бросились навстречу генералу, намереваясь остановить его до того, как он присоединится к сражению. Рехтшталь рассек их прямо-таки возмутительно легко. Шварцхельм подхлестнул коня, устремляясь прямо в толпу. Первым он увидел Лейтдорфа — его вычурный доспех сложно было не заметить. Наследник по-прежнему носил сине-бордовый плащ, точно так же, как и его отец. К тому же он оказался не один — его окружал целый отряд рыцарей. Они с ужасающим мастерством продвигались вперед, прорубая себе путь сквозь войска Гросслиха с ледяной точностью, присущей разве что… Рейксгвардии. Сердце Шварцхельма пропустило удар, и он натянул поводья, останавливая коня. Животное встало на дыбы, протестующе заржав. Несмотря на бушующую кругом схватку, на людей, сражающихся и умирающих совсем рядом, Шварцхельм замер, как надгробный памятник. Его охватило жуткое чувство — словно кошмары, терзавшие его в прошлые ночи, неожиданно стали реальностью. Хельборг прибыл сюда. Он сражается на стороне предателя. Перед мысленным взором генерала снова всплыли безглазые трупы в сарае. «В Альтдорфе достаточно желающих поносить Рехтшталь вместо тебя». Этого не могло быть. Генерал отказывался верить собственным глазам. Он пустил коня шагом, все еще охваченный сомнениями. Битва вокруг слилась в одно цветное пятно. Шварцхельм видел только его — своего величайшего соперника, командира Рейксгвардии, с обычным пылом сражающего бойцов Гросслиха. Рядом с маршалом ехал Руфус Лейтдорф, виновник гибели Аверхейма, и по-идиотски улыбался, окруженный телохранителями, которых едва ли заслуживал. В душе Шварцхельма вскипел гнев. Он поднял коня в кентер. На резню вокруг стало тошно смотреть. Генерал вспомнил Тургиц. Постоянное неуважение, смешки, подковерные игры во дворце… Хельборг завидовал ему, безумно завидовал. Но чтобы до такой степени?.. Шварцхельм подхлестнул коня. Рехтшталь в его руке сверкал алым, отражая пламя костров. Генерал оказался один, зажатый между двумя армиями. В душе его полыхала слепая ярость. «Хельборг должен быть совершеннейшим святым, чтобы хоть чуть-чуть не желать тебе провала. А он, судя по тому, что я о нем слышал, не святой». И все же Шварцхельм медлил. Рехтшталь желал крови, но генерал не поддавался его требованию. Они с Хельборгом братья, два столпа, на которых зиждилась имперская армия. Они не могли биться друг с другом. «Из Авербурга в Альтдорф уже некоторое время отправляются сообщения». И все-таки генерал медлил. Не торопился поднимать клинок. Потом появился Гросслих — он выскочил из-за спин своих солдат и устремился прямиком к Хельборгу. Шварцхельм хотел окликнуть его, но, заметив выражение лица Хайнца-Марка, понял, что это бессмысленно. Тот несся прямо навстречу собственной гибели. Никто не мог совладать с Хельборгом в поединке один на один. Никто. Противники направились друг к другу. Ни один не собирался отступать. Шварцхельм, очнувшись, бросился вперед. Гросслиху нельзя было умирать. Верховный маршал Хельборг или нет, но он не посмеет изменить результаты выборов курфюрста. Шварцхельм поднял Рехтшталь, и лезвие с приятно низким гулом рассекло воздух. Подгоняя генерала, дух меча всколыхнулся. Он чуял кровь. Много крови. Но тут словно из ниоткуда выскочил еще один всадник, обогнавший остальных рыцарей Гросслиха. Этого человека Шварцхельм слишком хорошо знал. Широкополая шляпа, длинное кожаное пальто… Ферштолен несся следом за Гросслихом, держа в руке нож. Шварцхельм мигом понял, что задумал советник: он намеревался вклиниться между Гросслихом и Хельборгом, чтобы не дать им сойтись в бою. — Питер! — крикнул Шварцхельм, понимая, что уже не успеет вмешаться. Ферштолен превосходно владел клинком, но с Хельборгом тягаться не смог бы. Шпион сумел-таки обогнать Гросслиха и заставить его свернуть, уходя от боя. Но при этом подставил незащищенный бок, и Хельборг тут же этим воспользовался. Шварцхельм увидел, как сверкнул в свете пламени Клингерах, легендарный Затаивший Обиду. Сверкнул — и обрушился вниз. Ферштолен свалился с коня, тяжело ударившись о землю. И от ярости у Шварцхельма почернело перед глазами. — Хельборг! — взревел он. Зычный голос Шварцхельма разнесся по всей площади, перекрыв грохот сражения, треск пламени, крики умирающих. Даже те, кто находился в самой гуще боя, замерли, потрясенные оглушительным криком, и оглянулись посмотреть, что происходит. Сам Курт Хельборг остановился, сжав в руке окровавленной меч. Он поднял голову, встречаясь взглядом со Шварцхельмом. Они увидели друг друга, посреди грызущейся толпы, посреди сумятицы боя — два имперских титана, не видевшихся с тех самых пор, как расстались в Альтдорфе. Они замерли на мгновение. Шум боя превратился в смутное эхо. Даже крики боли словно затихли. Потом Шварцхельм бросился вперед. Ярость, копившаяся неделями, подкрепляемая кошмарами и усталостью, завладела им окончательно. Никто, даже все войска императора разом, не сумели бы теперь остановить его. Он поднял Меч Правосудия, в свете костров казавшийся кроваво-красным, и устремился в атаку. Глава шестнадцатая Хельборга захлестнул азарт погони. С Лейтдорфом они разобрались, и теперь маршалу оставалось сделать то, что Шварцхельму оказалось не под силу. Хельборг понесся навстречу Гросслиху. Аверландец так же быстро скакал к нему, держа наготове меч. Храбрый поступок — немногие отваживались выходить против маршала, зная, кто он такой. Хельборгу это понравилось. Жаль убивать такого воина, но и пренебрегать долгом не стоило. Вражда этих двух дворян разоряла Аверхейм, и, если понадобится, маршал без колебаний вынесет окончательный приговор. Он поднял Клингерах, готовый нанести удар. Позади грохотали копыта лошадей Рейксгвардии — рыцари ехали следом за командиром, таща с собой и плененного Лейтдорфа. Куда запропастился Шрамм? Комтура до сих пор нигде не было видно. Гросслих приближался. Этот глупец так и не опустил меч. Губы Хельборга растянула едва заметная улыбка. Еще два шага, и… Но затем появился еще один всадник — выскочив сбоку, он вклинился прямо между ними. Хельборг натянул поводья, моментально отклоняясь в сторону. По характерной шляпе и кожаному пальто он узнал шпиона Шварцхельма. С невероятным мастерством управляясь с лошадью, тот обогнал Гросслиха и, оттолкнув его коня, заставил повернуть прочь, тем самым спасая аверландцу жизнь. Значит, Шварцхельм все-таки вступил в сговор с Гросслихом. Лейтдорф сказал правду. Вот же дурень проклятый… Между тем шпион поскакал навстречу маршалу — потеряв равновесие после столь отчаянного маневра, всадник невольно занял место Гросслиха. Хельборг видел, как он судорожно пытается совладать с поводьями. Что же, один предатель или другой — результат от этого не изменится. Хельборг взмахнул Клингерахом по дуге, собираясь обезглавить шпиона. Тот заметил клинок в последний момент, но успел среагировать, выставив длинный кинжал. Лезвия с лязгом столкнулись. Однако шпион еще не успел толком восстановить равновесие. Могучий удар Хельборга выбил его из седла. Рухнув на камни, он перекатился, закрывая голову руками и отчаянно стараясь не угодить под копыта, грохочущие со всех сторон. Хельборг развернул коня, намереваясь закончить начатое. Глядя на скукожившегося на земле человека, он не испытывал ничего, кроме презрения. Шпион позабыл о своих обязанностях и присоединился к распре вместо того, чтобы предотвратить ее. Подобную слабость нельзя прощать. Маршал поднял клинок. — Хельборг! Крик разнесся по всей площади. Дерущиеся замерли на местах. Даже рейксгвардейцы, привыкшие сражаться с любым, даже самым могучим противником, ненадолго отвлеклись от боя. Хельборг оглянулся на крик. Он знал этот голос так же хорошо, как свой собственный. С обладателем этого голоса он не один год сражался бок о бок. Шварцхельм несся прямо к нему — и выглядел жутко. Борода генерала испачкалась в крови, доспех покрылся вмятинами и грязью после отчаянного сражения. Даже под тенью забрала удавалось разглядеть безумную ярость, плещущуюся в его глазах. Он походил на воина с Пустошей Хаоса, вырвавшегося в мир смертных. Лошадь под ним почти взбесилась от усталости, с морды капала пена. Его клинок, знаменитый Меч Правосудия, со свистом рассекал воздух, и от каждого взмаха в стороны разлетались брызги крови. Реагировать было некогда. Возражать — тоже. Кто-нибудь послабее Хельборга от удара вылетел бы из седла на землю, где его растоптал бы спятивший конь Шварцхельма. А маршалу не оставалось ничего другого, кроме как поднять Клингерах, чтобы отразить могучий удар Рехтшталя. Два священных клинка, выкованных на заре Империи, столкнулись, высекая сноп искр. Гулкий лязг разлетелся по всей площади, заглушая остальные звуки. Скрещенные мечи вспыхнули и засияли, словно наконец-то пробудилась некая сила, столетиями дремавшая внутри них. Хельборг почувствовал, как от мощного удара Шварцхельма его рука начала опускаться, и, сжав зубы, напряг все силы, чтобы поддаться. Он выдержал. Едва-едва. Инерция столкновения заставила лошадей шарахнуться в стороны. Жеребец Шварцхельма пошатнулся и захромал. Издав мучительный вопль, измученное животное осело на землю, тяжело дыша. Шварцхельм спрыгнул с загнанного коня и зашагал к Хельборгу, намереваясь нанести очередной удар. В его глазах пылало такое пламя, какого Курт никогда не видел раньше, даже во время многочисленных тренировочных поединков, которые они устраивали в юности. Сейчас все оборачивалось иначе. Шварцхельм собирался убить его. — Ты что творишь, приятель? — воскликнул Хельборг, с трудом сдерживая коня — несмотря на все тренировки, животное старалось отойти подальше от бронированного чудовища, направляющегося прямо к нему. Шварцхельма окутывала аура ужасающей ненависти. — Спешивайся и выходи биться, — прорычал генерал. Его голос охрип и загрубел. Хельборг заметил, как дергаются мышцы на лице Шварцхельма, пока тот говорил. Он выглядел совершенно измученным, но все равно продолжал требовать поединка. Маршал огляделся по сторонам. Рейксгвардия оказалась целиком занята, противник серьезно превосходил ее числом. Сначала в атаку пошли всадники Гросслиха, а следом за ними явилась и пехота, и с каждой минутой прибывали все новые отряды. Хельборг успел заметить, как вдалеке промелькнули Шрамм и его рота, прежде чем снова скрыться в гуще боя. Лейтдорфу пока ничего не угрожало, но люди Гросслиха пытались пробиться к нему. Сражение кипело со всех сторон. Они со Шварцхельмом находились в самом сердце бури. Двое главнокомандующих войсками императора встали друг напротив друга, готовые сразиться. Хельборг не видел, куда направился Гросслих, но это и не имело значения. Сейчас все решал другой поединок. — Чем ты здесь занимался, Шварцхельм? — спросил Хельборг, стараясь говорить спокойнее. — Как всегда — исполнял свой долг. — Ты позабыл свой долг. Город в огне. — Я не собираюсь препираться с предателями. Спешивайся и сразись со мной. «Предатель». Это слово ощущалось хуже пощечины. Со Шварцхельмом приключилось нечто ужасное. Он выглядел так, словно его долгое время пытали. — Не бросайся подобными словами в моем присутствии. — Хельборг ощутил, как его самого охватывает гнев. Воздух словно пропитался жаждой кровопролития. Шварцхельма следовало остановить, каким-то образом одолеть. Но как это сделать, не убивая его? А потом генерал улыбнулся. Из всего, что довелось повидать Хельборгу с тех пор, как он приехал в Аверхейм, именно это лучше всего отражало жуткую перемену, произошедшую в голове одного из величайших воинов. Шварцхельм никогда не улыбался. Но сейчас его широкое лицо, внушающее трепет врагам императора по всем необъятным землям Старого Света, искривила насмешливая саркастическая ухмылка, похожая на кровожадный оскал. А в глазах плескалось зловещее пламя. Генерал снова поднял меч, холодно сверкнувший в его руке. Солнечный свет постепенно угасал, сменяясь ярким пламенем огромных костров. В их алом сиянии Шварцхельм походил на демона. — Спешивайся и сразись со мной, — повторил он, явно жаждущий поединка. — Я знаю тебя, Курт. Если ты откажешься, все поймут, что ты предатель. Сразись со мной! Хельборг еще раз огляделся по сторонам. Его бойцов полностью занимало сдерживание войска Гросслиха. Никто из них не смог бы потягаться со Шварцхельмом. Рейксгвардейцы или нет, они погибли бы в считаные секунды, стоило им сделать хотя бы шаг ему навстречу. Только один из ныне живущих имел силы сразиться с генералом. Как будто судьба привела его в Аверхейм только ради этого боя. И Хельборг неохотно и с тяжелым сердцем приготовился к дуэли, которую мог выдержать только он. Шварцхельм слишком близко подошел к краю пропасти, его требовалось остановить. — Значит, так тому и быть, — проговорил маршал, медленно спешиваясь. — Если ты так хочешь. Твой разум отравлен, Людвиг. Предупреждаю — я убью тебя, если понадобится. Шварцхельм рыкнул. Его рот по-прежнему кривился в странной полуулыбке. — Именно этого ты всегда и хотел, Курт. По крайней мере, сейчас ты хотя бы не отрицаешь очевидное. Он бросился в атаку, высоко подняв Меч Правосудия. Хельборг воздел собственный меч, следя за чужим оружием, и приготовился отразить удар. Поединок начался. Ферштолен пришел в себя. Он основательно ударился головой о камни, и чернота перед глазами еще не рассеялась до конца. Окружающий мир казался далеким и размытым. Питер с трудом поднялся на четвереньки. Вокруг все кружилось. Его лошадь давно убежала. Со всех сторон кипел бой, мелькали смутные картины — один солдат повалил другого на землю, ткнув рукой в глаза, второй пытался задушить врага, и они вместе катались по грязи, стараясь прикончить друг друга. Вокруг под ногами валялись обрезки плоти, клоки волос, выбитые зубы… Что же здесь творилось? Даже для такого неблагородного боя казалось слишком душно, словно воздух наполнился болезненным зловонием. Сражение уже давно потеряло всякую цель и превратилось в огульную свару, безумную и кровавую. Ферштолен кое-как поднялся на ноги, и перед глазами его поплыло, но затем постепенно прояснилось. Быстро сгущались вечерние сумерки, на востоке мерцали звезды. Солнце угасало на глазах. Тут Питер увидел ее. Моррслиб. Луна Хаоса самым краешком выглядывала из-за башен Авербурга, темневших вдалеке. Ее блеклый свет с трудом удавалось разглядеть за сверканием мечей. Как давно взошла эта проклятая луна? Ее присутствие отчасти объясняло царящее вокруг безумие. Поднимаясь, темная луна изменяла человеческий разум. Возможно, все это время город боролся с наведенным ею недугом. Может, Питер тоже поддался ему. Или даже они все поддались. Ферштолен помотал головой, пытаясь отогнать лишние мысли, и дрожащими руками вытащил нож. Бой вокруг продолжался. Сколько же времени он провел без сознания? Питер так и не сумел вспомнить. Нужно отыскать Гросслиха. Спотыкаясь, Ферштолен побрел вперед сквозь кипящую схватку. Один из головорезов Лейтдорфа подвернулся на его пути и замахнулся было, но Ферштолен привычным движением уклонился от удара, ощущая дурноту и вялость. Нож отчего-то так и норовил выскользнуть из руки. Питер ударил в ответ, позволяя оружию самому выбрать цель, и лезвие глубоко вонзилось в живот противника. Ферштолен резко дернул нож вправо, и его руку испачкали горячая кровь и потроха. Кишки, блестящие в свете костров, соскальзывали по руке, с влажными шлепками падая на землю. Солдат с перекошенным от мучительной боли лицом рухнул на мостовую. Наблюдая за предсмертными судорогами врага, Ферштолен выдрал нож. На мгновение его сердце наполнилось бешеной радостью. Он огляделся. Нож в руке показался горячим, раскалившимся, как клеймо. Силуэты людей вокруг мерцали и переливались, как пламя свечей от сквознячка. К вони крови и пота примешался загадочный аромат. Питер мигом узнал его. И обрадовался ему. Сладкий аромат, сладкий, как смерть. Как жасмин. Не обращая внимания на кипящую вокруг резню, Ферштолен взглянул на свои руки. Те были перемазаны чужими выпотрошенными кишками. Темные струйки текли по запястьям, пачкали кожаные рукава плаща. Вдруг Питер ощутил непреодолимое желание поднести руки к лицу, прижаться к этим внутренностям, еще горячим… Спохватившись, он отдернул руку. Да что на него нашло? Что с ними со всеми такое? Он глубоко вдохнул. Воздух казался горячим. Не из-за солнца — просто костры запылали еще ярче. Языки пламени плясали в полумраке, извивались, как змеи. По краям алых всполохов мелькала бледно-розовая кайма. Корень счастья. Целые охапки. Лейтдорф с толком подошел к выбору места сражения. Теперь темные чары, составляющие основу его кампании, предстали во всей красе. Ферштолен с отвращением отряхнул рукав, все еще продолжая ощущать манящий зов безумия. Более слабый разум вполне мог поддаться. Куда подевался Гросслих? Его следовало предупредить. Пошатываясь, он снова направился вперед сквозь толпу дерущихся. В нескольких ярдах впереди виднелись группа рыцарей — те как будто защищали кого-то. На мгновение Ферштолену показалось, что за их спинами промелькнул Лейтдорф в своих сине-бордовых одеждах. Он самодовольно улыбался, скрестив руки на пухлой груди. Почему Руфус пользовался их защитой? Охваченный ненавистью, Ферштолен нетвердой походкой поспешил туда. Но тут на его пути попался очередной боец. Определить, на чьей стороне тот сражался, не получилось, но выглядел он так, словно ему все равно, кого атаковать. Широко распахнутые глаза мужчины остекленели, а на шее алел кровавый рубец. Заметив Ферштолена, солдат устремился к нему, отчаянно размахивая мечом. Парировав удар подставленным кинжалом, Питер оттолкнул его назад. Он двигался быстро, стараясь не терять равновесие. Дурнота и рассеянность постепенно начали отступать. Однако в глубине души Ферштолен ощущал тревогу — куда более сильную, чем та, что начала терзать его по приезде в город. Что заставляло людей бросаться друг на друга? Куда запропастился Гросслих? Двумя ударами ножа Ферштолен прикончил незадачливого противника, но за его спиной возникли новые. По какой-то причине они заинтересовались именно Питером. Пригнувшись, Ферштолен сжал зубы. У него не осталось времени на драку — повсюду буквально несло Хаосом. Нужно поскорее добраться до того рыцарского отряда. Солдаты приближались, но шатались и спотыкались, как пьяные. Поудобнее перехватив кинжал, Питер прошептал молитву Верене Заступнице и бросился им навстречу. Два клинка кружили в смертельном танце, сверкая в сумерках, как два языка пламени. Каждый удар тщательно рассчитывался. Когда начался бой, Шварцхельм почувствовал, как натруженные руки перестают гудеть. Его концентрация достигла пика, а движения отличались идеальной точностью. Он позволил мечу стать продолжением его самого — точно так, как всегда учил его Ласс. Простой человек, именно в такие моменты он становился как никогда близок к совершенству. Рехтшталь откликался на его движения, и тяжелое лезвие рассекало воздух с такой легкостью, словно отлито не из стали, а из невесомого итильмара. Меч мерцал и переливался, восхитительный в своей идеальной балансировке. Хельборг, противник генерала, сражался ничуть не хуже. Он являлся непревзойденным мечником, по всеобщему мнению — лучшим в Империи. Его техника всегда оставалась чуточку лучше, чем у Шварцхельма. Когда они оба, будучи юнцами, состязались перед императором, Курт выигрывал каждый поединок — едва-едва, в последний момент. Но тогда и ставки были куда ниже. Сейчас же все изменилось. Широко шагнув вперед, Шварцхельм тяжело взмахнул Рехтшталем, собираясь нанести блокирующий удар, но в последний момент изменил траекторию. Хельборг вовремя заметил это и умело парировал. На миг они оказались рядом. Клинки с лязгом столкнулись. — Почему ты это делаешь, Людвиг? Шварцхельм не ответил. Отступив па шаг назад, он снова приготовился к атаке, резко дернув меч вверх и едва не выбив рунный клык из рук Хельборга. Он с трудом мог взглянуть в глаза старого соперника. Ни о ком из тех, кто обратился к великому врагу, генерал не сожалел так отчаянно. Он всегда знал, что Хельборг втайне завидует его тесной дружбе с императором. Что бы там ни говорили, но должность командира Рейксгвардии не шла ни в какое сравнение с правом нести в бой имперское знамя. Теперь эта зависть стала очевидной. А вместе с ней и предательство Хельборга. Генерал крутанулся, рассекая Мечом Правосудия нагретый кострами воздух. Хельборг отступил. Его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он не торопился наступать, стараясь сдержать атаку Шварцхельма. Неправильный подход. Умелый мечник всегда атакует сам. Шварцхельм продолжал наступать, пробивая оборону Хельборга, и его удары становились все быстрее и точнее. Краем глаза он замечал и остальных сражающихся, слышал шум схватки, продолжавшейся в сгущающихся сумерках. Воздух звенел от разлившейся в нем ненависти — стычка между двумя войсками растянулась на всю площадь. Где-то поблизости наверняка находился и Лейтдорф, сопровождаемый Рейксгвардией, может, и Гросслих тоже. Возможно, они наблюдали за поединком. Или сражались друг с другом. Неважно. Подобная мелочная грызня уже давно перестала интересовать генерала. Его ждал другой бой, куда более великий. Виновник его несчастий наконец-то оказался у него в руках. Шварцхельм вспомнил трупы в сарае, гибель Грюнвальда, ощущение собственного бессилия… Шварцхельм поудобнее перехватил рукоять клинка, перенося основной вес оружия на левую руку, и отшатнулся, оставляя между собой и своим противником небольшой зазор. Хельборг тут же метнулся вперед, взмахнув рунным клыком с невероятной скоростью. Классический ответный прием. Именно такого Шварцхельм и ожидал. Хельборг сражался не в полную силу. Он отчего-то сдерживался. Тем хуже для него. Шварцхельм сделал выпад, затем ударил левой рукой, опуская Рехтшталь ниже. Хельборг не успел заблокировать его, и клинок пробил оборону, скользнув по маршальскому мечу. Шварцхельм почувствовал, как лезвие глубоко врезалось в бедро Хельборга, и, выдернув оружие, отступил подальше назад, легко отражая ответные выпады. Маршал все еще двигался быстро и не терял бдительности, но теперь по его левой ноге струилась кровь. В сумерках она казалась черной — такой, какой и должна быть кровь предателя. — У тебя ведь душа к этому бою не лежит, Курт, — прорычал генерал. — Совесть замучила? Теперь уже Хельборг не стал отвечать и лишь усилил натиск. Рунный клык зловеще засверкал, нанося атакующие удары. Но Шварцхельм видел, что Хельборг беспокоится. Впервые за свою долгую и выдающуюся службу маршал столкнулся с равным по силе противником. Мечи Правосудия и Возмездия столкнулись снова — и на мостовую посыпались искры, как от ударов кузнечного молота по наковальне. В этот момент Шварцхельм осознал, что он выиграет бой. Вина, терзавшая Хельборга, мешала ему сражаться. Предателя ослабляют собственные грехи. Теперь только Шварцхельм продолжал сражаться за императора, и его одного хранило пламя веры. Он принял подходящую для атаки позу, перенеся вес на другую ногу, чувствуя, как тело снова наполняется силой, — и опять бросился в бой. Леофрик фон Шрамм пытался пробиться обратно к Хельборгу, но вражеские рыцари окружали со всех сторон. Комтур попробовал развернуть коня, но его атаковали двое новых противников, и он взмахнул мечом, метя в лицо одному из всадников, заставляя того отшатнуться. Остальные рейксгвардейцы пошли в наступление, вынуждая бойцов Гросслиха отступить на несколько ярдов. Шрамм огляделся по сторонам, стараясь разобрать, что творится на площади. Повсюду толпились люди. Вся кавалерия принадлежала Гросслиху, и вместе с войском Лейтдорфа противников выходило слишком много. Несмотря на выдающееся мастерство Рейксгвардии, она не могла сдерживать сотни врагов без конца. Все пошло совсем не по плану. Комтур поискал глазами Хельборга и Шварцхельма, но те сгинули где-то в неверном свете костров. Прежде чем наступавшие враги оттеснили Шрамма прочь, он успел заметить, как начался смертельный поединок между двумя командирами. Комтур даже в самом страшном сне не ожидал увидеть ничего подобного — он прослужил в Рейксгвардии многие годы и повидал такое, чего предпочел бы никогда не видеть, но смотреть, как Хельборг и Шварцхельм бьются друг с другом, оказалось и вовсе невыносимо. Даже лошадь Шрамма нервно переступила на месте, нутром ощущая неправильность происходящего. Шрамм оглянулся на рыцарей, защищающих Лейтдорфа, — те по-прежнему держали строй, отражая яростные атаки солдат Гросслиха. Сам наследник нес бред, размахивая руками в седле и пытаясь вырваться из оцепления. Тщетно — Руфус являлся типичным изнеженным дворянином, а окружавшие его солдаты — такими же крепкими, как любые другие имперские бойцы. Гросслих вызывал куда большее беспокойство. После первого столкновения соперник Лейтдорфа куда-то подевался, видимо, пытаясь сплотить оставшихся последователей. Несмотря на то что Руфуса взяли под арест рыцари Хельборга, его люди продолжали сражаться с удивительной яростью. Как будто в самом воздухе разливалось нечто, что заставляло их драться отчаяннее. Сдерживать оба войска становилось все сложнее — пускай Рейксгвардия и состояла из лучших солдат Империи, их насчитывалась всего одна рота. Шрамм сомневался, что им хватит сил сдерживать всю толпу, если та сообща обратится против них. Его рыцари постепенно начали поддаваться общему порыву, присоединяясь к общей сваре, кипевшей вокруг, и Шрамм, подняв палаш, рявкнул: — Рейксгвардия! Ко мне! Некоторые рыцари сумели пробиться к нему, другие по-прежнему оставались отрезаны толпой противников. Уже не имело значения, за кого сражались те или иные солдаты — за Лейтдорфа или за Гросслиха. Сейчас они все одинаково желали убить как можно больше рейксгвардейцев. — Господин, их все труднее сдерживать, — раздался голос за плечом Шрамма. Это оказался молодой рыцарь по имени Дитмар фон Эйссен. Неплохой солдат, он уже проявил себя в нескольких сражениях, но сейчас в его глазах плескалось сомнение. — Не забывайте, чему вас учили, — огрызнулся Шрамм. — Вы — Рейксгвардия. Держать строй! Не успел комтур договорить, как к нему тут же устремилась целая банда наемников Лейтдорфа. Они казались совершенно пьяными от крови. Трое ближайших рейксгвардейцев двинулись им наперерез. Двоим удалось сразить врагов, но третий рухнул с коня, сбитый бешеным ударом. Следом за бандой устремились и другие, целая толпа. Их стало слишком много. Бой окончательно превратился в резню. Шрамм пришпорил коня, бросившись навстречу врагам, изо всех сил взмахнув палашом. Лезвие начисто срезало голову ближайшего солдата, и та отлетела в темноту, забрызгивая кровью всех, кто оказался рядом. Второй удар выпотрошил еще одного солдата. Это слегка поубивало пыл лейтдорфцев, но они не отступили. Рядом начали собираться рыцари — они наконец-то сумели восстановить некое подобие строя. Вмешательство Гросслиха заставило их смешаться, но теперь они постепенно возвращались на места. — В атаку! — взревел Шрамм, указывая палашом на того, кто больше всего походил на главаря наемников. Конный строй сорвался вперед, стуча копытами по мостовой. Рейксгвардия двигалась единым отрядом, сокрушая любого пехотинца, оказавшегося на пути. Столкнувшись с непреодолимой стальной волной, разношерстные наемники Лейтдорфа дрогнули и обратились в бегство. Слишком отставшие гибли либо от клинков рыцарей, либо под копытами их лошадей. — Стоять! Перестраиваемся! Конники Гросслиха уже поняли опасность и собирались вместе, готовясь атаковать. Не одна напасть, так другая — да что вообще нашло на этих людей? Шрамм окинул взглядом непрочный строй рыцарей. Его людей по-прежнему вынуждали ввязываться в бой. Так не могло продолжаться вечно. Гросслих, похоже, выбыл из боя — по крайней мере, на текущий момент. Несмотря на все усилия, Шрамм нигде не мог его отыскать. Не удавалось ему разглядеть, куда подевались Шварцхельм с Хельборгом — наверное, по-прежнему сражались где-то, затерявшись среди толпы. Следовало отыскать их. — Какие будут приказания? — спросил Эйссен, подъезжая ближе. С его меча стекала кровь. — Отыщите маршала, — велел Шрамм, мрачно глядя на приближающихся всадников. — Мы перережем этих дураков, а затем повернем обратно. Он развернул коня навстречу врагу. Остальные рыцари — все, кто мог, — выстроились в оборонительную линию. Пехотинцы тоже продолжали напирать. Мир сошел с ума. Эти бои отнимали драгоценное время. Требовалось как можно скорее добраться до маршала. Комтур понятия не имел, какая муха укусила Шварцхельма, но Хельборга не следовало оставлять сражаться с генералом в одиночку. — Клинки на изготовку! — крикнул Шрамм, и стоящие рядом рыцари повыше подняли мечи. Засверкали лезвия. — Убейте их всех! Хельборг почувствовал, как тяжелеет в его натренированных руках Меч Возмездия. Каждое его движение словно чуть-чуть запаздывало. Шварцхельм же сражался как одержимый. Маршал отогнал эту мысль прочь. Такая вероятность казалась настолько жуткой, что даже думать об этом не хотелось. Лезвие меча описало в воздухе дугу, отражая очередную серию ударов Шварцхельма. Каждый из них казался ударом молота, и от каждого из них по телу маршала проходила волна дрожи. Пришлось отступать. Шварцхельм всегда отличался силой. Но теперь он стал еще и быстрым. Невероятно быстрым. Хельборг отскочил назад, отыгрывая пол-ярда свободного пространства, и взмахнул мечом, перенося вес на правую ногу. Шварцхельм бросился следом, намереваясь нанести очередной удар. Сумерки сгущались, и отслеживать траекторию сверкающего стального лезвия становилось все сложнее. Клинки столкнулись снова, высекая новый сноп искр, на мгновение осветив лицо Шварцхельма, искаженное хищной гримасой. Его широко распахнутые глаза остекленели, как у дикого кота. Он уже не думал ни о гордости, ни о репутации, ни о гибнущем Аверхейме. Он желал только одного — смерти Хельборга. Маршал отклонился влево, словно нарочно подставляясь под чужой клинок, но Шварцхельм не поддался на его уловку. Он нанес удар по защищенному правому боку Хельборга, полагаясь на инерцию замаха. Хельборг развернулся, закрываясь Клингерахом как щитом, и Рехтшталь оставил на рунном клыке глубокую зазубрину. Отколовшийся кусочек металла отлетел прочь, и Хельборг не успел отклониться вовремя. Обломок вонзился в его щеку, и ее обожгло болью, как от змеиного укуса. Маршал отшатнулся, сжав зубы, судорожно парируя очередную серию ударов Шварцхельма. Боль была невыносимой. Хельборг внимательно следил за каждым ударом, за каждой уловкой Шварцхельма, старающегося пробить его защиту. Маршал успевал отражать их, но с большим трудом. Клинки сталкивались снова и снова, и его руки начали неметь. Он уже совсем не замечал, что происходит вокруг, — сейчас весь его мир сузился до одной вещи, и лишь она одна еще имела значение. Он погрузился в странное состояние, которое охватывает мечников в самый разгар боя, ту реальность, состоящую лишь из движения мечей, из сверкающей стали, лязгающей о такую же сталь. В конце концов начал уставать и сам Шварцхельм. Он отступил, тяжело дыша. Хельборг не торопился опускать меч. Атака выдалась жестокой. Еще никогда ему не приходилось видеть столь выдающегося фехтования, даже от Шварцхельма. — У тебя на мече зазубрина, — заметил генерал. Хельборг коротко оглядел поверхность Клингераха. Тот не получал столько повреждений за все годы, что маршал носил его при себе, — это был один из двенадцати мечей, выкованных Алариком, один из дюжины сильнейших талисманов человечества, покрытый защитными рунами, усиленный чарами погибели и разрушения. Ничто не могло навредить рунному клыку — разве что его владельцу. И все же на мече и впрямь зияла зазубрина. Даже сейчас маршал чувствовал, как щеку терзает жгучая боль, как от раскаленного клейма. По шее струилась горячая кровь. Из всех людей только Шварцхельму удалось нарушить симметрию Клингераха. Спустя почти две тысячи лет священный клинок наконец-то повредили — и не порождение тьмы, не военачальник Хаоса, а сам Защитник императора. Возможно, потому что только Шварцхельм, единственный во всем Старом Свете, владел оружием, способным на такое. Подняв глаза от оскверненного лезвия, Хельборг почувствовал, как его терпению приходит конец. Он до последнего момента старался держать себя в руках. Шварцхельмом явно завладело безумие, паранойя, и маршал, понимая это, не торопился биться в полную силу. Но сейчас лопнула последняя нить, связывающая их с генералом. Взревев от ярости, маршал взмахнул Клингерахом, приготовившись к очередной атаке, и, не обращая внимания на боль от ран, набросился на Шварцхельма со всей злостью, которой годы тренировок наполнили каждое его сухожилие. Клингерах описал короткую дугу, идеально рассчитанную, безупречно нацеленную. Сейчас, когда погасли последние лучи солнца, единственным, что освещало эту дуэль, стало пламя двух костров, засиявших еще ярче с двух сторон. Моррслиб висела высоко в небе, по всей Формейстерплац грохотал бой, а Курт Хельборг бился с Людвигом Шварцхельмом. Казалось, что конфликт достиг апогея. Так или иначе, победит здесь только один. Ферштолен пырнул солдата ножом в живот, вложив в этот удар все оставшиеся у него силы. Противник пошатнулся, но устоял. Он походил на одного из наемников Лейтдорфа, одетый в старомодный кожаный колет и железный цервельер [2] вместо глухого шлема. Большую часть зубов солдату уже выбили, нос сломали, и, когда Ферштолен отступил, наемник улыбнулся, обнажая окровавленные десны. У подобного сброда такие драки стенка на стенку составляли суть существования, и наверняка этот человек присоединился бы к сваре, даже если бы ему не заплатили за это. Ферштолен покрепче сжал нож. Бессмысленная схватка выматывала. Стоило выбраться отсюда, проветрить голову и придумать хоть какой-нибудь план. Наемник метнулся вперед, размахивая коротким мечом, сплошь покрытым царапинами. Питер из последних сил приготовился дать ему отпор. Но драться не пришлось. Прежде чем боец успел подобраться достаточно близко, его безжалостно отшвырнуло в сторону. Неловко взмахнув руками, наемник пошатнулся, поднял изумленный и разъяренный взгляд — а по его груди начало расползаться алое пятно, похожее на паука. Поперхнувшись кровью и мокротой, наемник рухнул на колени, а затем упал лицом на мостовую. Ферштолен поднял глаза, ожидая увидеть нового противника, — но вместо этого обнаружил перед собой Гросслиха, восседающего на коне, окруженного всадниками из его имения. Посреди бурлящего вокруг безумия рота Хайнца-Марка выглядела крохотным островком дисциплины. — Наконец-то я вас нашел, советник, — проговорил Гросслих, жестом приказывая остальным прикрыть их. Ферштолену подвели свободную лошадь, и тот, отдышавшись, ловко забрался в седло. — Как вовремя, — проговорил Питер. — Где же вы были? — После того, как вы отправили меня прямо к людям Лейтдорфа? Пытался пробиться обратно к вам. Стоило бы призвать вас к ответу за подобное предательство. — Он улыбнулся. — Рад видеть, что вы все еще держитесь на ногах. Неожиданно Питер обо всем вспомнил. Хельборг. Вот почему ему пришлось направить коня наперерез Гросслиху — чтобы помешать столкновению, в котором Хайнц-Марк гарантированно погиб бы. — Лейтдорфу удалось привлечь на свою сторону Рейксгвардию, — проговорил Ферштолен, чувствуя, как сомнения и страхи одолевают его с новой силой. Дым от корня счастья, разлитый в воздухе, отравлял его разум, не давая нормально мыслить. Питер чувствовал, как упускает что-то важное. — Это так, — мрачно откликнулся Гросслих, разворачивая коня и собираясь вновь присоединиться к схватке. — Остается только гадать, какими чарами он для этого воспользовался. Но Лейтдорф все еще жив. А Хельборг занят. У нас есть шанс нанести удар. Ферштолен поднял коня в кентер, отправляясь за Гросслихом и его всадниками — те уже начали пробивать путь сквозь сражающуюся толпу. — Хельборг занят? Чем? — Увидите, советник. Едемте со мной. Вам все скоро станет ясно. Ферштолен крепко сжал поводья, усилием воли заставляя себя выпрямиться в седле, несмотря на усталость. Пошарив под плащом, он вытащил пистолет — там все еще оставалась одна пуля. Немного, но все же лучше, чем вовсе ничего. Впереди конников уже дожидались рыцари-рейксгвардейцы. Они заметили приближающегося противника и выдвинулись ему навстречу. За их спинами виднелся жалкий, съежившийся Лейтдорф. Наследник понимал, что все кончено. Ферштолен не торопился поднимать оружие. Он еще дождется нужного часа. Одна пуля — это немного, но для Руфуса ее хватит. Солнце село. Теперь Формейстерплац освещали лишь алое пламя костров и бледный диск Моррслиб. Войска Лейтдорфа, лишившись командира, постепенно начали уступать. Большая часть наемников разбежалась кто куда, подальше от площади, в темные переулки. Солдаты Гросслиха безжалостно преследовали их, и звуки резни еще долго не смолкали в лабиринте трущобных закоулков. В мертвенном свете луны Хаоса смерть и боль расползлись по всему городу. Вскоре не осталось ни одного уголка, куда бы они еще не проникли. Шварцхельм провел пальцем по кромке Меча Правосудия. Даже при самом легком прикосновении меч рассекал плоть. Это было идеальное оружие, безупречный инструмент смерти. Генерал поднял глаза на Хельборга — маршал расположился в нескольких шагах от него, приняв оборонительную стойку. Его лицо побелело до серости. Шварцхельм с удовольствием отметил, что в его щеке все еще торчит осколок Клингераха. Шрам останется с ним навеки, превратится в позорное клеймо, в метку предателя. — Сколько же он тебе заплатил? — с горечью спросил Шварцхельм, позволяя Хельборгу передохнуть перед следующей атакой. — Или перспектива увидеть мой проигрыш уже сама по себе оказалась достаточной наградой? — Ты настолько не уверен в себе? — откликнулся Хельборг, тяжело дыша. — Оглянись по сторонам, Людвиг. Это все — дело твоих рук. От этих слов в душе Шварцхельма шевельнулись сомнения — так едва слышно зазвучал внутренний голос, почти неразличимо предупреждающий его. Генерал снова — лишь на мгновение, как промелькнувшее в облаках солнце, — увидел маршала таким, каким воспринимал его всегда: благородным, суровым, истинным воплощением военной мощи Империи. Они приходились друг другу братьями. Они всегда оставались друг другу братьями. И все же… Хаосом воняло повсюду. Он запятнал Лейтдорфа. Ферштолен видел доказательства его присутствия. С первых же часов после приезда в Аверхейм Шварцхельм понял, что он близко. Ночные видения, кошмары и предзнаменования. Они пытались сломать его. Они все пытались его сломать. Только никому это не удалось. Генерал в последний раз поднял Рехтшталь. Где-то над головой в сгущающейся темноте послышался глухой раскат грома. После стольких дней невыносимой жары погода наконец-то менялась. Надвигалась буря. — Хватит болтать! Шварцхельм бросился вперед, двумя руками сжимая Рехтшталь, подняв его высоко и ничуть не заботясь о защите. Хельборг подался навстречу, тяжело взмахнув Клингерахом, парируя могучий удар. Клинки снова столкнулись и снова отскочили друг от друга. Шварцхельм продолжал наступать. Он чувствовал чистую мощь, наполняющую его жилы. Теперь им двигал только гнев. После стольких дней раздражения, усталости, шепотков за спиной, заковыристых юридических споров язва в сердце Аверхейма наконец-то открылась. Он продолжал орудовать мечом, то и дело перемещаясь, компенсируя каждый удар. Поговаривали, что именно так сражались эльфийские мастера меча, выдерживающие идеальную симметрию ударов и контрударов. Генерал и его меч слились в единое целое, стали продолжением друг друга. Настало время покончить со всем этим. Шварцхельм удвоил усилия. Его меч, казавшийся кроваво-красным в свете пламени, со свистом рассекал воздух. Хельборг мастерски парировал его удары, защищаясь изо всех сил. Однако маршал уже начал слабеть. Рана на его бедре кровоточила. Он так и не начал биться в полную силу. Что-то заставляло его сдерживаться. Тяготило, не давая поднять руки. Это был не тот Хельборг, что десятки раз одолевал Шварцхельма на тренировочных площадках Альтдорфа. Шанс наконец-то представился. Обороняясь в очередной раз, Хельборг высоко поднял меч и отступил — и запнулся о булыжник. Маршал пошатнулся, неловко опустив клинок. Небеса рассекла яркая молния. На долю секунды она осветила Хельборга, позволяя разглядеть его целиком. Вот она, долгожданная возможность… Шварцхельм бросился вперед и, собрав все оставшиеся силы, обрушил на маршала удар Меча Правосудия. Меч едва не вырвался из его рук, как будто учуяв чужую кровь. Он вонзился глубоко, рассекая броню и скрытое под ней тело. Металлическое острие вошло между сегментным наплечником и нагрудником, безошибочно отыскав самое слабое место в вычурном маршальском доспехе. Хельборг взревел от боли. Его тело напряглось. Из раны плеснула кровь. Брызги угодили Шварцхельму в лицо, обжигая, как раскаленное масло. Генерал выдернул клинок и отшатнулся, утирая глаза. Хельборг рухнул на землю, схватившись за плечо. Его собственный меч бессильно лязгнул о мостовую. Маршал в последний раз взглянул на Шварцхельма — в его глазах плескались боль, гнев и предательство. Потом он рухнул вперед лицом, и по булыжникам начала растекаться кровь. Над городом прокатился гром — словно треснул небесный свод. Гнев, придававший Шварцхельму сил, неожиданно угас, и генерал застыл, как истукан, глядя на поверженного брата. Этот человек повержен. Повержен его собственной рукой. Все вокруг начало казаться нереальным и мутным. Гнев сменился чувством вины, а жажда крови — скорбью. Словно маска безумия свалилась с лица Шварцхельма. Он шагнул вперед, протягивая руки к своему давнему сопернику, своему напарнику по тренировкам, своему другу. Своей жертве. — Маршал! — крикнул кто-то из рейксгвардейцев. Они тоже видели, как генерал сразил их командира. Шварцхельм резко развернулся. К нему направлялись рыцари, на ходу отбиваясь от других противников — генерал разглядел всадников, облаченных в цвета Гросслиха, наступавших на обороняющихся рыцарей. В конце концов те сломаются. Они уже начали поддаваться. Шварцхельм растерянно замер, не зная, что делать. Вокруг него бурлила схватка. Его уверенность исчезла, а воля сломилась. Он застыл, не шевелясь. «Я убил его, — снова и снова звучала в голове одна и та же мысль, не давая сдвинуться с места. — Прости меня Зигмар, я убил его». Рейксгвардейцы дрогнули. Гросслих пробился через их оборону, и имперские рыцари отступили под его натиском. Они не обращали внимания на Шварцхельма. Несколько гвардейцев на полном скаку понеслись к поверженному Хельборгу, с непревзойденным мастерством подхватили его в седло и поехали дальше. Позабытый Клингерах остался лежать на мостовой. Шварцхельм бессильно наблюдал за ними. Лошади пронеслись с двух сторон от него. Пальцы, сжимающие рукоять Рехтшталя, ослабли. События развивались на глазах у генерала, как очередной кошмар, оставляя его довольствоваться ролью зрителя. Солдаты Гросслиха рассредоточились по всей площади, преследуя отступавшую Рейксгвардию. Лейтдорф уехал с имперскими рыцарями, окруженный суровыми защитниками. Проезжая мимо, он коротко оглянулся на Шварцхельма — на лице Руфуса плескался ужас, как у ребенка, оказавшегося втянутым в игру, которой он не понимал. Потом они унеслись прочь, в темноту, к кострам. За ними в погоню отправился отряд конников Гросслиха, возглавляемый самим Хайнцем-Марком. Их было так много… Шварцхельм по-прежнему стоял на месте. С его лица стекала кровь. Кровь Хельборга. Несмотря на царящую вокруг суматоху, никто не рисковал приближаться к генералу. Словно неведомая сила отпугивала от него солдат. Всех, кроме одного. Ферштолен, спешившись, подошел к Шварцхельму, и на его лице читалось беспокойство. — Вы откликнулись на мой зов, — проговорил шпион. Шварцхельм не ответил. Он не мог оторвать взгляда от Клингераха, валявшегося на земле. Шагнув, он подобрал оружие и несколько мгновений подержал оба меча рядом, сравнивая длину лезвий. Те оказались почти одинаковыми, единственным отличием служила выбоина на Мече Возмездия. Если бы не она, мечи и вовсе не отличались бы друг от друга. — Вы были правы, остановив его, мой сеньор, — продолжил Ферштолен, вставая рядом. — Даже сильнейшие способны поддаться тьме. Шварцхельм повернулся, глядя в его лицо. Солдаты продолжали отбывать с площади, безжалостно преследуя остатки войска Лейтдорфа. Кое-где еще продолжалась отчаянная драка. На улицах и в переулках Аверхейма началась жестокая погоня за сбежавшими. — Тьма основательно здесь потрудилась, — хрипло ответил Шварцхельм. Каждое слово давалось ему с трудом. — Твои слова ничуть не утешают. — А должны бы. Лейтдорф рассчитывал устроить бойню во всем городе. Вы ведь сами это чувствуете. Шварцхельм поднял глаза, скользя взглядом по площади, усеянной трупами. — Он был сильнейшим из всех нас, Питер. Никогда доселе я не сожалел, что убил кого-то. А теперь… Почувствовав, как дрожит голос, генерал умолк. Победа выдалась горькой — если это вообще можно было назвать победой. Шварцхельм постоял еще мгновение, глядя туда, где раньше лежал Хельборг, а затем наконец отвернулся, позволяя Ферштолену увести себя. Они вдвоем медленно поковыляли прочь с поля боя. Сражение, все еще кипящее за их спинами, уже близилось к кровавой развязке. Никто не стал преграждать им путь. Вопрос престолонаследия в Аверланде решился — через войну и предательство. Хайнц-Марк Гросслих получит рунный клык, а Лейтдорфа проклянут во веки веков. Глава семнадцатая На другом конце провинции, в сотнях миль от Аверхейма, Блох стоял и смотрел на уходящие к небу пики Краесветных гор, стремительно темнеющие в лучах все ниже опускающегося солнца. Войско Маркуса по-прежнему продвигалось по восточным аверландским равнинам и пастбищам, однако теперь холмы становились все выше. Очень скоро они достигнут предгорий — опасных, непредсказуемых земель, которые им довелось повидать перед тем, как они столкнулись с орками. Потом войско отправится еще выше, еще дальше по извилистым ущельям и долинам, прямо к перевалу Черного Огня. По спине Блоха пробежали мурашки. После стольких дней невыносимой жары погода наконец-то начала меняться. Как только зашло солнце, воздух заметно остыл. Маркус плотнее завернулся в плащ. Похоже, лето постепенно подходило к концу. — Холод тут лютый, а, командир? На суровом лице Крауса промелькнула легкая улыбка. Капитан почетной гвардии не отличался особой разговорчивостью, но Блох все равно радовался его присутствию. Шварцхельм оказался столь щедр, что одолжил ему Крауса до конца кампании. Ну, или он попросту не доверял Блоху настолько, чтобы позволить ему самому командовать армией. — Больше, чем я, не залютует, — буркнул Маркус в ответ. Он оглянулся на остальную колонну — почти две тысячи людей, превосходно отдохнувших и снабженных всем необходимым, шагали за ним и Краусом по Старому гномьему тракту. Солдаты снова получили нормальное оружие и броню и, судя по лицам, пребывали в хорошем расположении духа. Следом за армией полз вещевой обоз, нагруженный едой и бочками с пивом. Жители Гренцштадта от души отблагодарили их за избавление от орков. Провиант для армии, спасшей их жизни, был меньшим, что могли бы сделать гренцштадтцы, но любые припасы принимались с радостью — после многих дней, проведенных впроголодь, всякий запас приятно грел душу. Выше, над головами медленно продвигавшейся армии, до самого горизонта раскинулись некошеные аверландские равнины. Даже в сгущающихся сумерках Блох видел, как далеко они уходят. Дорога лентой тянулась между пологих холмов, шла на запад, к Гренцштадту. Сам город виднелся вдалеке, мирный и процветающий. В отличие от Хайдека, тамошние жители вполне неплохо отбивались от остатков орочьей армии самостоятельно, и первоочередной задачей стала помощь гренцштадтцам. Теперь, когда последних зеленокожих прогнали обратно в холмы, кампания перешла в финальную стадию. Еще дальше, за Гренцштадтом, равнины постепенно терялись в закатной дымке. На западе, у самой кромки горизонта, словно собирались дождевые тучи. Может быть, даже с грозой. Это казалось весьма неплохо для тех, кто так долго страдал од чудовищной жары. Возможно, ситуация наконец-то изменилась. Даже пессимизм Шварцхельма начал выглядеть несколько избыточным. — Вам уже доводилось бывать на этом перевале, герр Краус? — спросил Блох, поворачиваясь. — И не единожды. Но не всякий раз приходилось воевать. В конце концов, это святое место. Блох знал, о чем говорил капитан. Несмотря на то что святилищ Зигмара хватало по всей Империи, именно с перевала в Краесветных горах начинался всякий рассказ о деяниях Бога-Короля. Именно там, в этих узких ущельях, в незапамятные времена действия одного человека спасли все людское племя, оказавшееся на краю гибели. — И правда, святое. — В кои-то веки Блох не стал вворачивать очередную шуточку. Над некоторыми вещами лояльные императору солдаты шутить не станут. Он снова оглянулся на марширующую колонну. Предстояло проделать немалый путь, прежде чем они доберутся до первого из многочисленных гранитных утесов, темнеющих впереди, испещренных белыми пятнами снега, изрезанных тысячами трещин и впадин. Дальше дорога станет еще сложнее. Эти пути никогда не становились легкими, даже летом. Почувствовав, как по спине снова ползет холодок, Блох постарался не передернуть плечами — ему не хотелось выглядеть слабым в глазах бойцов, многие из которых сражались так же отчаянно, как и он, чтобы добраться сюда живыми. Однако Маркусу по-прежнему не давала покоя одна тревожная мыслишка. Перевал Черного Огня хорошо охранялся, так как это единственный путь, которым можно попасть в Аверланд из-за пределов Империи. У самого входа располагался целый гарнизон умелых вояк, блокирующих узкий перешеек. Их сил хватало, чтобы отбить наступление зеленокожих. В конце концов, за этим их туда и поставили. То есть либо орки попали сюда иным путем, либо крепость в горах сейчас завалена трупами. Ни один из двух вариантов не прибавлял Блоху особенного желания отправляться на перевал. Опустив голову, командир двинулся вперед. Ничего другого ему не оставалось — Шварцхельм поручил выяснить, что произошло на перевале Черного Огня, и Блох не вернется обратно, пока не раскроет эту загадку. Питер Ферштолен проснулся поздно. Стоило ему пошевелиться, как все мышцы разом откликнулись резкой болью. Питер не сразу сообразил, где находится. Потом перед глазами начали всплывать события прошлой ночи. На губах по-прежнему ощущался привкус пепла от костров. Несколько мгновений Ферштолен лежал, погрузившись в воспоминания. Ни одно из них нельзя было назвать приятным. Наконец он негнущимися пальцами откинул покрывала. Время близилось к полудню, но в комнате по-прежнему царил сумрак — закрытые ставни защищали от яркого солнца. Грудь Питера была липкой от пота — даже после ночной грозы воздух по-прежнему оставался теплым. Осторожно спустив ноги с кровати, Ферштолен поковылял к окну и распахнул ставни, впуская солнечный свет. Его комната располагалась высоко на западной стороне Авербурга, позволяя разглядеть весь город. Далеко внизу тек Авер, сверкающий на солнце, — теперь он выглядел несколько чище. Последние костры угасли сами собой, и смог, висевший над городом, рассеялся. В немалой степени этому поспособствовала буря. У подоконника обнаружился кувшин чистой воды. Ферштолен от души к нему приложился, чувствуя, как прохладная влага остужает пересохшее горло. Подняв руку, он осторожно нащупал кровоточащую шишку сбоку на голове. Волосы налипли на струпья, а прикосновения вызывали боль. Все-таки он тогда серьезно ушибся. Не самый героический способ заработать боевую рану, даже от рук столь могучего воина. В дверь аккуратно постучали, и Ферштолен, отыскав халат, натянул его и позвал: — Войдите. В комнату шагнул Тохфель. Вид он имел усталый. Сколько же времени прошло с тех пор, как Ферштолен в последний раз навещал штатгальтера? Много дней — а казалось, что их торопливая беседа, столь быстро оборвавшаяся, случилась целый век назад. — Я уже дважды пытался повидать вас, — сообщил Тохфель. — В какой-то момент мне показалось, что вы собираетесь проспать весь день. Ферштолен вежливо улыбнулся. Если бы этот старый дуралей сам побывал в гуще схватки, он бы сейчас так не ехидничал. — Присаживайтесь, штатгальтер. Как ваши дела? Тохфель отодвинул от стены стул. Ферштолен присел на край постели и, ощутив мягкость соломенного матраса, тут же испытал жгучее желание снова забраться под покрывало. Все-таки отдых выдался слишком коротким. — В крепости произошли некоторые… изменения, — с сожалением ответил Тохфель. — Теперь здесь всем заправляет Ференц Альптраум. Пока что он оставил мне мою должность. Полагаю, это что-то да значит. — В последнее время принималось немало поспешных решений, — откликнулся Ферштолен. — Вероятно, некоторые из них придется отменить. Где сеньор Шварцхельм? — Все еще спит. С тех пор как вы вернулись, никто не осмеливался его побеспокоить. Возможно, вы заметили, что прежде он выглядел так, словно толком не высыпается. Мы надеялись, что хороший отдых поможет сделать его менее… непредсказуемым. — Он всегда был непредсказуемым. К тому же здесь на него воздействовали такие силы, которые более слабого человека попросту убили бы. Они воздействовали на всех нас. И, милостью Верены, теперь мы с ними покончили. Тохфель кивнул. — Полагаю, это станет очевидным для всех, даже для тех, кто сомневался в Шварцхельме. — А Гросслих где? — Исполняющий обязанности курфюрста продолжает охоту. Лейтдорфа так и не нашли. Но город полностью очищен от его сторонников. Сюда вызвали охотников на ведьм, — добавил штатгальтер и укоризненно взглянул на Ферштолена. — Вероятно, их стоило позвать гораздо раньше, когда у вас появились первые подозрения. — Это вы меня критикуете, герр Тохфель? — поднял бровь Питер. Штатгальтер тут же отвел глаза. — Я уверен, что вы действовали так, как считали лучшим. В любом случае сеньор Альптраум вызвал Одо Хайдеггера, весьма опытного в подобных вопросах. Наш собственный аверхеймский Храм, по всей видимости… забеспокоился из-за недавних событий, и в городе не оказалось ни одного охотника на ведьм. — Тохфель многозначительно взглянул на Ферштолена, как бы подчеркивая, что подобные совпадения невозможно назвать случайными. — Хайдеггер заведует храмами на родовых землях Альптраумов. Он скоро прибудет в Аверхейм. И тогда начнется настоящее искоренение ереси. От подобной перспективы Ферштолену стало не по себе. Он не нашел возражений, памятуя о произошедшем, но мысль о крови, что польется снова, угнетала его. — Ференц поторопился. Пока Гросслих не получит рунный клык, решающее слово по-прежнему остается за Шварцхельмом. — А что, по-вашему, он мог сделать? Мы здесь вообще-то с великим врагом столкнулись. — Тон штатгальтера снова стал укоризненным. — А вы, я смотрю, довольно быстро смирились с властью Альптраума, герр Тохфель, — проговорил Ферштолен, внимательно глядя на Дагоберта. — Гросслих начнет править Аверхеймом вместо вас — и вы не станете возражать? — Такова жизнь. — Тохфель грустно улыбнулся. — И выбор сделан правильно. — А что насчет Альптраума? — Как я уже сказал, он руководит Авербургом. Он командовал обороной крепости прошлой ночью, пока господин Гросслих продолжал сражаться. По всей видимости, это решение не встретило особой поддержки. Альптраум счел необходимым проследить, чтобы о некоторых записях в наших архивах… как следует позаботились. Его семью с этим местом связывает давняя история, и, вероятно, есть некоторые факты, которые он предпочел бы не обнародовать. — Его можно понять. — Ферштолен задумался о грядущем. Самые тяжелые бои миновали, но для того, чтобы Аверхейм сумел вернуться к нормальной жизни, требовалось сделать еще многое. Гросслиху предстояло приложить немало усилий. А охотники на ведьм, как бы грустно это ни звучало, лучше всего могли справиться с остатками ереси Лейтдорфа. Наверняка соберут следственную комиссию. И, конечно же, следует разобраться в произошедшем с Рейксгвардией. — Вы сказали, что Лейтдорф до сих пор на свободе. А где его жена? — Она так нигде и не появилась. Прямо сейчас солдаты прочесывают город в ее поисках. — Мне следует к ним присоединиться, — заявил Ферштолен, поднимаясь с постели. Тохфель предостерегающе поднял руку. — Впереди еще достаточно времени, советник. Если мое мнение для вас что-нибудь значит, то я бы рекомендовал вам отдохнуть подольше. Предстоящие дни еще принесут нам всем немало хлопот. Наслаждайтесь передышкой, пока можете. Ферштолен помедлил. В словах штатгальтера имелся определенный резон, однако Питер не привык отдыхать, пока другие работают. — Что ж, хорошо, — ответил он, расслабляя плечи. — Я сейчас оденусь и загляну к вам через минутку. Тохфель тяжело поднялся со стула. Он выглядел так, словно за прошедшие несколько недель состарился на несколько лет. Подобные потрясения явно не вызывали у него особенного восторга. — Думаю, мы еще побеседуем с вами чуть позже, — проговорил Тохфель, направляясь к двери. — В этом деле остался ряд моментов, которые мне по-прежнему неясны. Ферштолен понял, что он имеет в виду. — Обязательно побеседуем, штатгальтер, — ответил Питер, стараясь говорить как можно спокойнее, — вне всяких сомнений, нам с вами многое стоит обсудить. Шварцхельм все глубже погружался в бездонный океан сна. Он чувствовал себя так, словно проваливался в огромную теплую пропасть. Толща воды давила сверху, окутывала, сковывала, защищала. Внешний мир остался где-то там, вдалеке, сгинул вместе со всеми своими заботами и ужасами. Запрятанный так глубоко, Шварцхельм стал недосягаем для них. Он остался совсем один, позабытый всеми, скрывшийся от всех. Он нырнул еще глубже, поплыл сквозь ленивые потоки, чувствуя, как они облизывают его измученное тело. Вокруг ничего не было: ни рыб, ни водорослей. Именно такого уединения он жаждал всю жизнь — ему не удавалось побыть одному с тех пор, как миновала пора детства. Потом Шварцхельм увидел что-то внизу — некий силуэт, погружающийся в бесконечную темноту, медленно покачивающийся в потоке, то падающий, то поворачивающийся. Дернув ногами, Шварцхельм поплыл следом. Его могучие руки уверенно рассекали толщу воды. Задолго до того, как он сумел подплыть ближе, он понял, что за силуэт темнеет впереди, и попытался остановиться — но инерция уносила его все глубже вниз. Вокруг стало холоднее и темнее. Неожиданно генерал осознал, как глубоко заплыл. Теперь он может и вовсе не вернуться — даже если захочет. Потом тело перевернулось, неловко шевельнув конечностями. Руки и ноги Хельборга подрагивали в водном потоке, как колышущиеся водоросли, побледневшая кожа словно светилась, отражая тусклые лучи солнца, проникающие с поверхности. Рот маршала открылся, на лице застыла гримаса возмущения и укора. Шварцхельм дернулся, пытаясь отплыть подальше от трупа, но его все быстрее увлекало вниз. Поток полностью захватил его. Вода стала казаться ледяной. Хельборг таращился на него пустыми глазницами — кто-то выклевал его глаза точно так же, как тем солдатам в сарае. Плоть казалась белой как мел и уже частично начала осыпаться, крошилась, разлетаясь во тьме, как треснувший фарфор. Ужас, охвативший Шварцхельма, заставил его задыхаться. Задерживать дыхание больше не получалось, и легкие сдавило болью. Что бы генерал ни делал, ему не удавалось выплыть. Хельборга развернуло плечом — там по-прежнему темнела рана, и из нее все еще текла кровь, смешиваясь с водой. Она никогда не затянется. Сделанного не воротишь. Ноющая боль в легких усилилась. Вдохнуть не получалось. Шварцхельм понял, что тонет, и перевернулся, силясь отвести взгляд от трупа, болтающегося внизу. Высоко наверху по поверхности скакали отблески солнца. Генерал никогда не сможет до них добраться. Они слишком далеко. А он слишком устал. Слишком ослаб. Груз вины давил, как свинцовая гиря. Тянул вниз. Легкие не выдержали, и генерал судорожно вдохнул. В его рот хлынула вода. Шварцхельм вздрогнул и проснулся. Ведомый воинскими рефлексами, он подскочил и зашарил рукой в поисках оружия. Он обнаружил, что крепко запутался в покрывалах. Некоторые свалились на пол. Ладони стали мокрыми от испарины. Генерал тяжело дышал, с облегчением чувствуя, как легкие наполняются воздухом. Он в безопасности. В Авербурге. И не один. Напротив генерала, поставив низкий стул у изножья кровати, кто-то сидел. — Дурной сон? — спросил этот человек. Шварцхельм по-прежнему соображал с трудом, еще не до конца очнувшись от сновидений, и потому не сразу узнал говорившего. Он разглядел лицо Ферштолена. Следом вернулись и воспоминания. Впервые за много недель генерал проспал всю ночь. Несмотря на то что сны его по-прежнему оставались яркими, он не вскакивал каждые пять минут. Что-то изменилось. Тиски, сдавливавшие его разум столько времени, наконец-то ослабли. Воздух стал казаться чище. Генерал глубоко вдохнул, набрав полную грудь воздуха. — Что ты здесь делаешь? — Прошу прощения за это вторжение. Я беспокоился за вас. — Это не входит в твои обязанности. — Это всегда было моей обязанностью. Шварцхельм нахмурился. Покровительственный тон Ферштолена ему не понравился. Генерал встал с кровати, натянув висевший рядом халат. Несмотря на неприятные сновидения, он чувствовал себя странно выспавшимся. Его тело все еще было грязным, и при каждом движении Шварцхельм слышал, как хрустит засохшая на коже кровь, а борода ощущалась тяжелой и спутанной. Как он позволил себе дойти до такого состояния? — Я долго спал? — День почти прошел. Но, если вы спросите меня, — отдых был вам необходим. Шварцхельм что-то пробурчал под нос и, подойдя к кувшину с водой, умыл лицо. Капли с него потекли красные. Генерал потер глаза, и засохшая кровь посыпалась в воду — но его собственной крови среди этих сгустков не было. — Как дела в городе? — Гросслих по-прежнему охотится на сторонников Лейтдорфа. Удалось захватить нескольких его капитанов, не успевших выбраться из города. А еще здесь собирается следственной комиссия охотников на ведьм. Шварцхельм недовольно поморщился. Как и его советник, он ненавидел охотников на ведьм. Ни один разумный человек не станет питать к ним теплых чувств. — Судя по тому, что я слышу, ситуация под контролем. Ферштолен смерил генерала внимательным взглядом. — И тем не менее вы чем-то обеспокоены. Шварцхельм раздраженно оглянулся на советника. Порой Ферштолен напоминал чересчур заботливую бабку. — Гросслиху не стоит забывать, кто обеспечил его власть, — рыкнул генерал, — и я не хочу, чтобы он предпринимал дальнейшие шаги без моего приказа. — Он должен вернуться в крепость сегодня вечером. — Хорошо. Тогда и побеседуем. — Есть ли еще что-то, о чем бы вы хотели поговорить, мой сеньор? Шварцхельм ответил не сразу. Ферштолен приходился ему советником, а не исповедником. — Хельборг. В комнате воцарилась тишина. Клинки Правосудия и Возмездия висели рядом возле кровати — один в ножнах, другой без. Шварцхельм почувствовал, как его снова охватывает скорбь, словно откликнувшаяся на прозвучавшее имя. — Он присоединился к Лейтдорфу, — негромко проговорил Ферштолен. — Его предательство очевидно. — У меня нет других доказательств, кроме твоего слова, Питер. В горячке боя… — Вы не видели то же, что видел я. — Именно. Тогда Ферштолен выглядел по-настоящему взволнованным, и это было странно. Обычно он отличался спокойствием. — Мы поступили правильно, мой сеньор. Лейтдорфы поддались злу! И Хельборг своими действиями только помогал им. Великий враг совращал и более великих людей. Пока Ферштолен говорил, Шварцхельм вспомнил об обрывках пергамента, найденных на дороге, — те заронили в его душу семена сомнений, подозрений, и на Формейстерплац они принесли столь ужасающие плоды. Странно, что он наткнулся на доказательства предательства так далеко от населенных краев. Возможно, его направлял сам Зигмар. А может, и какая-то иная сила. Но генералу не хотелось больше обсуждать этот вопрос. Слишком свежа еще боль. Ему требовалось все обдумать и осознать. — Мне кажется, я был сам не свой в последние дни, — пробормотал Шварцхельм. — А как вы себя чувствуете теперь? — Лучше, — ответил генерал, помолчав. — Ну, вот вам и доказательство. Мы вырвали Аверхейм из когтей этой ведьмы. Вы ведь сами ощущали, что здесь что-то не так? Над городом слишком долго висел покров скверны. Почти незаметный покров. Чародеи способны на подобные вещи, они умеют воздействовать на атмосферу в определенном месте. Они атаковали вас, мой сеньор, и, возможно, еще до того, как вы приехали. Вы сами это понимаете. — Ферштолен серьезно взглянул на Шварцхельма. Он говорил с жаром, как и всегда, когда речь заходила о Хаосе. — Мы одолели их. Следственная комиссия нас оправдает. Лейтдорфа и его суку отыщут, и тогда правда станет известна всем. Утешьтесь этим. Мы одолели их. Шварцхельм хотел ответить, но передумал. Ферштолен прав — в воздухе и впрямь что-то изменилось. Но все же где-то глубоко внутри, как червяк в сердцевине спелого яблока, по-прежнему шевелились сомнения. Если генерал ошибся насчет Хельборга и Меч Правосудия на самом деле направляла лишь взлелеянная самим Шварцхельмом ревность, он никогда не простит себя. — Надеюсь, вы правы, советник, — только и ответил генерал. Шрамм скомандовал рыцарям остановиться. Сумерки сгущались, и отряду следовало где-то остановиться на ночлег. Они приложили немало усилий, чтобы оторваться от всадников Гросслиха, едва не загнав лошадей. Молодой рыцарь Эйссен подъехал ближе. Он выглядел готовым к новой схватке — как и все рейксгвардейцы, Эйссен ненавидел отступать, хотя и понимал, что порой это необходимо. После того как окончилась схватка в Аверхейме, Гросслих смог отправить в погоню сотни солдат, и множество бойцов Рейксгвардии погибли, пытаясь выбраться из города. От роты Шрамма осталось менее пятидесяти рыцарей — половина отряда, отправленного Хельборгом в бой. К тому же, что еще более важно, — они не могли сражаться, пока маршал балансировал на краю гибели. Пока он оставался без сознания, им приходилось защищать его. Сейчас это стало наипервейшей задачей, а все остальное — возмездие, аверландские политические игры — могло подождать. — Как он? — спросил Шрамм. — Все так же, комтур. — Эйссен пожал плечами. — Рана глубокая. Шрамм оглянулся на лошадь Хельборга. Маршал, привязанный к седлу, опирался спиной на сидящего позади рыцаря. Лицо Хельборга было белым, глаза — закрытыми, а бинты, поспешно намотанные поверх раны, снова пропитались кровью. — Мы не можем ехать дальше, — проговорил Шрамм и оглянулся на отдельно стоявшую рощицу, темневшую среди полей. Та была небольшой, но еще годилась на роль укрытия, — разобьем лагерь вон там. Вытащите маршала из седла, только осторожно. Остатки роты Рейксгвардии проехали по полю и спешились под сенью деревьев. Хельборга сняли с коня бережно, как мощи имперского святого, и аккуратно пристроили на сухой земле. Шрамм опустился рядом на колено, доставая свежие бинты. Их уже почти не осталось. Комтур умело размотал пропитавшиеся кровью тряпки. За годы сражений он повидал достаточно ран, но зиявшая на плече Хельборга дыра все равно казалась ему жуткой. Меч Шварцхельма вонзился глубоко, вошел под наплечник, пронзив плоть, и рана все еще кровоточила, пускай и не так сильно, как раньше, когда Шрамм накладывал первую повязку. Для многих людей столь могучий удар оказался бы смертельным. Хельборг и сам выглядел так, будто вот-вот умрет. Он едва дышал, а бледный лоб покрылся испариной от разыгравшейся лихорадки. — Разведите костер, — приказал Шрамм, отрывая свежие полосы ткани. — Меня не волнует, заметят нас или нет. Мне нужна горячая вода. Он принялся очищать рану, отрывая засохшие обрывки ткани, налипшие вокруг огромного рубца. К счастью, никакие обломки металла в плоти не застряли — Меч Правосудия легко рассек тело, и разрез вышел ровным. Пока Шрамм возился с раной, Хельборг начал дергаться — по всей видимости, боль заставила его частично прийти в себя. Глаза маршала с трудом открылись, и он попытался что-то сказать, но из пересохшего гора вырвался только хрип. — Дайте ему воды, — велел Шрамм. Один из рыцарей принес тыкву-горлянку и сумел налить несколько капель Хельборгу в рот. Сделав два глотка, маршал зашелся в приступе кашля. — Хватит. Сообщите мне, когда вода закипит. Хворост, валявшийся на земле, за несколько жарких недель основательно просох, и развести костер не составило труда. В один из шлемов налили оставшуюся во флягах воду и подвесили его над огнем. Через несколько минут вода вскипела, и шлем передали комтуру. Шрамм вытащил из седельной сумки иглу, кетгут [3] и мешочек сушеных трав. Травы он ссыпал в кипяток, и от воды тут же пошел резкий запах, от которого у комтура заслезились глаза. В свежем виде эти целебные коренья отлично помогали предупредить нагноение раны. В сушеном они существенно теряли лечебный эффект, но все же это лучше, чем ничего. Промыв рану настоем, Шрамм удалил последние остатки грязи с рубца и, продев нить в иглу, воткнул ее в разрез. Хельборг, судя по всему, снова потерял сознание. Шрамм принялся зашивать рану, накрепко стягивая рассеченную плоть. Он привык к подобной работе — ему не первый год приходилось выступать в роли лекаря по необходимости. Все рейксгвардейцы умели зашивать раны, оставленные мечом. Прочно заштопав порез, комтур намотал поверх свежие бинты, перетянул их кожаным ремнем, а затем надел на маршала колет. Стоило Шрамму закончить перевязку, как на бинтах снова проступили алые разводы. Комтур поднялся на ноги, убирая нить и иглу. Он сомневался, что из его врачевания выйдет какой-то толк, — Хельборгу требовалась помощь настоящего лекаря. И чем дольше Рейксгвардия станет прятаться в чаще, тем хуже ему придется. Подошел Эйссен. — А как нам поступить с ним? — спросил он рыцаря, указав на понурившегося Лейтдорфа. Несостоявшийся курфюрст пристроился подальше от костра, под неустанным присмотром телохранителей. Шрамма охватил гнев. Этот жалкий человек являлся причиной случившегося. — Погасите огонь, — распорядился комтур. — Выставите караульных. А с ним я поговорю. Нахмурившись, он направился прямо к Руфусу. Заметив его приближение, Лейтдорф еще сильнее съежился, словно увидев привидение. — Ну что же, мой господин, — начал Шрамм с мрачной насмешливостью, — полагаю, сейчас самое время объяснить, что, Морр побери, произошло там, в городе. — Он опустился на корточки перед дрожащим пленником и взглянул ему прямо в глаза. — Расскажите мне все. Блох прикрыл глаза ладонью. Становилось все холоднее. Впереди тянулись к небу острые пики Краесветных гор. Пепельно-серые скалы уходили все выше, покрытые инеем и увенчанные снежными шапками. Непреодолимые каменные стены были куда выше, чем в Драквальде или у Миттебергена. Только сейчас, глядя на простирающиеся впереди горы, укутанные дымкой, Блох начал понимать, за что хребет получил свое название. Скалы громоздились друг над другом бесконечной чередой плоскостей, террас в трещин, они впрямь выглядели так, словно царство смертных за ними заканчивалось. Все, что скрывалось за такой могущей каменной стеной, наверняка оказалось отрезано не просто так. Здесь власть императора заканчивалась. С другой стороны не могло находиться ничего, кроме окаянных пустошей. Армия уже поднялась достаточно высоко. Пока солдаты шли вверх, над их головами быстро проплывали грозовые тучи, направляющиеся на запад. Словно желая искупить недели изматывающей жары, над зелеными пастбищами Аверланда собирались грозы. Ветер пробирал до костей, и Блох поймал себя на том, что соскучился по зною, что царил на равнинах. Пока войско продвигалось через них, Маркус отчаянно проклинал солнце, но даже эта невыносимая духота была лучше не смолкающего высоко в горах ледяного ветра. Капитан поднял глаза. Даже на такой высоте дорога оставалась широкой и хорошо организованной — проложившие ее инженеры были мастерами высочайшего порядка. Однако кое-где по пути наверх все же встречались опасные участки. Впереди дорога проходила вдоль края скалы — тот тянулся справа, а слева камень резко обрывался. Естественные нагромождения пород рассекла глубокая рукотворная трещина, и от ее стен отражался шум падающей воды. Дальше не виднелось ничего, кроме обтесанных ветром уступов и скал, торчавших по обеим сторонам тропы. Краус подошел поближе, встал рядом с капитаном. — Нам нужно обогнуть вон ту насыпь? — спросил Блох, указывая на коническую груду камней, темнеющую поверх очередного ступенчатого склона. Дело явно предстояло нелегкое — щебень покрывал все доступные поверхности. Краус прищурился, глядя на уступ. Солнечный свет ярко отражался от стылых камней, заставляя пожилого капитана почетной гвардии, рассматривающего тропу, морщиться. — Ага. Скоро мы доберемся до заставы. Но до перевала еще далеко. — Насколько далеко? — День пути. Может, два. Сердце Блоха сжалось. Они и так уже потратили на подъем в горы куда больше времени, чем ему хотелось бы. И чем быстрее войско доберется до крепости на вершине перевала, тем лучше. — Вы не слишком меня воодушевляете. — Значит, два дня. Я готов побиться об заклад. — На какую сумму? — На шиллинг. — Краус, вы скупердяй. И по-прежнему меня не воодушевляете. Капитан рассмеялся. Смех у него был резкий и хриплый. Краус и сам походил на обветренную скалу, такую же, какие окружали их со всех сторон. В этот момент Блох заметил, как по камням промелькнула тень, и тут же напрягся. — Вы это видите? — шепнул он, хватаясь за алебарду. Краус увидел движение еще раньше. Он пригнулся, одним быстрым движением вытащив из ножен меч. — Ага, — откликнулся он тихо, настороженно сощурившись. Блох повернулся, отчаянно замахав рукой остальному войску, поднимающемуся по гряде. Солдаты остановились, быстро передав приказ по всем рядам. Молчание нарушил только тихий лязг доставаемого оружия. Им уже попадались последние остатки орочьей армии в предгорьях, и Блох полагал, что они прикончили всех зеленокожих. Похоже, зря. Маркус снова взглянул вперед. Ветер выл среди гранитных скал. Кругом не было ни души. — Что скажете? — шепотом позвал он, разглядывая камни. Краус повел плечами. — Возможно, здесь ник… Закончить он не успел — со скалы над их головами соскочили темные тени. Блох вскинул алебарду, но поздно. Не успел он оглянуться, как их с Краусом окружили с дюжину мужчин, одетых в имперскую одежду, дополнительно утепленную. Многие носили отделанные мехом куртки, плащи и плотные кожаные сапоги, перекликающиеся цветом с окружающими скалами, такими же серыми и тусклыми. Издалека этих людей и вовсе нельзя было заметить. Блох замер. В лицо ему уставилось бронзовое дуло длинноствольного ружья. На Маркуса, старательно прикрывая от ветра шнур запала, внимательно смотрел его владелец, седоусый и с тонкими губами. Вид он имел недружелюбный. — Объясните, зачем вы здесь, — прорычал стрелок. Его голос оказался почти таким же хриплым, как у Крауса. Краем глаза Маркус заметил, как остальные противники подходят ближе, собираясь отобрать оружие у капитана гвардии. Трое тоже держали ружья, остальные — арбалеты, все до единого заряженные болтами. — А кому я это буду объяснять? — поинтересовался Блох, стараясь сохранять достоинство. Он не любил, когда ему в лицо тыкали ружьем. Грубиянов он тоже не любил. Стрелок холодно улыбнулся. — Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы, командир алебардщиков. — В самом деле? Ну, можете рассказать об этом ребятам за моей спиной. — Они не нападут, пока мы удерживаем вас. — Я бы на вашем месте на это не рассчитывал. Я — настоящий тиран. Они только обрадуются, если меня убьют. Стрелок улыбнулся шире и опустил ружье. — Что-то подсказывает мне, что вы не такой, как остальные. Блох расслабил плечи. Его пальцы крепко стискивали алебарду — Маркус был готов в любой момент взмахнуть ею, но сейчас он позволил себе ослабить хватку. Остальные стрелки тоже опустили ружья, но убирать их не стали. — Какие остальные? — Сначала расскажите мне, кто вы такой. Это мои владения. — Справедливо. Я — командир Маркус Блох, отправленный сеньором Шварцхельмом изгнать из Аверланда зеленокожих и укрепить перевал. Это — Краус, капитан почетной гвардии генерала. Вам тоже лучше представиться побыстрее, а то у моих ребят иногда указательный палец на спусковом крючке чешется, и я бы не хотел, чтобы вы поймали шальную пулю, раз мы с вами так хорошо подружились. — Шварцхельм, значит? — переспросил усатый, явно впечатлившись. — Я слышал, что он направляется в Аверланд. — Он сделал знак остальным и, когда те убрали оружие, протянул Блоху загрубевшую руку. — Капитан Хельмут Драсслер, бергс-егерь перевала. — Кто? — округлил глаза Блох. — Горная стража. Так как зеленокожие проникли через перевал, нам пришлось рассредоточиться. Нас здесь немного осталось. — Вы видели, как они прошли? Тогда вы сможете объяснить, как они преодолели заставу. — Да, это я могу, — ответил Драсслер, хмуро взглянув на Маркуса, — однако новости могут и подождать. Мы не так далеко, от убежища — я провожу вас туда, чтобы ваши люди смогли отдохнуть. А затем расскажу все, что вам требуется знать. Впрочем, должен предупредить, — вам это вряд ли понравится. — Расскажите лучше что-нибудь, чего я не знаю, — буркнул Блох. — Вы хотите знать все? Шрамм пристально взглянул на Лейтдорфа — выражение его лица являло собой смесь презрения, замешательства и страха, то и дело сменяющих друг друга. Видимо, наследник с трудом мог поверить, что все его чаяния обернулись прахом. — Именно об этом я вас и спрашиваю. — Тогда объясните мне, с какой стати я должен вам что-то рассказывать, рейксгвардеец. Вы лишили меня заслуженного триумфа. Шрамм закатил глаза. Кажется, его терпению грозила основательная проверка на прочность. — Возможно, мне стоит описать происходящее так, как я его вижу. Нас вызвали в Аверхейм на подмогу войскам штатгальтера. Он утверждал — и, как оказалось, небезосновательно, — что в городе назревает гражданская война. Та самая война, к которой мы присоединились. Война, которую вы же и развязали. — Ложь. — Оправдываться будете потом. А пока я своими глазами видел, как вы вели свою армию в бой. С моей точки зрения, это мало походило на юридическую дискуссию. Однако самый главный вопрос вот в чем — почему Шварцхельм сражался на стороне вашего противника? Что вы сделали, чтобы навлечь на себя его гнев? Лейтдорф криво улыбнулся. — Вы и впрямь ждете, что я буду отвечать за него? Этот человек безумен. Вы сами это видели. Если бы он не спятил, ваш маршал бы сейчас по-прежнему стоял на ногах. — Той ночью все и правда с ума посходили, с этим я не спорю. Однако мне доводилось сражаться вместе с Защитником императора. И вы явно что-то недоговариваете. Лейтдорф насмешливо фыркнул. — Откуда же мне знать, что происходит в головах других людей? — Он подался вперед, и в его глазах сверкнул нехороший, почти безумный огонек. — Если бы вы приехали в Аверхейм на несколько недель раньше, вы бы сами увидели, как себя вел ваш драгоценный Защитник императора. Он превратился в посмешище. Аверланду отчего-то всегда везло на сумасшедших правителей, и Шварцхельм не стал исключением. До меня доходили слухи о воплях, доносившихся из его покоев. Воплях. С ним не могли совладать его собственные люди. Он походил на одержимого. Шрамм припомнил, как выглядел Шварцхельм на Формейстерплац. Картина и впрямь вырисовывалась скверная. — Я не знаю, каким образом Гросслих с ним совладал, — продолжил Лейтдорф, — правда не знаю. Если бы знал, то, пожалуй, сам бы попробовал это сделать. Но не позволяйте харизме и внешней красоте моего соперника вас обмануть. Он даже не кандидат на место курфюрста, а всего лишь марионетка, ширма, скрывающая амбиции семьи Альптраумов. В его жилах не больше благородной крови, чем у доярки! Сказать по правде, его мать и впрямь доярка. Эти слова обеспокоили Шрамма. Он умел допрашивать пленников, и Лейтдорф не выглядел лгущим ради спасения собственной шкуры. Вне всякого сомнения, этот человек был заносчив, труслив и капризен, но то, что он говорил, пугающе сильно походило на правду. — Послушайте меня, комтур, — добавил Лейтдорф, слегка смягчив тон. — Я не стану вас обманывать. Я не священник-шаллиец. Мы с женой участвовали в торговле некоторыми не совсем законными веществами. С тех пор как умер Леопольд, это оказался единственный способ добыть необходимую сумму денег. И я не стану отрицать, что мы нанимали людей сомнительного происхождения, чтобы защитить свой народ. Но Гросслих ничем не лучше нас. Политика здесь всегда велась подобным образом. Единственное, что имеет значение, — это что именно он развязал гражданскую войну, заручившись поддержкой Шварцхельма и его свиты. — Лейтдорф неожиданно погрустнел. — Возможно, я не до конца понимал, насколько некоторым людям не хочется возвращения Лейтдорфов к власти. Пожалуй, об этом стоит поразмыслить. Шрамм оглянулся на безвольное тело Хельборга, лежащее между корней огромного дуба. Маршал дышал болезненно, прерывисто. — Гросслих по-прежнему охотится за вами, — угрюмо сообщил Шрамм, — и хотя я и сам с трудом могу в это поверить, но сеньора Хельборга тоже собираются убить. Нас втянули в это безумие, и если здесь имел место обман, то мы стали его частью. Необходимо вернуться в Нульн, пока состояние маршала не ухудшилось еще больше. А что делать со Шварцхельмом, пусть решают те, у кого ума больше, чем у меня. Лейтдорф презрительно нахмурился. — И это-то тактическое мышление Рейксгвардии? Неудивительно, что война идет с таким трудом. Послушайте, вы в самой глубине Аверланда. Нас гонят на восток. Пути к реке перекрыты солдатами Гросслиха. Даже пятьдесят рейксгвардейцев не одолеют целую армию. Если вы попытаетесь пробиться силой, ваши люди наверняка погибнут. — Я так понимаю, у вас есть другие предложения? — Конечно. До моих владений ближе, чем до Нульна. Гораздо ближе. Там у меня есть люди, на которых можно положиться. Мы укроемся там до тех пор, пока маршал не поправится. Я смогу восстановить армию. Поверьте мне, эта война еще не закончена. Что бы там ни решили городские власти, именно я — правомочный наследник своего отца. И я намереваюсь заполучить рунный клык. — Гросслих скоро выступит против вас. И он выяснит, где живут ваши верные подданные. — Он не может заниматься всем одновременно. На наведение порядка в Аверхейме потребуется время. Он ждет, что мы сбежим в Нульн. Я бы на его месте именно этого и ждал. Шрамм замолк. Лейтдорф был отчасти прав. Они не смогут сражаться с войском Гросслиха, пока Хельборг в таком состоянии. И если они попытаются пробиться на север, то он, скорее всего, умрет. — У вас есть целители? — Петрус Глок — лучший медик к востоку от Альтдорфа. Он приедет ко мне. Если маршала не сможет вылечить он — не сможет никто. — Как далеко ваши владения? Лейтдорф пожал плечами. — Два дня пути, если на резвой лошади. Вероятно, больше, так как нам придется соблюдать осторожность и беречь жизнь маршала. Однако это все равно в два раза ближе, чем до Нульна, и это мои родовые владения. Там везде будут наши друзья. Шрамм посмотрел на свои руки. Выбор предстоял незавидный. Лейтдорф отличался своеволием и непостоянством, но ситуация и впрямь складывалась прескверная. Насколько знал комтур, Шварцхельм лично возглавил поиски. Если слухи не врали, то пытаться пробиться силой — чистое самоубийство. — Я дам ответ утром, — заявил Шрамм, поднимаясь на ноги. — Мне необходимо подумать. А пока ведите себя тихо. Мне приказали вас защищать, но, если вы выдадите наш лагерь или попытаетесь сбежать, пощады не ждите. Лейтдорф кивнул и как будто даже устыдился. — Безусловно. И я не забуду об этом, когда стану курфюрстом. Я никогда не забываю доброту, комтур. — Вы по-прежнему полагаете, что после всего случившегося вы получите рунный клык? — недоверчиво прищурился Шрамм. Лейтдорф широко улыбнулся. Его глаза тускло сверкнули. — Не беспокойтесь, — ответил наследник. — Здесь орудуют такие силы, о которых Шварцхельм и ему подобные не имеют никакого понятия. В частности одна. И она по-прежнему в Аверхейме. Они ее пока не нашли. Им ее не поймать. Если бы им это удалось, я бы знал. Шрамм уже открыл рот, чтобы спросить, о чем толкует Лейтдорф, но передумал. Темнота сгущалась быстро, а позаботиться предстояло еще о многом. Пленный напоминал одержимого, начавшего бредить. За жизнь комтур повидал достаточно подобных людей. — Вам виднее, герр Лейтдорф, — пробормотал Шрамм, направляясь к остальным рыцарям, — вам виднее… Глава восемнадцатая Шварцхельм стоял в одном из многочисленных приемных залов Авербурга. Стены здесь были отделаны простыми панелями из темного дерева, в вычурных медных канделябрах горели свечи. Арки стропильной крыши украшали гобелены, изображающие события из военной истории провинции. Имелись среди них и творчески переработанные сцены предыдущих орочьих набегов. Заметив их, Шварцхельм едва удержался от презрительного смешка. Возможно, в былые времена аверландцы и сами умели защищать собственные земли. В зале никого не было, кроме самого генерала и державшегося рядом Ферштолена. — Он идет, — сообщил шпион, наклоняясь, и Шварцхельм кивнул. Спустя мгновение двойные двери в дальнем конце зала распахнулись, и вошел Гросслих, сопровождаемый четырьмя командирами его армии. Все они были облачены в полный доспех, кое-где покрытый царапинами после боев. И все они носили цвета, которых раньше Шварцхельм на них не видел. Алый с золотой отделкой. Тщеславный выбор для новообразованной династии. — Я просил пригласить сюда и герра Альптраума, — заметил Шварцхельм. — В настоящий момент ему нездоровится, — откликнулся Гросслих, подходя ближе и вставая прямо перед Защитником императора. — Пусть так. Но это не освобождает его от необходимости явиться сюда. — Когда мы увидимся с ним в следующий раз, я напомню герру Альптрауму, как важно исполнять приказы, — заверил Гросслих, сделав особенное ударение на словах «исполнять приказы». Шварцхельм заметил, что Ферштолен приподнял бровь. — Обязательно напомните. Вашим людям удалось отыскать Лейтдорфа? — Его войска в городе полностью уничтожены. Мы раскрыли шесть притонов в трущобах, где велась торговля корнем счастья. Их все сожгли дотла вместе со всем, что хранилось внутри. Линии снабжения… — Это все очень интересно, герр Гросслих, однако я спрашивал вас не об этом. Хайнц-Марк заметно покраснел. Он всегда отличался искренностью. Эта черта подходила для солдата, но для курфюрста — уже не очень. — Еще нет. Рейксгвардейцы увезли его с собой. Все дороги к северу и западу патрулируются. Я отправил конников прочесать сельские угодья. — У него же владения на востоке, разве нет? — Это так, милорд, но… — Он направится именно туда. Вы только зря тратите время, охраняя реку. — Прошу прощения, но с Лейтдорфом как минимум две дюжины рейксгвардейцев. Мы не можем перекрыть все возможные тропы. Мне показалось, что в первую очередь нужно не дать ему сбежать из провинции. — Тем самым вы даете ему время собрать новую армию. Немедленно отправьте людей на восток. Если не уничтожить змеиное гнездо, змея вернется. Гросслих явно смутился, но Шварцхельм не собирался его щадить. Этот человек полагал, что с получением мантии курфюрста все закончится. Следовало избавить его от подобного заблуждения. — Охотники на ведьм уже прибыли в город? — Да, мой господин. Следственные комиссии начали работу. Шварцхельма едва не передернуло. Он понимал, что означают эти слова. В ход пошли орудия пыток. Однако таковы их методы — великого врага невозможно одолеть добрыми словами и мягкими уговорами. — Передайте им, чтобы они явились ко мне сегодня вечером. Вы еще не курфюрст, герр Гросслих. И пока я не назначу вас им, я по-прежнему остаюсь представителем имперской власти. — Безусловно. Я и не думал, что… — Каковы ваши планы по обеспечению безопасности в городе? Коронация не состоится, пока предателей не уничтожат. Гросслих слегка приободрился. В вопросах тактики он разбирался. Они оба разбирались. По сути своей оба они являлись солдатами, и не более того. — Те, кто служил непосредственно Лейтдорфу, обезврежены. Капитанов передали охотникам на ведьм для допроса. Обычных солдат, в том числе и тех, кого связывали с моим соперником феодальные клятвы, отпустили. Я не собираюсь устраивать кровавых расправ. Город и так достаточно настрадался. — Вы уверены, что сможете поддержать порядок? — В моем распоряжении уже тысяча вооруженных бойцов, и еще больше скоро прибудут. Герр Альптраум весьма щедро делится состоянием своей семьи. И я не откажу ни одному рекруту, если только он не входил в ближний круг Лейтдорфа. Войско Аверланда нуждается в пополнении. Шварцхельм одобрительно хмыкнул. В этом Гросслих был абсолютно прав. — Пришлите мне отчеты о ваших расходах и планы развертывания. Только когда я окончательно уверюсь, что в городе безопасно, я разрешу вам вступить в должность. Мне нужны регулярные доклады о продвижении дел. И пока Лейтдорф остается на свободе, глаза императора станут внимательно следить за вами. — Я понимаю. — Хайнц-Марк поклонился. — Вы отыскали Натасью? — вмешался Ферштолен. Опять Натасья. Питер никак не мог забыть об этой женщине. — К моему глубокому сожалению, ее так и не поймали, но я отрядил на ее поиски столько же людей, сколько и на поиски ее мужа. Мы со всей серьезностью отнеслись к вашим предупреждениям, советник. — Рад это слышать. Именно она — корень всех зол. Возможно, обо всех ее планах не знал даже сам Лейтдорф. Вне всякого сомнения, она по-прежнему опасна. Не теряйте бдительности. Великий враг всегда сильнее и настойчивее, чем кажется на первый взгляд. Гросслих не смог сдержать улыбки. Ему, окрыленному победой, такие предостережения наверняка казались бессмысленными. — Вы не устаете напоминать мне об этом с самого начала нашего предприятия, — откликнулся Хайнц-Марк насмешливо, однако без всякой злобы. — Доверьтесь мне. Я сражался против этих людей два года. И, как выяснилось, они не так уж всемогущи, как им хотелось бы. Мы отыщем Натасью. Ферштолен явно не разделял его уверенности. — Позаботьтесь об этом, — попросил он. — Она до сих пор может быть где-то в городе. Шварцхельм обернулся к Гросслиху. — На данный момент это все, — сказал генерал, — можете возвращаться к своим войскам. Гросслих развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — Мой господин, — начал он, неуверенно глядя на Шварцхельма. — Я до сих пор не поблагодарил вас. Шварцхельм нахмурился. Это показалось лишним. — Герр Гросслих… — Прошу вас, выслушайте меня. Возможно, я не сумел оценить вас по достоинству при первой нашей встрече. Но теперь мне ясно, что нельзя судить по первому впечатлению. Я бы ни за что не поверил, что такой человек, как Хельборг, может стать предателем, если бы не увидел этого собственными глазами. Мы не смогли бы с ним справиться. Я опрометчиво решил вызвать его на поединок, и сейчас, как следует остыв, я понимаю, что непременно погиб бы. И если бы вы не появились тогда… — Достаточно, — оборвал его Шварцхельм. Он понимал, что Гросслих говорит от души, но сама мысль о том сражении причиняла ему боль. — Мы не будем об этом говорить. Что-нибудь еще? Гросслих, помедлив, покачал головой. — Я понимаю. — В таком случае возвращайтесь к своим обязанностям. Гросслих развернулся и вместе с капитанами вышел из зала, и тяжелые двери за ними с лязгом захлопнулись. Шварцхельм и Ферштолен снова остались одни. Несколько минут оба молчали. — Правильно ли мы поступили здесь, Питер? — спросил Шварцхельм, не пытаясь скрыть терзающего его беспокойства. — Я в этом не сомневаюсь. Вы позволяете вашей дружбе застилать все остальное. Не зацикливайтесь на ней. — Дружбе? Никакой дружбы уже давно нет. — Шварцхельм нахмурился. — Он был великим человеком. Его предательство разобьет императору сердце. — От этого никто из нас не застрахован. — Истинно так, — откликнулся Шварцхельм, — однако я всем сердцем желаю, чтобы все сложилось иначе. Главный зал Авербурга окутывал полумрак. Снаружи ярко сияло солнце, но высокие окна закрыли занавеси — на каждой из них красовался вышитый алой нитью символ кометы. Вдоль нефа на равном расстоянии друг от друга стояли жаровни, источающие резкий запах гари и клубы черного дыма, уходящие под потолок. Все это место переделали так, чтобы оно больше отвечало нуждам временных обитателей. Не прошло и дня с тех пор, как охотники на ведьм прибыли в город, однако они сразу же принялись за работу, не тратя времени даром. Сподвижники Гросслиха трудились не покладая рук, обеспечивая бесперебойный поток подозреваемых — всех, кого поймали в трущобах, всех членов внутреннего круга Лейтдорфа. Расследование велось со всем положенным усердием — там, где воздействие скверны хотя бы предполагалось, допросы проводились строгие и беспощадные. Методы этих допросов были древними, и за прошедшие века ведущие дознаватели Храма Зигмара довели их до совершенства. Некоторые из них, самые тонкие, воздействовали на уязвимые точки человеческого разума, а другие, более грубые, опирались на хрупкость человеческого тела. Применение находили обычно и те и другие. Нашлось оно и в Аверхейме. Охотник на ведьм Одо Хайдеггер смотрел на последнего допрашиваемого со смесью жалости и презрения. Он знал, какими видят охотников прочие люди: садистами, мясниками, наслаждающимися своей работой, фанатиками и изуверами. Конечно, среди его коллег такие порой встречались. Одо, к своему огорчению, повидал достаточно таких собратьев, чаще всего — в отдаленных уголках Империи. Не знал он зрелища более грустного, чем человек, занимающий должность в одной из наисвятейших имперских организаций и при этом опустившийся до жестокосердия. Хайдеггер каждую ночь молил Зигмара, чтобы и его не постигла подобная участь. В конце концов, он культурный человек. Он любил лирическую поэзию — ту, что рассказывала о вещах благочестивых. У него не оставалось времени слушать песни в тавернах, но он наслаждался возвышенной музыкой в имперском соборе в Виттенбурге, заслуженно славившемся своим хором. Сложись жизнь Одо иначе, он, возможно, и сам стал бы музыкантом. Ему всегда хотелось попробовать сыграть на лютне, касаться аккуратными пальцами струн, заставляя их издавать нежные протяжные звуки, заставляющие таять даже самые холодные сердца. У него был музыкальный слух и весьма деликатные пальцы, натренированные за многие годы усердной практики. Охотник старался не вслушиваться в крики — они затмевали гармонические образы, занимающие его ум. В подобных делах важна концентрация. Хайдеггер не получал удовольствия, причиняя боль. Боль служила только средством для достижения цели. Однако он по-настоящему наслаждался своим мастерством. Зигмар простит ему грех гордыни. В конце концов, она служила Ему во благо. К счастью, Вернер Клопфер перестал кричать и теперь лишь судорожно дышал. Клопфера, раздетого догола, привязали к столу в центре просторного зала. Его правая рука превратилась в кровавое месиво. Местами проглядывали мышцы, влажно блестящие в сиянии свечей. Не считая прилежного писца и двух глухонемых стражников, стоящих у дверей, Клопфер и Хайдеггер остались наедине. Приятный, практически интимный момент. Дыхание Вернера участилось еще сильнее. Бедолага начал паниковать. Хайдеггер взял влажную ткань со стоявшей рядом лавки и приложил ко лбу допрашиваемого. Клопфер вздрогнул, почувствовав прикосновение. Его кожа блестела от пота. Все тело воняло. Как и многие другие, побывавшие здесь до него, Клопфер от ужаса перестал контролировать кишечник. Весьма прискорбно, конечно, но разве можно укорять этих несчастных? Докапываться до истины — нелегкое дело. — Ну что ж, — начал Хайдеггер мягким, почти женственным голосом, убирая тряпку в сторону, — не переживай о физической боли, которая терзает тебя, сын мой. Это лишь необходимая прелюдия, инструмент, призванный очистить твою душу. Боль пройдет, пусть и со смертью. Он потянулся к другой миске, на этот раз наполненной чистой водой, и помыл руки. Все необходимое Хайдеггер разложил на скамье так, как он любил. Потрепанный старый молитвенник с осыпающимися страницами, сосуды со святой водой, иконы Зигмара и Магнуса Благочестивого, литании экзорцизма. И, конечно же, инструменты допроса: зажимы, крючья, скальпели, долота, иглы и все прочее, любовно упорядоченное и подписанное, готовое к использованию. Большая часть этих приспособлений, разложенная на мягкой ткани, ярко блестела в свете жаровен, отполированная до блеска. Остальные, уже побывавшие сегодня в деле, покрывал алый налет. Хайдеггер предвкушал, как будет чистить их вечером. — Ч-что вы хотите услышать? — всхлипнул Клопфер. — Я скажу что угодно. Все что угодно! Хайдеггер неодобрительно цокнул языком, складывая руки на груди. — Так дело не пойдет. Ты, видимо, прослушал все, о чем я говорил? Мне нужно услышать правду. Всю правду. Расскажи мне, что тебе известно, и твоя душа спасется. — Я работал на Лейтдорфа! — воскликнул Клопфер. Его страдальческий крик эхом отдался под сводами зала. Писец прилежно заносил все сказанное на бумагу. Альрих хороший слуга — он никогда не покидал своего места, ни разу не просил повторить. Всякий раз, когда допрос заканчивался, он отдавал Хайдеггеру стопку листов пергамента, исписанных аккуратным почерком, — полную запись беседы на рейкшпиле. Хайдеггер искренне привязался к Альриху — за долгие годы службы так много писцов сошло с ума, что истинный профессионал оказался на вес золота. — Я служил одним из его капитанов, — торопливо забормотал Клопфер, — мы знали, что Гросслих вооружает своих людей, и сделали то же самое. Некоторые из наших солдат прибыли из имения Лейтдорфа — по реке, под покровом ночи. А других мы наняли за деньги. — Где вы брали средства для их найма? — У нас было много источников. Одним из них служило наследство Лейтдорфа. У его жены тоже имелись деньги. К тому же доход приносил корень — мы его ввозили. Слуги Лейтдорфа получили контроль над картелями. В Аверхейме хватало противоборствующих группировок, но в конце концов они все подчинились ему одному. Это приносило хорошие деньги — корень постоянно покупали. А откуда еще поступали средства, я не знаю. — Я слышал о корне счастья от других допрашиваемых. Это из-за него ты поддался скверне? — Скверне? Я не… Хайдеггер потянулся за новым инструментом. — Да! Да, из-за него! Пожалуйста, не надо больше! Одо взял инструмент в руки — это был истинный шедевр, элегантный и изящный, как ножка эльфийской девы. Хайдеггеру вовсе не хотелось его использовать — каждый раз существовала опасность зацепиться за сухожилие и повредить механизм. Возможно, позже, если разговор зайдет в тупик. — Значит, корень счастья подтолкнул тебя поддаться скверне. Именно к такому же заключению пришли и все остальные. А ты сам принимал его? — Нет, никогда! Его раздавали только тем, кто не являлся членом нашей организации. Некоторые наемники его тоже принимали. Лейтдорф строго-настрого запретил нам его пробовать. — И почему же? — Мы видели, как корень влияет на людей. Они становились ленивыми. А Лейтдорф хотел, чтобы мы не теряли боеготовности. — И ты не задумался о причинах его приказов, когда понял, что корень счастья — орудие великого врага? Клопфер воззрился на Хайдеггера с удвоившимся ужасом. В его глазах заблестели слезы. Он явно соображал, что ответить. Признавать вину всегда нелегко. — Ты можешь сознаться мне во всем, сын мой, — ласково проговорил Одо. — Я понимаю, что в это трудно поверить, но я здесь, чтобы помочь тебе. Клопфер зашелся горькими рыданиями. Хайдеггер ощутил укол разочарования. Как же часто допрашиваемые начинали плакать, когда он предлагал им положиться на его духовную мудрость. Отчего же столь многие глухи к откровениям Храма, если это — возможность спастись? Умерщвление плоти лишь временно, а погибель души — навечно. Хайдеггер подождал несколько минут, пока Клопфер успокоится. — Поговори со мной, сын мой, — велел он наконец, теперь уже более твердым тоном. Одо был терпеливым человеком, но и у его доброжелательности имелись пределы. Клопфер отчасти совладал с душившими его слезами. Теперь он выглядел смирившимся и сломавшимся, и это хорошо — раскаявшаяся душа могла попасть в залы Зигмара. — Я понимал, что здесь что-то не так. Что-то неправильно. И полагал, что это — ее рук дело. — Жены Лейтдорфа? — Да. Мы все ее боялись. — Страх — не оправдание. — Я знаю! Теперь я это понимаю. Поверьте мне, я во всем раскаиваюсь. Хайдеггер ощутил, как сердце согревает удовлетворение. Именно такие моменты делали его призвание столь благословенным. — Твои мучения почти закончились. Остался последний вопрос. Клопфер поднял глаза. На его залитом слезами лице вспыхнула отчаянная надежда. — Какой вопрос? — Мне поручено выяснить, какую роль в этом деле сыграл верховный маршал Рейксгвардии Курт Хельборг. Он — влиятельный человек. Из всех тревожных аспектов данного дела этот — самый ужасающий. И важно выяснить всю правду. С этими словами Хайдеггер взял инструмент — самый любимый — и аккуратно поднес к лицу Клопфера. Узник напрягся и отчаянно задергался, но, к счастью, его умело сковали, почти не позволяя повернуть голову. С нежностью любовника Хайдеггер коснулся кончиком инструмента кожи под левым глазом Клопфера. — Ты ведь расскажешь мне всю правду, не так ли, сын мой? Принимал ли Хельборг участие в этом деле? Раздавал ли он указания — сначала из Альтдорфа, затем из Нульна? Являлся ли он — вместе с Руфусом Лейтдорфом и Натасьей Хисс-Лейтдорф — истинным автором этого чудовищного заговора? На мгновение Клопфером овладел такой ужас, что он лишился дара речи. Он попытался взглянуть на инструмент, трогающий его лицо, но тот находился слишком близко. Однако Вернер чувствовал прикосновение и понимал, что ждет впереди. — Отвечай быстрее. Клопфер взглянул в глаза Хайдеггеру. В его собственных глазах плескалась мольба — отчаянная мольба. Он согласился бы сказать что угодно — лишь бы избежать боли. Они все становились такими рано или поздно. Вот в чем заключалась гениальность этого действа — все они в конце концов выкладывали правду. А уж было ли это правдой в том смысле, в каком они ее понимали, или той правдой, которую хотел услышать Хайдеггер, — никакого значения не имело, В конце концов, в этом мире все относительно, и все пути ведут к славе и все большему прославлению Зигмара, источника всех милостей. — Д-да, мой господин, являлся, — произнес Клопфер, запинаясь. По его щекам снова побежали слезы, блестящими каплями оседая на металлической поверхности скальпеля. — Хельборг — один из авторов заговора. Я видел письма, которые они посылали друг другу. Они все предатели: и Лейтдорф, и его жена, и маршал Рейксгвардии. Хайдеггер тихо вздохнул. Еще одно признание. Как быстро они произносятся, стоит провести необходимую работу. Еще одна душа спасена. Еще один кусочек мозаики встал на место. На этом можно заканчивать. Одо убрал инструмент, и Клопфер снова зарыдал, забившись в оковах. — Ну, ну, тише, — утешил его Хайдеггер, — разве ты не чувствуешь себя лучше? Признание во грехе — это часть процесса очищения. Теперь твоя душа свободна от грязи, что так долго ее пятнала. Ты можешь гордиться собой. Он положил скальпель на тряпицу, и тот тихо лязгнул об остальные инструменты. — Это все? — спросил Клопфер, когда Хайдеггер принялся заворачивать сверток. И в его голосе снова послышалась отчаянная надежда. — Я могу идти? Охотник кивнул. Эту часть процесса он всегда, очень не любил — расставание казалось сущим издевательством после всего, что они пережили вместе. — Больше вопросов нет. Мучения закончены. Ты можешь идти. Он взял тряпку и вытер руки. Их следовало помыть. Он долго и упорно работал, и, пожалуй, стоило сделать перерыв. — Ты славно потрудился, сын мой, — продолжил Хайдеггер, убирая тряпку обратно на стол. — Информация, которую ты сообщил, поможет нам искоренить ересь. Клопфер его как будто вовсе не услышал, впав в некое забытье. Это неблагодарно с его стороны — в конце концов, Хайдеггер трудился ради его же блага. Теперь охотник чувствовал себя опустошенным — как и всегда, когда процесс заканчивался. В такие моменты его вера ослабевала больше всего. В эти темные минуты он порой гадал, не лучше ли ему было состоять на службе в Виттенбургской церкви. Возможно, тогда бы ему куда лучше спалось по ночам. Возможно, тогда его не терзали бы необъяснимые страхи, нападавшие всякий раз, когда он оставался один, и заставлявшие плакать без всякой причины. Хватит. Эти минуты уныния — всего лишь испытание. Все происходящее — испытание. Хайдеггер отошел от стола, на ходу обернувшись к писцу. — Ты зафиксировал все? — Да, мой господин. — Включая свидетельство об участии сеньора Хельборга? — Да, мой господин. Конечно же, Альрих все записал — он никогда не упускал ни единой мелочи. Хайдеггер вздохнул. Альрих — усердный слуга. Они оба усердные слуги. Охотник направился дальше, щелкнув пальцами, привлекая внимание караульных. Используя язык жестов, который они понимали. Хайдеггер отдал им тот единственный приказ, который отдавал всегда: «Убейте его. И приведите следующего». Ферштолен стоял на террасе над нижними уровнями Авербурга. Снова поднялся ветер, и от этого город казался здоровее. С тех пор как отсюда выгнали Лейтдорфа, воздух изменился. Въедливая сладость и гнилостный запашок исчезли. Гросслих быстро навел здесь порядок. Конечно же, не без помощи Шварцхельма — тот, похоже, пришел в себя, хотя и замкнулся больше обычного. Он занимался делами с той угрюмой эффективностью, которой всегда славился. Уже одно только это убеждало Ферштолена, что они поступили верно. Пускай Лейтдорфам и удалось в свое время выманить Шварцхельма из города, измотав его возней с юридической документацией, медленно и аккуратно отравляя его разум и не давая трезво оценивать ситуацию, теперь все это закончилось. Если бы их план не раскрылся в нужный момент, они могли и выиграть. Ферштолен не сомневался, что Лейтдорфы как-то использовали зеленокожих. Конкретный способ по-прежнему оставался тайной, но рано или поздно его удастся выяснить. Сейчас, когда охотники на ведьм получили все полномочия для расследования, все тайное быстро станет явным. Питер окинул взглядом город — тот выглядел таким же мирным, как и в день, когда они только приехали. Почти нигде не осталось следов, напоминающих о недавних волнениях. Торговцы вернулись на места, улицы вычистили. Люди устали от сражений. Даже те, кто поначалу принял сторону Руфуса, похоже, смирились с победой Хайнца-Марка. Любая власть лучше безвластия, царившего в городе в последние несколько недель. Позади послышался шорох, Ферштолен мигом развернулся, вскидывая кинжал, — и обнаружил перед собой Тохфеля, смиренно поднявшего руки. — Простите, советник, — проговорил Дагоберт, нервно косясь на оружие. — Это вы меня простите, — откликнулся Ферштолен, убирая кинжал в ножны. — Времена нынче нелегкие. Тохфель подошел ближе, вставая рядом. — Не переживайте. Нам остается лишь надеяться, что теперь ситуация наладилась. — Не слышу в вашем голосе уверенности. — Я по натуре своей осторожен. — Я заметил. Тохфель печально улыбнулся. Несколько минут они с Ферштоленом стояли, наблюдая, как внизу, на улицах, кипит жизнь. Да и река теперь как будто слегка ожила — там, где не было ничего, кроме стоячей воды, теперь покачивалось несколько барж с товарами. На полное возобновление торговли понадобится некоторое время, но корабль-другой — уже неплохое начало. — Я чувствую, что и сам отчасти виноват в том, что случилось, — сознался Тохфель, и Ферштолен вопросительно поднял бровь. — Это ведь я вызвал Хельборга из Нульна. — Если мне не изменяет память, это я посоветовал вам его позвать. — Даже если и так. Ферштолен отмахнулся. В последние дни, кажется, весь Аверхейм занимался самокопанием. — Вы ведь не знали, какую роль он играет в происходящем. И никто из нас не знал. О мотивах Хельборга догадывался только Шварцхельм, но в тот момент я списал его догадки на… профессиональную конкуренцию. Возможно, он разглядел то, что оказалось не под силу увидеть всем нам. Впрочем, даже он теперь сомневается в себе. Тохфель взглянул вниз на каменную балюстраду. Как и большая часть архитектуры Авербурга, та перенесла сражение без потерь. Много людей погибло, но город остался цел. — Охотники на ведьм завершили расследование. Все предатели на допросах назвали имя Хельборга. Так что у Шварцхельма нет поводов для сомнений. — Хорошо, — ответил Ферштолен. — Я уверен, что храмовники подошли к вопросу со всем тщанием. А значит, коронация уже не за горами. — Это так. Подготовка уже ведется. — А вы, похоже, и этому не очень-то рады. Тохфель пожал плечами. — Все прошло не так, как я хотел. Но что сделано, то сделано. Трагедии удалось избежать. Полагаю, мы с Гросслихом сумеем сработаться. — Вот и славно. — Ферштолен кивнул. — В нем нет ни капли благородной крови, что бы он там ни утверждал, однако он сумел пробиться. — Питер улыбнулся. — Он поскакал прямо к Хельборгу. Видит Верена, это настоящая храбрость. Он ведь так и не простил меня за то, что я заставил его повернуть, хотя это спасло ему жизнь. Тохфель не стал улыбаться в ответ. — Я надеюсь, что впредь подобных вещей не повторится. Аверланд трещит по швам. Нам нужен лидер, способный править, а не полевой командир. — У Гросслиха есть советники вроде Ференца Альптраума и ему подобных. Это весьма могучий союз. — А вы давно видели Альптраума? Ферштолен задумался. Сейчас, когда Тохфель об этом заговорил, Питер понял, что не видел Ференца давно — прямо сказать, с тех самых пор, как отправился на бой на Формейстерплац. — Он что, покинул город? — Я не знаю. И никто не знает. Точно так же никто не знает, куда делся Ахендорфер, мой архивариус. — А когда вы его видели в последний раз? — Ровно перед тем, как Альптраум захватил крепость. И он вел себя… странно. Ферштолен внимательно взглянул на Тохфеля. На что тот пытался намекнуть? Не похоже было, что у него имелись собственные тайные замыслы. — О чем вы говорите, штатгальтер? Мне стоит начать беспокоиться? Тохфель пожал плечами. — Пожалуй, вам и без того хватает интриг, и мне бы не хотелось лишний раз сыпать соль на раны. Но я подумал, что вам следует узнать об этом. — Благодарю. Я постараюсь выяснить подробности, — ответил Ферштолен и тут же сообразил, что у него ничего не выйдет. Он начисто лишился всякого прикрытия — все оставшиеся в Аверхейме участники действа теперь знали, кто он такой, чем занимается и на кого работает. Теперь он сможет выступать только в качестве мальчика на побегушках у Шварцхельма. Все нераскрытые секреты — если таковые еще остались — придется выяснять кому-нибудь другому. — Я должен идти, — сообщил Тохфель. — Подготовка к коронации, — понимающе кивнул Ферштолен. — Вам не позавидуешь. Штатгальтер удалился, и Питер снова остался один. Налетевший ветерок взъерошил его волосы. Некоторое время советник молча наблюдал, как блестит на солнце Авер. Все стало так, как и должно быть. Порученное им со Шварцхельмом задание подходило к завершению, вопрос с престолонаследием решен. Когда они покинут Аверхейм, власть останется в надежных руках нового курфюрста. Ферштолен имел полное право быть довольным. Даже радостным. Однако он больше не умел особенно радоваться — с тех пор, как умерла Леонора. Даже в минуты триумфа его разум продолжал просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, выискивая потенциальные опасности, тревожась из-за возможных потерь. Ферштолен и сам не радовался этой своей особенности, но поделать с ней ничего не мог, как не мог и изменить прошлое. Шварцхельм намеревался уехать после коронации — он хотел лично рассказать императору о предательстве Хельборга, а Ферштолену поручил остаться и приглядывать за восстановлением порядка. Впереди ждало немало работы. Следовало сообщить последние новости войску Блоха. Выследить Лейтдорфа и Натасью. Снова обезопасить дороги. Работа ждала интересная. Трудная. В обычное время Ферштолен обеими руками ухватился бы за такую возможность лично проследить за каждой мелочью. Но только не в этот раз. После всего произошедшего его уже тошнило от Аверхейма. Чувство долга ни за что не позволило бы Питеру признаться в этом, однако он возненавидел это место. Чем быстрее он сможет вернуться в Альтдорф, тем лучше. Он еще немного постоял, глядя на город, а затем направился прочь, обратно в крепость. Терраса снова опустела, и по ней гулял лишь холодный восточный ветер. Он не приносил с собой привкуса скверны — но и утешения тоже. Как и в прошлый раз, когда Шварцхельм только прибыл в Авербург, парадный зал крепости наполнился людьми. Наряды, конечно, теперь были далеко не такими богатыми, но, учитывая события прошедших дней, благородные горожане сделали все, что могли, чтобы выглядеть достойно. И если чьи-то шелка оказывались наспех заштопаны, а некоторые драгоценности, украшавшие шеи придворных дам, не так уж хорошо начищены, остальные гости старательно этого не замечали. В глазах собравшихся дворян читалось облегчение. Многие из них совсем недавно смогли вернуться в роскошные городские особняки после того, как сбежали в загородные поместья. Теперь им вовсе не хотелось, чтобы беспорядки, заставившие их покинуть город, начались снова. Парадный зал украшали знамена с символикой Аверланда — по большей части в геральдических цветах провинции, черном и желтом, со стилизованным изображением солнца, унаследованного от развалившегося Солландского княжества. Встречались здесь и знамена благородных родов, и привычные кометы, и имперские орлы, грифоны и львы. Присутствовал среди них и герб Альптраумов, хотя Ферштолен так и не увидел в толпе гостей Ференца. Ряды знамен пополнились и еще одним — недавно принятым боевым стягом династии Гросслихов, броским и безвкусным: голова черного вепря, окруженная золотыми лавровыми листьями, на кроваво-красном поле. Сразу становилось понятно, что нового курфюрста выбрали отнюдь не за тонкий художественный вкус. Впрочем, если ему хочется именно такой герб — пусть носит. Ни одного курфюрста пока не свергли за дурацкое знамя. Время шло, и толпа потихоньку теряла терпение. После того как отсюда убрали всю атрибутику охотников на ведьм, в парадный зал снова беспрепятственно полился солнечный свет. Яркие лучи проникали сквозь высокие окна-бифории, и при таком скоплении народа очень быстро стало жарко. Ферштолен почувствовал, как у него вспотела шея, и слегка расстегнул воротник. Гросслих заставлял всех ждать — видимо, он все-таки научился некоторым уловкам. Например, поздно являться и рано уходить. Ферштолен покосился на двойные двери. Те старательно охранялись. Личная гвардия Гросслиха, облаченная в те же броские цвета, выстроилась в три ряда у выхода. Лейтдорфа до сих пор не отыскали, и никто не желал рисковать понапрасну. Ферштолен знал, что сотни солдат Гросслиха прочесывали коридоры Авербурга даже теперь, когда вот-вот начнется церемония. Питер оглянулся на высокий помост. Члены избирательного совета уже заняли свои места. В совете хватало знакомых лиц. Ферштолен заметил Тохфеля, явно неловко чувствующего себя в новом алом облачении. Остальные по большей части являлись личными советниками Гросслиха. Присутствовал здесь и Эйлер. Это не удивляло — только полный глупец не назначил бы на высокие должности своих соратников. Хороший курфюрст понимает, как важно иметь надежные тылы. Нетерпение толпы нарастало, и тихие шепотки постепенно становились все громче. Вот тогда наконец запели трубы. Их звонкий рев в замкнутом пространстве показался неприятно громким, и Ферштолен невольно поморщился. Затем двери распахнулись, и по центральному проходу двинулась процессия крепостной стражи. Столпившиеся гости скользнули в стороны, освобождая солдатам дорогу. Стражники заняли свои места и, повернувшись лицом к толпе, одновременно стукнули древками копий о каменный пол. Следом явился Шварцхельм. и Ферштолен, заметив его, не смог сдержать довольной улыбки. Он знал, как сильно большая шишка ненавидит торжественные мероприятия. Шварцхельм облачился в полный доспех, тщательно вычищенный перед коронацией. Металл, совсем недавно еще покрытый вмятинами и царапинами, перепачканный кровью, теперь сиял, как самая яркая звезда. Рехтшталь покоился в древних ножнах на поясе у генерала, а на шее его висел кулон в виде Гхал Мараза. Памятуя о его вспыльчивом характере, дворяне постарались разойтись подальше, пропуская его к помосту, Шварцхельм не посмотрел ни на кого из гостей и вообще выглядел так, словно готов заплатить денег, лишь бы оказаться подальше отсюда. Он занял наложенное ему нечетное место и повернулся, глядя на толпу. Люди замерили в ожидании, и несколько минут повисшую тишину нарушало только тихое эхо шагов солдат, патрулирующих коридоры снаружи. Потом прибыл Гросслих — в алой одежде, отделанной золотой нитью. Это явно было его любимое сочетание, пускай и не совсем привычное для солдата. Голову Хайнца-Марка венчал тканевый берет, как у законника, а на груди блестели церемониальные цепи. Возможно, тем самым он ненавязчиво давал понять, что время войны прошло и в одежде ученого деятеля он чувствует себя точно так же свободно, как в боевых доспехах. Если так, то это добрый знак для Аверланда. Гросслих уверенно направился по проходу. Толпа негромко гудела, обсуждая нового курфюрста. Возможно, Ферштолену показалось, но до его ушей долетели едва различимые вздохи некоторых молодых барышень, присутствующих в зале. Все знали, что Гросслих холост. Впрочем, вряд ли это продлится долго. Хайнц-Марк подошел к помосту. Шварцхельм дожидался его, как угрюмый идол из люстрийских джунглей. Гросслих опустился на колени, проявляя уместное смирение. Мудрый ход. — Жители Аверланда, — начал Шварцхельм, и его зычный голос разнесся по всему залу. Ферштолен впервые уловил в нем легкий аверландский акцент. Странно, как он раньше его не замечал. Возможно, большая шишка в конце концов вспомнила о своих корнях. — Властью, данной мне императором, согласно имперскому закону о престолонаследии, я объявляю графа Хайнца-Марка Гросслиха новым курфюрстом Аверланда. Да будет же его правление долгим и славным. Да хранит его Зигмар в бою, и да будет он чтить закон, защищать свой народ и сокрушать врагов человечества. С этими словами генерал взял в руки золотую корону аверландских курфюрстов. Гросслих стащил берет, и Шварцхельм возложил украшенную самоцветами корону на его голову. Курфюрст не стал подниматься с колен. Корона не имела особого значения — она всего лишь символ. Тот артефакт, который Гросслих желал на самом деле, он еще не получил. К переднему краю помоста подошел Тохфель, поднося нечто тяжелое, завернутое в золотую парчу. Этот предмет длиной с самого штатгальтера заметно оттягивал ему руки. Шварцхельм же взял артефакт одной рукой и легко его перевернул. — Узрите же, — проговорил он, откидывая ткань, — Руноклык Аверланда, Меч Погибели, святой клинок народа Сиггурда. Он взмахнул мечом. Как и все рунные клыки, оружие служило образцом непревзойденного кузнечного мастерства. Стальное лезвие сияло в лучах солнца, украшенное затейливой вязью рун. Когда генерал извлек меч, по залу прокатился удовлетворенный вздох — все собравшиеся давно мечтали увидеть, как рунный клык Аверланда вновь обретет владельца. Шварцхельм с почтением передал меч Гросслиху. Граф поднялся, принимая оружие обеими руками. Несколько секунд он неподвижно стоял, глядя на священный клинок. Шварцхельм отступил на шаг назад, позволяя ему насладиться моментом. Потом Гросслих поднял глаза и обернулся к гостям. Солнечный свет, отраженный лезвием, осветил его лицо. Сейчас Хайнц-Марк выглядел как истинно образцовый курфюрст. Он высоко поднял меч обеими руками. — За Зигмара! — взревел Гросслих, и его глаза полыхнули торжеством. — За Империю! — За Империю! — откликнулась толпа, а затем разразилась радостными криками. Ферштолен не стал присоединяться к общему веселью, по привычке внимательно наблюдая за остальными. Он не мог винить ликующих гостей — после долгого правления сумасшедшего графа, после болезненного периода безвластия они заслужили повод для радости. Ферштолен взглянул на Шварцхельма. Хотя тот и не улыбался — что не удивляло, — но на обветренном лице обозначилось мрачное удовлетворение. И это было хорошо. Генерал за эти дни вынес больше всех прочих, и он заслужил эту победу. Когда он вернется в Альтдорф, то, без сомнения, ему сполна воздастся за все пережитое. Ферштолен понимал, как это для него важно. Позволив себе на минутку забыть о привычной сдержанности, Ферштолен присоединился к ликующей толпе. Попросту невежливо этого не сделать в такой великий день. Празднество длилось долго. После коронации пришлось переждать еще несколько юридических процедур, а затем толпа удалилась в главный бальный зал в особняке Альптраумов, где начался пир горой. Вино в хрустальных стаканах не переводилось всю ночь. Вспоминая прошлый вечер снова и снова, граф-выборщик Хайнц-Марк Гросслих не мог прогнать улыбку с широкого лица. Он сделал это. После всех месяцев борьбы против ублюдка Руфуса он наконец-то это сделал. Возвращаясь в личные покои медленными шагами, поднимаясь по спиральной лестнице, Гросслих чувствовал тяжесть висящего на его бедре руноклыка. Со временем он привыкнет к этому ощущению. В ощутимо древнем мече Хайнц-Марк чувствовал скрытую силу. Словно оружию не терпелось покинуть ножны. Курфюрст подошел к дверям покоев, и двое караульных, заметив его, вытянулись по стойке смирно. — Можете быть свободны, парни, — сказал им Гросслих. Стражники недоуменно взглянули на него в ответ. — Нам приказано оставаться здесь всю ночь, сир, — сообщил караульный. Гросслих доброжелательно взглянул на него. В другое время он мог бы и отругать этих солдат за то, что они не исполняют приказы немедленно. Но сейчас он пребывал в хорошем настроении. Вся проделанная работа принесла плоды, и впереди ждало славное будущее. — Не думаю, что сегодняшней ночью стоит беспокоиться о моей безопасности, — проговорил Гросслих, выразительно глядя на висящий на его поясе меч. — В бальном зале еще осталось вино. Наслаждайтесь. Мы все это заслужили. Стражники переглянулись и расплылись в улыбках. — Премного благодарны, сир, — откликнулся один солдат, и оба они поспешили вниз по лестнице, пока на пиршественных столах еще оставалось чем поживиться. Гросслих толкнул дверь и усмехнулся под нос, вспоминая, сколько непристойных предложений он получил за прошедшие часы. Не то чтобы у него раньше бывали проблемы с женщинами, но титул правителя принес с собой и вовсе невероятные любовные перспективы. Хайнц-Марк едва не поддался соблазну ответить на чей-нибудь флирт согласием. Едва — однако же не поддался. Для него существовала лишь одна женщина. — Ты припозднился, — проговорила Натасья, откидывая завесу балдахина и поднимаясь с кровати. Гросслих запер двери и обернулся к ней. Картинным жестом он вытащил рунный клык. — Взгляни на это, любовь моя, — проговорил курфюрст, с нескрываемым удовольствием рассматривая меч. — Наконец-то. Натасья снисходительно улыбнулась. Черная ночная рубашка обтягивала ее тело во всех нужных местах. Гросслих поймал себя на том, что и сам не знает, какую из двух добыч он желал сильнее. — Очаровательно. А теперь иди сюда. Гросслих отложил меч и подошел к постели, заключая Натасью в объятия. Как только их руки сомкнулись, свечи в комнате замерцали и погасли, естественное пламя сменилось сиреневым сиянием, и огромную кровать с балдахином расчертили зловещие узоры теней. Такой свет Гросслиху нравился куда больше. Он снова почувствовал себя как дома. — Я так долго ждал, — проговорил он, глядя в темные глаза Натасьи. — Ты уже отыскал Лейтдорфа? Эти слова болезненно царапнули. Разве обязательно обсуждать дела именно сейчас? Это момент его триумфа, и ей стоило бы отнестись к нему с большим уважением. — Еще нет, любовь моя. Но это всего лишь вопрос времени. Я отрядил на его поиски сотни людей. — Возможно, я смогу помочь. — Только после того, как Шварцхельм уедет. — Безусловно. Но тебе понравятся мои последние творения. Они могут оказаться весьма полезны. Гросслих содрогнулся, представив себе, как они могут выглядеть. Натасья отличалась чудовищно бурным воображением. — Как тебе удалось так долго выносить общество этого дуралея? Натасья холодно улыбнулась. — Он легко поддавался на уловки. Многие мужчины такие. — Она взглянула Хайнцу-Марку в глаза. Ее зрачки вытянулись, как у кошки. — Многие. Не все. Откуда-то повеяло жасмином. Запах был густым и кружил голову. — Этому стоит порадоваться. Вся наша затея держалась на обмане. — Неожиданностей тоже хватало. Я не предвидела появления Хельборга. Это нас едва не погубило. Гросслих, не удержавшись, рассмеялся. — И все-таки какая ирония! Из всех людей его сразил именно Шварцхельм. — А ты словно удивлен этому. Не забывай, сколько часов я потратила на то, чтобы отравить его разум. Мне еще никогда не приходилось так тяжело. Я не смогла его сломать, даже воспользовавшись чарами, которые уничтожили бы любого нормального человека. Все, что мне удалось, — поселить в его душе сомнения. Так что не торопись праздновать победу. Я не смогла сломать его так же, как не смогла сломать Мариуса. Гросслих прижал Натасью к себе, чувствуя ее тело сквозь ткань рубашки. Ему едва не стало дурно — так сильно было душившее его желание. — Хватит разговоров. Мне не терпится отпраздновать прямо сейчас. Натасья свирепо взглянула на него и с удивительной легкостью оттолкнула на кровать, прижимая руки и ноги. Потом склонилась над ним — и ее кошачьи глаза полыхнули сиреневым пламенем. Сияние в комнате померкло, а запах жасмина стал резче. — Значит, отпразднуешь. Просто не забывай, кто здесь главный. Гросслих широко улыбнулся. — Как пожелаешь, любовь моя, — выдохнул он. — Все будет так, как ты пожелаешь. Глава девятнадцатая Шварцхельм ждал. Он не привык к долгому ожиданию. Зеркальный коридор тянулся на добрую сотню ярдов в длину, и, кроме генерала, здесь никого не было — даже рейксгвардейцы не заглядывали. Император знал, что генерал ждет аудиенции. Однако же не торопился принять его. Шварцхельм вспомнил события прошедших дней. Местами в его памяти обнаруживались провалы. Половина воспоминаний выглядела так, будто он сражался с собственными кошмарами. Только смерти он помнил ярче всего прочего. Грюнвальд. Хельборг. Хотя, может, маршал до сих пор жив — тела так и не нашли. Генерал не знал, стоит ли на что-то надеяться. После всего, что произошло за последние несколько недель, обратный путь из Аверхейма показался легким. Чем дальше на север уезжал Шварцхельм, тем сильнее менялась погода. Ясное небо над головой сменилось серо-стальными тучами. Над Альтдорфом лило как из ведра. Сточные канавы заполнились водой, с крыш капало, помутневшая река бурлила. Именно такая погода подходила Империи больше всего. Аверланд в сравнении с ним выглядел странно и в каком-то смысле пугающе. Шварцхельм был рад убраться оттуда. — Заходи! — гулким эхом разнеслось по зеркальному проходу, и Меч Правосудия звякнул на поясе генерала, словно откликаясь на этот зов. Меч Возмездия покоился у Шварцхельма в руках. Ножны, насколько он знал, по-прежнему оставались у Хельборга. Обнаженное лезвие выглядело практически безупречно. Генерал старательно смыл с меча кровь — свою собственную кровь. Теперь единственным изъяном оставалась зазубрина. Та самая, возникшая по его вине. Шварцхельм прошел к золоченым дверям. Имперскую печать на них выковали из итильмара. Наверняка такая работа стоила немалых денег. Генерал толкнул двери, и те бесшумно распахнулись. Зал за ними разительно отличался от светлого коридора: просторный, темный и старый. По бокам тянулись ряды простых каменных колонн, окна были высокими и узкими, как в крепости. Сквозь них виднелись хмурые серые тучи, почти не пропускающие в сумрачный зал солнечный свет. В дальнем конце, где мрак сгущался сильнее всего, темнел массивный каменный алтарь Зигмара. Он выглядел совсем просто в сравнении с золочеными алтарями в большинстве имперских церквей. Каменный барельеф вырезали так грубо, что Шварцхельм едва мог разглядеть угрюмое лицо Бога-Короля, нависающего над ним. Давно почивший скульптор предпочел подчеркнуть суровый характер имперского божества, и Зигмар мрачно обозревал негостеприимное помещение, как опозоренный патриарх. Император сидел в простом кресле — единственном предмете мебели во всем зале — в самом центре нефа. Одежды Карла-Франца были такими же простыми и темными, и, как и лик Зигмара над его головой, он не улыбался. Шварцхельм подошел ближе и поклонился. Император ничего не сказал в ответ. — В Аверланде избран курфюрст, — доложил генерал, и его голос отдался под сводами зала. — Ваше задание выполнено. Карл-Франц кивнул, продолжая молчать. — Есть и другие новости. — Шварцхельм протянул ему рунный клык. Император забрал меч и положил к себе на колени, рассматривая потемневшее лезвие. В скудном свете оно казалось тусклым, словно вырезанным из обсидиана. — Я знаю, почему ты принес мне его, — проговорил Карл-Франц. Его голос звучал глухо. Весь такт и тщательно отмеренное дружелюбие, наполнявшие их с генералом предыдущий разговор, теперь исчезли. Император выглядел как отец, потерявший сына. Шварцхельм понимал, что все его надежды принести вести лично изначально были тщетны. Карл-Франц всегда умел добывать информацию одному ему ведомыми способами. — У меня не оставалось вы… — Выбор есть всегда. — Лицо императора исказила гримаса скорби и гнева, и он взглянул Шварцхельму в глаза. В его собственных глазах плескалась печаль. Бездонная печаль. — Ты абсолютно уверен? У тебя вовсе нет никаких сомнений? На долю секунды Шварцхельм замер. Конечно, сомнения у него имелись. И они одолевали его каждую свободную минуту с тех пор, как окончился бой на Формейстерплац. — Он сражался на стороне Лейтдорфа, а тот факт, что Лейтдорф поддался скверне, засвидетельствовал его ближний круг, — ответил Шварцхельм. Слова прозвучали холодно и официально. — Охотники на ведьм подтвердили наши опасения. Мне правда очень жаль. Но он работал против нас. Император поднялся с кресла. Меч, соскользнувший с его колен, лязгнул об пол, и эхо этого звона разлетелось по всем темным уголкам. Карл-Франц никогда бы не позволил себе так обращаться со священным оружием, окажись здесь его владелец. Но с потерей Хельборга перестало иметь значение и все остальное. Он подошел к Шварцхельму и замер, но его глаза полыхали ледяным пламенем. — Меня не волнует, что говорят охотники на ведьм, — прорычал император негромко и зло. — Я сражался с ним бок о бок. И ты тоже. Он вел мои армии. И если есть хотя бы капля сомнений, хотя бы маленький шанс, что ты ошибся… Вот теперь настал черед Шварцхельма воспылать гневом. Он навис над императором. Генерал понимал скорбь Карла-Франца. Они все испытывали скорбь. Но император не присутствовал там. Он не видел недуг провинции собственными глазами. — Что вы хотите от меня услышать⁈ — воскликнул Шварцхельм, в ярости сжимая кулаки и борясь с отчаянным желанием ударить по чему-нибудь. — Я выполнил все, что вы поручили! Аверхейм стал гнездом Хаоса! Мы искоренили скверну. Зеленокожие уничтожены. Новый курфюрст занял трон. Что еще я должен был сделать? Карл-Франц отступил на полшага. В его глазах читалось удивление. С ним никто не смел так разговаривать. — Он был моим братом, — суровый голос Шварцхельма задрожал от переполнявших его эмоций, — и если вы думаете, что я сразу смог поверить… Больше говорить было нечего. Шварцхельм вспомнил тот последний взгляд Хельборга. «Почему ты это делаешь, Людвиг?» И то предательство. Император не ответил. Он медленно повернулся и, наклонившись, поднял меч. Сейчас, растеряв привычную уверенность, Карл-Франц казался стариком. Годы не пощадили его. Шварцхельм неподвижно замер, такой же непоколебимый и холодный, как каменные колонны по обеим сторонам зала. Повисла тишина. — Ты не знаешь наверняка, мертв он или нет, — проговорил наконец Карл-Франц. Шварцхельм покачал головой. — Его забрали рейксгвардейцы. Те, которые его сопровождали. — Мои рейксгвардейцы. Это уже что-то. — Император, по-прежнему мрачный, вернулся в кресло. — Если он все еще жив, его необходимо захватить живым. Я хочу, чтобы его доставили сюда. Я допрошу его — сам, лично. Лейтдорф не так важен. Но Хельборг… Шварцхельм почувствовал, как в его душе снова всколыхнулся застарелый стыд. Он вечно соперничал с Хельборгом за внимание повелителя, как мальчишка, и даже сейчас, когда его извечный противник объявлен предателем и повержен, Шварцхельм продолжал свою борьбу. — Вы хотите, чтобы я вернулся туда? — Генерал не смог скрыть отвращения, которое вызывала у него эта идея. Император покачал головой. — Ты и без того уже натворил достаточно дел, тебе не кажется? Эти слова больно задели, и Карл-Франц, похоже, тут же пожалел о сказанном. Он тяжко вздохнул и снова взглянул на потемневший клинок. — Тебе кажется, что я слишком суров с тобой, Людвиг, — мягко проговорил император. — Я не хотел тебя обидеть. Но Хельборг был для меня как сын. Вы оба для меня как дети. Даже смерть в бою для него стала бы лучше, чем… скверна. Пока остаются хотя бы малейшие сомнения, я не успокоюсь. Шварцхельм понурился, задумавшись, сколько допросов уже произошло в этом зале. Император всегда умышленно выбирал залы для аудиенций. — Возможно, я ошибался, считая ваше противостояние полезным, — продолжил император. — Мне нравилось ваше соперничество. Это помогало вам не расслабляться. Но мне следовало понять, к чему оно может привести. — Он провел пальцем по холодному лезвию рунного клыка, на мгновение задержавшись на зазубрине. — Вероятно, он слишком далеко зашел, пытаясь превзойти тебя. Если это и впрямь так, в том моя вина. Император поднял глаза на Шварцхельма. Гнев на его лице почти исчез, но глубокая скорбь никуда не делась. — Я доверяю твоему мнению, Людвиг. Я всегда ему доверял. Ты сделал все, о чем я просил. Никто не смог бы сделать больше. Теперь мне хочется, чтобы ты немного позаботился и о себе. Война на севере продолжается, и скоро там понадобится твое присутствие. Но не уезжай прямо сейчас. Я нагрузил тебя множеством дел. Тебе нужно немного отдохнуть. Шварцхельм собрался возразить — отдых сейчас был последним, в чем он нуждался, — но император упреждающе поднял руку. — Не надо. Я не собираюсь спорить. Возвращайся в свои комнаты в Альтдорфе. Остальными проблемами Аверланда я займусь сам. Может быть, нанесу этому Гросслиху визит лично или вызову его сюда. Карл-Франц посмотрел прямо в глаза Шварцхельма, и его взгляд стал холодным и суровым — пусть и не лишенным некоторой доли сочувствия. — Я позову тебя, когда ты достаточно оправишься. А до тех пор не покидай город. Это приказ. Шварцхельм подумал, не стоит ли возразить. Он еще мог кое-что сделать и кое в чем пригодиться. Он вспомнил о Тургице, о зеленокожих. Без его опыта и навыков армии Империи ослабнут. Они уже лишились Хельборга. Однако смысла спорить не было. Он уже видел подобное выражение на лице императора. К тому же он прекрасно знал, что в некоторых видах войны никогда не сумеет одержать победу. — Да, мой государь, — ответил генерал, стараясь говорить как можно спокойнее. В этот раз никаких победных парадов не предвидится. Шрамм склонился над Хельборгом, глядя в его лицо. Раненый маршал лежал среди груды мягчайших пуховых подушек. Старые бинты, заскорузлые от пропитавшей их крови, с него сняли, заменив свежими, умело намотанными. Рану умастили ароматными травами и бальзамами, и жрец прочитал над ней молитвы и цитаты из святых писаний. Однако на текущий момент никакие средства не принесли пользы. Хельборг едва дышал. Но, по крайней мере, теперь он не болтался в седле посреди равнин. Путь до первого из убежищ Лейтдорфа занял два дня. Потом они поехали дальше на восток, уходя прочь при первых же слухах о появлении охотников Гросслиха. Сейчас, забравшись в самую глубь провинции, вдалеке от наезженных дорог, они оказались в безопасности — пока. У семьи Лейтдорфов хватало в Аверланде особняков, но Гросслих рано или поздно отыщет их все. Лицо маршала по-прежнему оставалось белым. Он походил на умертвие. Шрамм приложил палец к сонной артерии Хельборга и нащупал слабый пульс. Слабый, почти незаметный. Маршал находился на грани жизни и смерти, его глаза оставались закрытыми, а дыхание — слабым и неровным. Шрамм убрал руку и отошел от кровати. Рана на щеке Хельборга наконец-то перестала кровоточить. После того как лекарь закончил ее обрабатывать, Шрамм забрал вытащенный осколок Клингераха себе. Возможно, в этом не было смысла, но рунный клык оставался священным оружием. Комтур повесил его на цепочку и носил теперь на шее, кожей ощущая прикосновение древнего металла. За окном все еще ярко светило солнце, но в камине жарко пылал огонь — лекарь посоветовал поддерживать в комнате тепло. Шрамм подбросил в камин очередное полено, и оно с треском загорелось, выплевывая искры. — Что думаете? — спросил Лейтдорф, сидящий в чересчур вычурно отделанном кресле в углу комнаты. Чрезмерной пышностью отличался весь дом — отец Руфуса явно не жалел денег на его отделку, несмотря на то что это загородное имение было одним из множества таких домов, принадлежавших семье Лейтдорфов. Портреты Мариуса висели здесь почти на каждой стене. — Он сильный. Но я не могу ничего обещать. — Шрамм присел напротив Руфуса. — Сколько у нас есть времени до того, как люди Гросслиха явятся сюда за вами? Лейтдорф пожал плечами. — Есть и другие места, еще более отдаленные. Когда маршал будет в состоянии путешествовать, мы можем уехать туда. Никто из моих людей не проболтается. Шрамм невесело улыбнулся. — Проболтается, если Гросслих нашел достаточно умелых дознавателей. — Однако пока у нас есть время. Тех, кого нужно, уже оповестили — в этих краях много готовых поднять за меня оружие. Шрамм с трудом удержался от смешка. Он куда больше верил в собственных рейксгвардейцев, чем в то, что Лейтдорфу удастся собрать более-менее приличную армию. Тем не менее убежища по-прежнему требовались отчаянно. — Что вы собираетесь делать дальше? — спросил Лейтдорф. Шрамм ответил не сразу. Пока они ехали на восток, спасаясь от надоедливых солдат Гросслиха, он немало раздумывал о том, как поступить. Если он не сомневался хоть в чем-нибудь, так это в том, что им по-прежнему грозила смертельная опасность. По какой-то извращенной причине против них обратилась вся провинция. По всей видимости, к этому приложил руку Шварцхельм. Его вмешательство пугало — если даже Защитник императора оказался способен на предательство, то что-то в этом мире непоправимо сломалось. Шрамм помнил лицо генерала, перемазанное в крови, с остекленевшими глазами. — Мы дадим маршалу время оправиться. Я не знаю, что здесь произошло и почему на нас объявлена охота, но я не хочу мешать ему выздоравливать. — А если он не выздоровеет? Шрамм мрачно взглянул на Лейтдорфа. — Если до этого дойдет, — проговорил он, старательно подбирая слова, — то я лично отыщу того, кто в этом повинен. Я стану охотиться за ним по всей Империи, по всему Старому Свету, если понадобится. И тогда, если удача и Зигмар мне позволят, я сделаю с ним то же самое, что сделал он с моим господином. — Шрамм взглянул на Лейтдорфа, не трудясь скрыть охватившую его жажду крови. — Месть обязательно свершится. Можете в этом не сомневаться. Шварцхельм постучал в дверь. Дом Ласса был точно таким же, каким он его запомнил: небольшим, скромным и опрятным. Остальная часть Генеральского квартала по-прежнему выглядела неуютно. Погода стояла холодная и ветреная, и фигурно остриженные кусты в генеральских садах казались как никогда хрупкими. Спустя несколько секунд гулко лязгнул открывающийся засов, дверь распахнулась, и на пороге показался наставник Шварцхельма. Генрих Ласс выглядел еще сильнее состарившимся — если только это вообще возможно. На его лице прибавилось морщин, а кожа высохла еще больше. Лишь глаза по-прежнему выдавали бесконечную жизненную силу — их взгляд оставался все таким же пронзительным как и во времена, когда генерал Ласс внушал трепет одним своим видом. — Итак, ты вернулся. Шварцхельм пригнулся и шагнул внутрь. — Я же обещал, что загляну. — Всегда рад тебя видеть. Ласс провел его в одну из личных комнат. Вдоль обшарпанных стен теснились шкафы с книгами в кожаных переплетах, за решеткой камина горел огонь, а деревянный пол укрывали дорогие ковры. Над каминной полкой висели вещи, напоминавшие о временах, когда Ласс сражался под знаменем императора. Церемониальный кинжал. Дорогой пистолет Боккерино. Старательно отполированный череп какого-то чудовища. — Значит, ты справился с заданием? — спросил Ласс, осторожно опускаясь в низкое кресло. Шварцхельм устроился напротив него. Горящий камин приятно грел бок — после долгих недель аверландского зноя к альтдорфской сырости пришлось привыкать заново. — Гросслих получил титул. О чем еще вам рассказали? Ласс пожал плечами. — Кое-что долетело до моих ушей. Я знаю, что не обошлось без неприятностей. Шварцхельм задумался, зачем он вообще сюда пришел. Он не нуждался в исповеднике. А может, и нуждался. Вынужденное бездействие сводило его с ума. — Да, вроде того. Вы слышали новости о Хельборге? — Ничего конкретного. Его не видели в Альтдорфе уже много недель. Мне сказали, что он отправился в Нульн. — Значит, вы ничего не слышали. Он оказался замешан в случившемся. Вместе с Лейтдорфом. Охотники на ведьм получили свидетельства. — Что ты говоришь? — спросил Ласс после паузы. — Он оказался предателем, мастер. Вот что я говорю. На лице старика отразилась целая гамма эмоций. Изумление. Недоверие. Гнев. Замешательство. Шварцхельм, уже побывавший на его месте раньше и испытавший похожее потрясение, ничего другого и не ожидал. Хельборга любили решительно все, и люди не сразу смогут смириться с мыслью о его падении. — Ты наверняка ошибся. — Тон Ласса стал знакомым. Точно так же он начинал говорить, когда Шварцхельм допускал ошибку на тренировочной площадке. Или недостаточно хорошо старался. Или лгал. — Он попытался убить моего советника. Он выступил против нас в бою. Не окажись я там — он убил бы и Гросслиха. — Шварцхельм неожиданно почувствовал усталость. Не стоило сюда приходить. Он не собирался снова повторять одни и те же аргументы — они и без того уже много дней не выходили у него из головы. — Мы сражались. Друг против друга. Ласс взглянул на него — внимательно и испуганно. — И?.. — Я все еще здесь. Старик, ужаснувшись, сжался в кресле. — Зигмар всемилостивый! — прошептал он, качая головой. — Святые заступники… — В Аверхейме угнездился Хаос. За этим стояли Лейтдорф и его ведьма. Я не знаю, каким образом они втянули в это Хельборга, но теперь это не имеет значения. Их всех уничтожили. — А Гросслих? — Ему ничего не угрожает. Мой агент по-прежнему с ним. Блох, мой командир, остается в Аверланде. Я надеялся присоединиться к нему и заняться восстановлением армии. Однако сейчас это невозможно. — Отчего же? — Мне запрещено возвращаться. Император больше не хочет, чтобы я участвовал в этом предприятии. В этот момент Ласс, похоже, заметил боль в его глазах. Шварцхельм и сам знал, что не всегда может скрывать ее. Доверие императора значило для него все. Сознавать, что он лишился этого доверия, было горько. Отчаянно горько. — Я понятия об этом не имел. — Конечно, не имели. Мы беседовали наедине. И на самом деле я и вам не должен был об этом рассказывать. — Я рад, что ты все-таки рассказал, Людвиг. Я ведь предупреждал, что в Аверланде тебя может поджидать заговор? Однако ты сумел выстоять. Разве тебе совсем неприятно об этом думать? Ты полностью выполнил поставленную задачу. Эти слова кольнули больнее всего. Не насмешка, не упрек — сочувствие, самый болезненный дар из всех. — Да, но какой ценой? — Шварцхельм чувствовал себя так, словно опять оказался на тренировочных площадках и впервые взял в руки меч. Он до тошноты устал от сомнений и терзаний. Как будто за время пребывания в Аверхейме в нем что-то сломалось и теперь никак не могло восстановиться. Ласс тяжело поднялся с кресла. Руки у старика слегка дрожали. Он шаркающей походкой направился к шкафчику, стоявшему в дальнем углу комнаты, и налил в свой кубок вина. — Хочешь выпить? Шварцхельм покачал головой. Ласс отхлебнул из кубка и долил еще. Когда он вернулся в кресло, его руки дрожали уже чуть меньше. — Я не ожидал подобных вестей, — пробормотал старик. — Хельборг сгинул. Разве может быть что-то хуже? — Может. Его могут так и не отыскать. Он может прямо сейчас находиться в Аверхейме вместе с Лейтдорфом. Сейчас, когда войска императора увязли на севере, кто его остановит? И положение дел может ухудшиться в разы. Ласс кивнул и снова отхлебнул вина. — Разумеется. Ты прав. Хотя в это нелегко поверить. Очень нелегко. — Он поднял глаза на Шварцхельма. — Я уверен, что ты поступил правильно, Людвиг. Избрание Гросслиха курфюрстом это подтверждает. Ты находился там. Ты видел, как поступает Хельборг. Видел записку на пергаменте. Доказательства говорят сами за себя. Эти слова слегка успокоили Шварцхельма. — Безусловно, — откликнулся он. — Доказательств хватало, и я… — Он осекся. — Какую записку? — Ты же сам сказал. По дороге в Аверхейм. — Я ничего такого не говорил. Ласс нахмурился. — Я уверен, что ты упоминал его — вроде именно записка окончательно развеяла твои сомнения? Именно так ты мне сказал. Сердце Шварцхельма похолодело. Он не хотел в это верить. Не мог. — Я не говорил вам об этом, — произнес генерал, чувствуя, как его охватывает ужас. Ему едва не стало дурно. — Я никому об этом не говорил. Даже Ферштолену. Ласс заметно занервничал. — Ну, может, я услышал об этом где-то еще. — Он неуверенно хохотнул. — Я уже не настолько молод. И порой что-нибудь да забываю. Шварцхельм поднялся с кресла, потянувшись к рукояти Рехтшталя. — Где вы могли об этом услышать, мастер? Ласс заметно испугался. — Сядь, Людвиг, — резко велел он. — Нечего надо мной нависать в моем собственном доме! Что ты себе позволяешь? — Где вы вообще могли об этом услышать? — Шварцхельм неожиданно вспомнил, что говорил Ферштолен об обнаруженных письмах тогда, много недель назад. «Из Авербурга в Альтдорф уже некоторое время отправляются сообщения». Ласс тоже попытался встать, но его руки слишком сильно тряслись. — Полагаю, тебе лучше уйти. Растерянность Шварцхельма постепенно переплавилась в ярость. — Это были вы. Из всех чудовищ… Зигмар всемилостивый, это были вы… Лицо Ласса исказила злобная гримаса. — Не глупи, Людвиг! Я знаю тебя с тех пор, когда ты был мальчишкой! Сядь! Шварцхельм вытащил Рехтшталь. Клинок с легкостью выскользнул из ножен. Стальное лезвие загудело — дух оружия пробудился ото сна. И жаждал крови. Ласс отпрянул, сбив рукой кубок с вином. При виде меча его глаза распахнулись от ужаса. — Что ты собираешься делать? Убить меня? Ты совсем с ума сошел? Гнев, полыхающий в душе генерала, уступил место мрачной решимости. Несмотря на то что ему даже смотреть на Ласса стало противно, смерть этого человека ничего не даст. Еще оставались нерешенные загадки и нераскрытые тайны. — Убить? — переспросил Шварцхельм. Его охрипший голос походил на лязг стали. — Нет. Ты отправишься со мной. Ты знаешь, как обстоят сейчас дела. И твои секреты вытащат из тебя — все до единого. И я все-таки выясню, что случилось в Аверхейме. Вот теперь, кажется, Ласс окончательно потерял над собой контроль. Он ухватился пальцами за шею, словно пытался выцарапать себе глотку. Старик завизжал от ужаса, и сухая кожа по краям его рта пошла трещинами. Он попытался выскочить из кресла и броситься в коридор, но не успел — левой рукой Шварцхельм поймал его за мантию. Ему показалось, что он ухватил мешок с костями. — Не делай этого! — взмолился Ласс, и в его глазах заблестели слезы страха. — Убей меня, если это необходимо, но только не заставляй говорить! Шварцхельм навис над ним, крепче сжимая хрупкое костлявое плечо. — Это почему же? — прошипел генерал. Он достаточно разъярился, чтобы и впрямь убить старика, и такая участь куда лучше той, которой Ласс по-настоящему заслуживал. Но правда сейчас важнее возмездия. Несколько мгновений Ласс смотрел на него в ответ. Губы старика дрожали. Он трясся, охваченный смертельным ужасом. — Она не позволит мне говорить! Она не допустит этого! Шварцхельм выпустил старика, и тот рухнул на пол. — Что ты имеешь в виду? Кто — «она»? Но правда уже начала раскрываться. Тело Ласса под свободной мантией начало изменяться. Какой бы информацией он ни обладал, его жуткий покровитель не собирался позволять старику поделиться ею. Шварцхельм отшатнулся. Он уже видел подобные вещи. И занес меч, готовясь нанести удар. Слишком поздно. Мантия Ласса всколыхнулась и сжалась. Ткань втянуло внутрь, словно воду в слив сточной канавы. А затем она взорвалась изнутри, и лоскуты разлетелись в разные стороны. Сам Ласс исчез — на его месте обнаружился тошнотворный ком пульсирующей плоти. Он прямо на глазах начал меняться, во все стороны потянулись щупальца, хватая попадавшиеся вещи и всасывая их внутрь растущего сгустка. Распахнулась пасть, сочащаяся слизью, клацнула — и скрылась под складками плоти. Отраставшие конечности оплетали мебель, потом отрывались и вслепую ползли обратно к туше. Монстр продолжал расти. Посреди туши прорезалась огромная пасть, сплошь усеянная острыми зубами, вокруг нее раскрылись сотни глаз, сияющие лиловым светом. Плоть вокруг них стала такой же белой, как и зубы, а под кожей пульсировали темно-синие вены. Ласс сгинул. Ошибка дорого ему обошлась. Шварцхельм занес Рехтшталь, готовясь ударить, хотя с трудом понимал, куда нужно целиться. — Не режь меня! — заверещало существо. Его голос напоминал голос Ласса — словно тот все еще находился где-то там, глубоко внутри комка плоти. Шварцхельм не стал слушать эти мольбы. Он все равно никак не смог бы помочь наставнику. Да и не хотел. Меч Правосудия описал сияющую дугу. Стоило ему вонзиться в мутировавшую плоть, как из выпуклых наростов хлынула удушливая вонь. Стены забрызгал резко пахнущий мускус. Отродье закричало, и из центра пасти вырвались щупальца, увенчанные сиреневыми шипами. Они цеплялись за одежду Шварцхельма, опутывали, сжимали, и генерал крутанулся, вырываясь из их хватки, отсекая шипы от кожаной куртки и плаща. — Ты убил Хельборга! — верещало отродье ртами, мгновенно возникающими на его туше и тут же исчезающими. — Ты убил его, Шварцхельм! Генерал бил в самый центр пучка щупалец, отрезая каждый потянувшийся к нему отросток. Но на месте каждого отсеченного шипа вырастали два новых, метя в глаза, в глотку, в пальцы. Шварцхельм не отступал, рубя извивавшиеся со всех сторон щупальца. Ему нельзя было поддаваться эмоциям. Мысли, роящиеся в его голове, отнюдь не способствовали успокоению. Ласса, которого он знал, больше не существовало. Возможно, этот человек умер уже давно. Все, что осталось вместо него, — извращенная смесь темной магии и испорченной материи. Их бой продолжался некоторое время, а затем рой щупалец словно успокоился. Один за другим отростки упали на землю, либо отрубленные, либо замершие. Остался лишь комок плоти, дрожащий и скулящий. Пасть, сочащаяся слюной, по-прежнему виднелась на месте, окруженная глазами. Они то появлялись, то исчезали. — Очень хорошо, — насмешливо произнес голос. Он звучал хрипло и искаженно, как будто голосовые связки внутри прямо сейчас резко изменялись. — Тебя славно обучили. Шварцхельм пропустил издевку мимо ушей. — Почему? — спросил он, не опуская меча и наблюдая, как корчатся на полу оставшиеся щупальца. — Кого ты об этом спрашиваешь? Генриха Ласса? Он здесь. Правда, только отчасти. Его душу забрали в другое место. — Но ты знаешь, почему он это сделал. — Конечно. Я знаю о многом. — Кто ты? Пасть резко расширилась, и оттуда вырвалось хриплое карканье. По всей видимости, это означало смех. Плоть на коме пошла волнами, покрылась новыми глазами. — Ты знаешь, кто я. Твои сны многие недели принадлежали мне. Твой разум оказался весьма занятным, Шварцхельм. В нем столько гнева… Если бы ты знал, сколько вреда принесли эти эмоции, я сомневаюсь, что ты смог бы оставаться о себе такого же высокого мнения. Шварцхельм снова подался вперед. Он знал, что не нужно слушать бредни чудовища. Возможно, сейчас с ним говорил осколок личности Ласса. Или что-то еще похуже. Но, чем бы оно ни было, только глупец станет поддаваться уговорам Хаоса. — Я выясню всю правду, — пообещал генерал, тщательно выбирая момент для атаки. Отродье, заметив приближающийся меч, снова съежилось. — Осторожнее с желаниями. Правда может помочь тебе, а может лишить рассудка. Какой исход ты предпочтешь? — Никакой. Я предпочитаю следовать закону. — Так же, как ты следовал ему в Аверхейме? С удовольствием посмотрю, как все закончится провалом. Точно так же, как и в прошлый раз. Хельборг мертв, а его душа претерпевает муки. Ты погубил Аверланд, Защитник императора. Очень скоро на парапетах Авербурга запляшут демоны, а улицы наполнятся криками. И это все — дело твоих рук. Ты был нашим инструментом. Нашим орудием! Славься же, вестник Хаоса! Повелитель Наслаждений приветствует тебя! Это переполнило чашу терпения Шварцхельма, и он с отчаянной яростью принялся размахивать Рехтшталем, почти не глядя, куда бьет. Не обращая внимания на очередные щупальца, устремляющиеся к нему, он рубил и резал отвратительный ком слизи и сухожилий. Клинок рассекал воздух с невероятной скоростью и мощью, без всякой точности, без всякого расчета. Генерал косил щупальца, отсекая все, что попадалось на пути, как крестьянин — созревшую пшеницу. Когда лезвие разрезало студенистую поверхность шара, пасть разделилась на несколько новых. Один рот разразился нечеловеческим криком, а остальные, оскалив длинные и острые клыки, кровожадно ими защелкали. Шварцхельм бросился прямо к этим ртам, вонзая меч в каждый по очереди. Потоки крови, синие и алые, забрызгали его руки и грудь. Попадая на обнаженную кожу, брызги обжигали, как расплавленный воск, но генерал не обращал на это внимания. Отродье начало слабеть. Его жизненные соки залили пол, забрызгали стены. Сила, поддерживающая существование чудовища, начала рассеиваться, Шварцхельм не сдавался. Он размахивал мечом, описывая все более короткие дуги, и рубил дрожащую слизь. Его с ног до головы забрызгало вонючей жидкостью. На шее и руках алели рубцы, оставленные шипами на щупальцах. Неприкрытые участки кожи сплошь покрылись следами укусов. Но все эти поверхностные раны не имели особого значения. Вскоре чудовищу уже не доставало сил даже на символические атаки. Его плоть стекала с лезвия Рехтшталя, как навозная жижа. Глаза потемнели, затвердели и разлетелись по полу, как мраморные шарики. Крик перешел в поскуливание. В конце концов в луже слизи осталась лежать лишь подрагивающая куча полупрозрачных мышц и сухожилии. Искривившиеся вены оплетали отвратительную пародию на сердце. Рядом валялось несколько пучков человеческих волос и то, что когда-то было голосовыми связками. Все это выглядело искаженным и неправильным. Но даже теперь жалкая тварь попыталась мутировать дальше, собрать остатки себя во что-то, еще способное жить. Она словно желала сказать что-то еще — голосовые связки задрожали, покрылись свежими отростками новых жил, следом начало образовываться нечто напоминающее вытянутый рот. Шварцхельм в последний раз занес Меч Правосудия. Лезвие сверкнуло — и генерал вонзил меч острием прямо в сердце. Последний сгусток плоти лопнул — и в луже лимфы и слизи сверкнула какая-то вещица. Звезда Зигмара, принадлежавшая Лассу. Маленький металлический талисман валялся среди нечистот, словно в насмешку. Не обращая внимания на вонь, Шварцхельм поднял талисман, вытер его от слизи. И с отвращением посмотрел на зловонную лужу. — Это тебе за Ласса, которого я знал, — проговорил он. Времени на скорбь и злость не осталось. Шварцхельм размышлял не более минуты — понимание, что делать дальше, пришло практически сразу. Он подобрал с пола упавший графин с вином — тот не разбился и был еще до половины полон — и вылил остатки напитка на слизистые останки чудовища. О Хельборге генерал не думал. Сейчас отвлекаться на подобные мысли казалось равносильно смерти. Для раскаяния найдется время позже. Шварцхельм вышел из комнаты и направился наверх. Он обыскал весь скромный домик, перерыл сундуки, вытряхнул шкатулки, поднял едва ли не каждую половицу. Пока он занимался этим, останки чудовища начали бурлить. Через трещины в полу потекла жижа, пропитывая шторы и ковры, забулькала в укромных уголках под мебелью. В конце концов, после долгих поисков Шварцхельм забрал только одну вещь — старый металлический ключ, лежавший в шкатулке из палисандра под скромной кроватью Ласса. Возможно, это уже ничего не значило. А может, и нет. Как бы там ни было, больше ничего примечательного генерал не нашел. Закончив обыск, он вернулся на нижний этаж. Там все оставалось по-прежнему. Лужа продолжала булькать. Некоторые жидкости непостижимым образом снова начали стекаться вместе. Шварцхельм вытащил огниво и высек искру над маслянистым болотом из вина и ихора. Смесь моментально вспыхнула, в воздухе разлился резкий аромат жасмина. Шварцхельм не стал дожидаться, пока лужа догорит. Убедившись, что ключ и Звезда Зигмара у него с собой, он развернулся и вышел прочь. Пламя за его спиной разгоралось быстро, и в какой-то момент генералу показалось, что он слышит эхо чужого крика — мучительного вопля Ласса. Оглядываться он не стал. К тому моменту, когда он покинул дом, дым уже повалил сквозь верхнее окно. Шварцхельм миновал Генеральский квартал и направился к реке. Его охватило холодное смирение. Чувство вины снова вернулось, и перед его мысленным взором в очередной раз всплыло лицо Хельборга. «Почему ты это делаешь, Людвиг?..» Потому что его обманули. Потому что великий враг все запутал. Потому что заговорщики знали, как сыграть на зависти, уже поселившейся в его душе, созревшей и готовой к использованию. Он дошел до реки. Бурлил мутный и серый поток. Сверху хлестал дождь, взбивая грязную пену. Вдалеке ползли промышленные баржи, тащившие нелегкий груз. На противоположном берегу, теряясь за завесой дождя и дыма, виднелись башни производств. От них в загрязненное небо валил бурый дым, пятная и воду, и облака. Все вокруг выглядело грязным, усталым и старым. Чувства бурлили в душе генерала так же отчаянно, как совсем недавно бурлили жидкости в туше чудовища. Это оказался Ласс. Не Хельборг. Ласс. Долго Шварцхельм стоял, глядя в воду. Бурые волны смотрели на него в ответ. Мощный поток взбаламутили штормы выше по течению. Он не протянул бы долго — даже он, Защитник императора, защитник Империи, сильнейший из генералов Старого Света. Тяжелый колет, промокнув, утащил бы его на дно, а легкие забились бы илом. Шварцхельм продолжал смотреть. Кроме него, на берегу никого не было. Лил дождь, и стылый ветер трепал полы плаща генерала. А затем Шварцхельм коснулся рукояти Меча Правосудия, стиснул ее пальцами. Он вытащил меч, и лезвие тускло заблестело в тусклом дневном свете, украшенное сверкающим знаком кометы. Меч был древним. Он начал пить кровь задолго до рождения Шварцхельма и продолжит свое путешествие по полям сражений еще долгие годы после того, как генерала не станет. Все, что требовалось от Шварцхельма, — выступать добросовестным хранителем этого оружия и обращаться с ним почтительно все время, пока меч остается в его руках. Генерал поднес меч поближе к глазам — и увидел свое отражение в полированной поверхности. Его лицо было свирепым, а хмурые морщины по-прежнему слишком заметны. Все, кого генерал считал близкими, покинули его. Он ошибся. Он подвел всех. И остался совсем один. Что же, пусть так. Шварцхельм убрал меч в ножны и, в последний раз взглянув на бурлящий Рейк, развернулся и зашагал прочь. Любой человек может ошибиться. Истинное испытание заключается в том, как он решит исправить свою ошибку. Чем дальше уходил Шварцхельм, тем четче понимал, как поступит дальше. И прежняя сила начала наполнять его руки и ноги, а могучее сердце вновь забилось быстрее. Он воспользуется ключом. Найдет способ связаться с Ферштоленом. Придумает, каким образом вернуться в Аверхейм. Попробует отыскать Хельборга, если тот еще жив. Предстояло многое искупить. Возместить. Простить. Он должен вернуться. Шварцхельм понимал, что ошибался во многом, но в первую очередь в одном: он решил, что битвы за душу Аверхейма удалось избежать, что скверну получилось извести на корню. Именно этого он и добивался. Но все оказалось не так. Дом его наставника пылал, и люди сбегались поглядеть на пожарище, таращились и жестикулировали, как марионетки. Не обращая на них внимания, Шварцхельм прошел мимо пылающих обломков и направился обратно в центр имперской столицы. Впервые за долгое время он знал правду. Война за Аверланд только началась.

ПИР УЖАСА

Хельмут Детлеф придержал коня. Солнце садилось за спиной. Тени в лесу удлинялись, уродливые ветви словно манили мрачную ночь под свою сень. Одному здесь было бы не по себе. После наступления темноты молодые неопытные оруженосцы в глухой лес старались не попадать.

Но он был не один. Рядом возвышалась фигура на рослом боевом коне: человек, в полном латном доспехе, вооруженный длинным мечом, изукрашенным рунами. Густая борода рассыпалась по груди и достигала вычеканенного на металле имперского герба. Свободный плащ держался на наплечниках, оправленных золотом, шлем без забрала венчал лавровый венок. Только один человек имел право появляться в таких древних доспехах — Защитник императора Людвиг Шварцхельм, ревнитель имперских законов и владелец рокового Меча Правосудия.

На фоне этих титулов должности Детлефа — оруженосец, порученец, а иногда и глашатай — звучали совсем несолидно. И все равно просто служить такому человеку было честью, не говоря уже о практической пользе. Детлеф только и успел в жизни, что улизнуть из деревни и меньше двух лет прослужить алебардщиком в Рейкланде. И вот за несколько месяцев, прошедших под началом Шварцхельма, он уже видел такое, о чем даже не мечтают люди вдвое старше него.

— Это здесь? — спросил он, указывая вперед.

— Это здесь, — ответил Шварцхельм. Голос его был тверд как железо, речь слегка окрашена аверландским акцентом. Шварцхельм высказывался редко. Когда он это делал, имело смысл прислушаться.

По обе стороны дороги тесно стояли деревья, кроны нависали столь низко, словно собирались схватить неосторожного путешественника и утащить в темную глубь леса. Так казалось все долгие дни по дороге из зоны военных действий в Остланде. Лес Теней соответствовал своему названию на каждом шагу.

В нескольких ярдах впереди чаща уступала место открытому пространству. В сумерках оно выглядело тускло и мрачно, а вот бастион, возвышающийся поодаль, смотрелся совсем иначе. Здесь, на расстоянии многих миль от ближайшего города, укрытое пологом леса, стояло особняком обширное поместье: стены сложены из камня, рамы — из почерневшего от времени дуба, остроконечные крыши украшены затейливыми фронтонами и круто устремляются к небу. На самом видном месте над широкими парадными дверями была выгравирована остландская эмблема — голова быка; скульптуры в виде грифонов, виверн и прочих чудовищ таращились на мрачную аллею. Сквозь многочисленные узкие окна сиял теплый огонь очага, из труб столбом поднимался густой дым.

— Как я должен к нему обращаться? — спросил Детлеф, ощущая себя невеждой. Знать до тонкостей свои обязанности было задачей не из легких, а ошибок Шварцхельм не терпел.

— Он — барон. Говори ему «милорд».

Если точно, то барон Хельвон Дракенмейстер фон Раукен, ленный лорд имения площадью в сотни квадратных миль. Когда-то все это могло порядком смутить Детлефа, но опыт службы вместе с Шварцхельмом отучил его смущаться.

— Я поеду вперед, чтобы доложить о вашем прибытии.

Шварцхельм кивнул. Серые глаза поблескивали на морщинистом, неулыбчивом лице.

— Поезжай.

Их приезда не ждали. Тем не менее двор барона оказался на высоте. Прислугу, уже готовившуюся отходить ко сну, подняли на ноги и отправили на кухню к котлам и горшкам. Домочадцев разбудили и велели принарядиться. К тому времени как солнце наконец закатилось за горизонт, был готов стол, хоть и накрытый второпях, но вполне достойный высокого гостя. Детлефа происходящее забавляло. Созерцание смеси страха и раздражения на лицах прислуги вполне стоило тягот долгого пути.

Банкетный зал, как и все помещения в доме Раукена, был выдержан в стиле роскошного барокко. Высокий балочный потолок украшали безвкусные фрески на сюжеты имперских мифов; все освещал жарко пылающий огонь громадного камина, отделанного мрамором.

Мраморным был и пол в черно-белую клетку, как в нефе императорской часовни. Стол, похоже, вытесали из одного ствола дерева, хоть он и имел длину более тридцати футов. Его поверхность отполировали до зеркального блеска, так что свет десятков канделябров отражался от нее и посверкивал в хрустальных гранях бокалов и на серебряных тарелках.

Участники трапезы, числом двенадцать, также блистали. Они выглядели воплощением достатка и роскоши. Дамы нарядились в платья самых неожиданных цветов, украшенные кистями, бантами и нитками жемчуга. Даже за столь малое время им удалось соорудить из седеющих волос пышные колыхающиеся прически, украсив их золотыми нитями и изумрудными заколками. Несвежие лица скрывал слой свинцовых белил, губы и щеки были густо нарумянены. Кавалеры в красоте ничуть не уступали дамам, в изобилии демонстрируя ордена и ленты, напудренные парики и даже инкрустированные драгоценными камнями гульфики. Все прошествовали на места, сглатывая слюну в предвосхищении трапезы.