Читаем Герман Лопатин онлайн бесплатно

Имя Германа Лопатина я знал давно. Однако никаких особенных чувств оно во мне долго не вызывало. Оно было для меня вроде многих имен из учебника истории. Софья Перовская, Желябов, Петр Лавров, Герман Лопатин – этих и других революционеров прошлого я не ощущал как живых людей. Они не волновали воображение.

Но вот однажды, когда я учился на третьем курсе института, о Лопатине стал вспоминать старый профессор. Он руководил семинаром по истории русской литературы и часто рассказывал нам, студентам, о событиях и фактах, связанных не только со стихами и прозой, но и с борьбой народа против царя. Удивительного в этом, впрочем, ничего не было. Русская литература всегда была связана с революционным движением, а наш профессор сам в молодости участвовал в революционных боях.

В тот памятный день он рассказал о том, как молодой, никому еще тогда не известный выпускник Петербургского университета отправился в Сибирь освобождать Чернышевского.

Чернышевский в то время был заключен в каторжную тюрьму. Его охраняли жандармы. За каждым приезжающим в сибирские города следили десятки полицейских и сыщиков. И все же этот человек добрался до Иркутска, узнал, где прячут Чернышевского, стал готовить побег. Только досадная случайность сорвала его отважную попытку.

Этим человеком был Лопатин. Брошенный в иркутский острог, он не сдался. Трижды совершал побег. Один раз в лодке проплыл всю Ангару до Енисея (а тогда это был дикий, безлюдный край). Его арестовывали и возвращали. И все же он вырвался на свободу!

Меня увлекла личность этого человека. Я захотел узнать о нем больше. И по мере того как узнавал новые факты из его жизни, он вырастал перед моими глазами в удивительно яркую фигуру несокрушимого борца за свободу. И как я был рад, когда узнал, что именно этим словом называл его когда-то Тургенев. «Наш несокрушимый юноша», – говорил семидесятилетний писатель о своем молодом друге.

Герман Лопатин занимал особое место в революционном движении 70 – 80-х годов прошлого века. Он был близок почти со всеми русскими революционерами. Помогал им много и горячо. Но ни народники, ни народовольцы (самые смелые в ту пору революционеры) не могли сделать его членом своих партий. Почему? Об этом я расскажу в самой книге. В предисловии для этого слишком мало места.

…Рассказ профессора произвел на меня сильное впечатление. Он явился, пожалуй, первым толчком к работе над этой книгой.

Я стал читать о Лопатине.

Некоторые его товарищи оставили о нем разрозненные заметки в старых газетах и журналах. В одном из архивов мне дали письма Лопатина к его другу, революционеру-народнику Петру Лаврову (именем его названа одна из улиц Ленинграда). В другом архиве я достал огромные тома следственных дел, которые заводили на Лопатина в министерстве юстиции и третьем отделении канцелярии царя.

Все это помогало восстанавливать факты его удивительной биографии и черты его личности.

Что еще можно сказать в предисловии?

Приведу слова Карла Маркса, который дружил с Лопатиным тринадцать лет – с 1870 по 1883 год. «Не многих людей я так люблю и так уважаю, как его», – сказал о нем Маркс.

До парохода еще целый час. Герман забросил мешок за спину и побрел вдоль берега.

Волны с шипением наползали на плотный песок.

По такому песку можно шагать часами, не уставая, не замечая пройденного пути. Песок будет стелиться ровно и однообразно, не меняясь, будто и не оставляешь за собой отмеренных шагами верст.

Море и небо – как под Петербургом. Только там камней больше, а людей – меньше.

Там, под Петербургом, на Финском заливе можно было громко спорить, не опасаясь, что тебя подслушают, высмотрят.

О чем только не спорили его друзья, петербургские студенты!

Особенно о России.

Что ожидает ее в будущем? Как скажется в жизни народа отмена крепостничества? Сохранят ли помещики свою власть, или заберет ее буржуазия? По какой дороге пойдет страна?

«Надо убить царя! – требовали некоторые. – Пока в стране на престоле царь, никакие реформы невозможны».

Герман не соглашался. Бессмысленно убивать царя, если нет пока сильной партии революционеров. Ни к чему хорошему это не приведет.

Но переубедить друзей было невозможно. Один из них, Каракозов, подкараулил царя у Летнего сада и выстрелил несколько раз из револьвера.

Пули пролетели мимо. Каракозов целился неточно. Каракозова и тех, кого заподозрили в соучастии с ним, бросили в крепость.

Тогда, четыре года назад, Германа арестовали вместе с другими, но ненадолго. Через два месяца выпустили, так как не хватило улик. А многие из друзей до сих пор за решеткой.

Нет, выстрелы не годятся. Бороться надо по-другому…

– Мсье студент! – окликнули его вдруг.

Он оглянулся.

– Идите к нам!

Компания девушек завтракала на берегу.

– Идите, не бойтесь!

– У нас вкусные пироги.

Герман независимо улыбнулся.

– Благодарю вас. Я позавтракал.

– Так посидите с нами!

Но он поспешил уйти подальше от соблазна.

На безопасном расстоянии оглянулся снова. Девушки все так же сидели на песке и чему-то смеялись.

«Если бы сыт был, – усмехнулся Герман, – наверняка подсел. Лопал бы пироги да болтал о всяких пустяках. „Бы, бы…“ Стыжусь вроде. А чего? Дурачина! Ходи теперь, затянув ремень».

В кармане двадцать шиллингов. В Дьеппе, стало быть, не позавтракаешь. На билет от Брайтона до Лондона уйдет семь с пенсами, да в Лондоне без мелочи как?.. Придется терпеть до обеда на английском берегу.

В миле от пристани повстречал старуху.

Она что-то искала на берегу, отшвыривая в сторону клюкой какие-то маленькие предметы, а иногда нагибалась и бросала их в корзину.

Старуха была сморщенная, сгорбленная – ни дать ни взять баба-яга. Она бормотала что-то себе под нос и не обращала внимания на человека, который подошел к ней.

– Что вы собираете, бабушка? – спросил Герман.

– Ракушки, – старуха даже не взглянула на него.

– Зачем?

– Зачем бедняку булки!

– Вы их варите?

– Так едим.

Герман поднял одну ракушку, раскрыл створки, лизнул серую внутренность: язык обожгло.

– Постой! – прикрикнула старуха. – Эти не едят. Это не устрица.

Она показала, какие съедобные: небольшие двухстворчатые ракушки синеватого цвета.

В памяти лукаво сверкнули пушкинские строчки:

Глотать, правда, самому никогда не приходилось. Даже не видел их. У петербургского студента (если он не барчук) на такие деликатесы денег не бывает. Но все, как говорится, приходит в свой черед. Вот они, устрицы. И не как-нибудь, а прямо на песке, в натуральном виде. И к тому же бесплатно.

Старуха пробурчала:

– Откуда вас только несет таких, голодных? И все туда, туда…

Ткнула клюкой в сторону моря.

– Не ворчи, бабушка, устриц на всех хватит.

– Устриц хватит… море большое…

Старуха нагнулась к песку.

Герман, повеселев, принялся собирать ракушки и выковыривать из них жирных моллюсков.

Правда, после этой закуски пощипывало в горле и чертовски хотелось пить, зато отцепился голод.

Хорошо все же у моря наткнуться на добрую бабу-ягу!

Через Лондон поехал в омнибусе. Забрался, конечно, на империал – что-то вроде второго этажа, там свежий воздух и все отлично видно.

Лондон был по-своему очень красив в тот ясный летний день.

Улицы, улицы, улицы. Словно глубокие каньоны, пробитые в темном камне быстрым потоком. И он действительно струился, бурлил, шумел – людской безостановочный поток – по дну нескончаемых улиц-каньонов.

Кучер омнибуса с непостижимым искусством прокладывал дорогу среди людского муравейника, щелкал длинным бичом, отчаянно натягивал вожжи, когда какой-нибудь шустрый джентльмен соскакивал вдруг с тротуара прямо под ноги лошадям. Кучер кричал пешеходам какие-то пронзительные слова и переругивался с кебменами[1] и кучерами других экипажей.

Где хваленое британское спокойствие? Герман видел толпу быстрых, деловито сновавших людей, которые не стеснялись громко разговаривать и размахивать руками.

Сюртуки, визитки, длинные платья женщин, цилиндры, шляпки – все это сплеталось в суетливый хоровод, напоминавший уличную жизнь Парижа, Рима и других шумных городов Европы. Вот только блузы моряков попадались здесь чаще и вносили особенный оттенок в пестроту лондонской толпы. Да, пожалуй, мостовая и тротуары были немного почище, чем в столицах Франции и Италии, хотя грязи и мусора на лондонских улицах тоже хватало.

Не прошло и получаса, как у Германа запестрило в глазах, и он вздохнул с облегчением, когда омнибус пересек центр столицы и покатил по северной окраине.

Высадился на конечной станции и напротив остановки, над входом в пивной погребок, как и было сказано, увидел вывеску с пузатыми буквами: «Red Kap»[2].

От таверны надо было пройти квартал, повернуть за угол, по Молден-род дойти до Графтен-террес, а там уж недалеко и Мейтленд-парк-род.

В одном у англичан был порядок – улицы только строились, а таблички с названиями уже прибиты. Аккуратисты.

А вот и дом под номером один.

Обыкновенный, двухэтажный, таких тут десятки. За ним, кажется, сад. А вообще местность скучная – улица незастроенная, пустыри, щебень, коробки из кирпича. Даже тротуара нет, все переворочено. Хорошо, что сухо, а то в дождь, пожалуй, подметки из грязи не вырвешь.

Район небогатый. Для тех, видно, кто не в состоянии снять дом или квартиру в лучшей местности. Или для тех, кто погружен в науку, политику или что-нибудь такое и не догадывается, как хороши зеленые лужайки, рощи и прочая благодать природы. Неужели и тот, к кому он идет, – таков? Сухой, строгий ученый-книжник? Профессор-аскет? Начнет допрашивать свысока или вставит в глаз монокль: «Юноша, прежде чем говорить со мной, надо основательно подготовиться». Ну, не скажет вслух этак, а обледенит взглядом – куда, мол, зеленый?

Однако робеть поздно. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Итак – вот дверной молоток, бери в руку, Герман Александрович, возвещай о своем приходе!

Дверь открыла пожилая женщина, с широким добрым лицом и добрым, но твердым взглядом.

– Вам кого? – спросила она по-английски с немецким акцентом.

– Я хочу видеть господина Маркса.

– Он вам назначил время?

– Нет, я сам…

– Боюсь, он не сможет вас принять.

– Но у меня к нему письмо!

– Покажите.

Герман без особой охоты протянул письмо.

Вот уж не гадал, что встретит такое препятствие. Стоит на страже, как лондонский бобби[3].

Но «бобби» вдруг улыбнулся.

Вся твердость в голубых, выцветших глазах пропала – осталась только доброта.

– Это же от Поля! Это же рука Поля!

– Да, это писал Лафарг.

– Ну, как они? Вы их давно видели? – женщина потащила Германа за рукав в прихожую и толкнула на табурет. – Как Лаурочка? Ей ведь теперь так трудно с двумя малышами! Шнапсик, представляю, уже совсем большой. Чудесный мальчуган, правда?

И пока, с трудом подыскивая английские слова, Герман стал рассказывать о внуках Маркса, о его дочери и зяте, женщина стояла перед ним, сложив руки под передником, и каждое слово о, видимо, обожаемых ею Этьене, которого, оказывается, звали Шнапсиком, о девочке, родившейся полгода назад, о Лауре и Поле Лафарге – каждое слово Германа вызывало на ее лице прилив любви и умиления.

«Совсем как наши матери-крестьянки, когда слушают о странствующих по свету горемычных своих детях», – подумал Герман.

Женщина вдруг всплеснула руками.

– Что же это я? – и перешла на немецкий. – Сама слушаю… Женни! Женнихен! Тусси!

Снова схватила Германа за руку и потащила дальше.

В комнате – стройная женщина, с седыми волосами и красивым лицом.

– Что случилось, Ленхен?

– От Поля, от Лаурочки…

– Из Парижа?

Не успел Герман присесть на деревянный диван (куда его подвели), как в комнату вихрем вбежала девочка-подросток, а за нею тихо вошла высокая красивая девушка.

– Ты звала нас, Ним? – девочка обняла Ленхен.

– Звала, звала… Сейчас узнаешь последние новости о своей любимой Какаду.

«Какие смешные прозвища, – улыбнулся Герман, – Шнапсик, Тусси, Какаду… Какаду – это, наверное, Лаура. А может быть, ее дочка? Интересно, как зовут эту, старшую? Смотрит она на меня почему-то выжидающе и строго».

Ему пришлось опять начать свой рассказ о том, что видел и слышал два дня назад в Париже в доме Лафаргов.

Слушали внимательно, а Тусси даже помогала говорить, то и дело подыскивая нужные слова.

Герман охотно ухватился за ее помощь: изъяснялся он по-английски неважно.

Подбадриваемый улыбкой госпожи Маркс и находчивостью шустрой девчонки, он принялся вставлять в свою речь немецкие и французские слова там, где ему не хватало английских.

Тусси хлопала в ладоши и азартно помогала. А вскоре, озорничая, принялась подсказывать неверно. Герман ловил на лету ее слово, еще не сообразив значения, а потом хохотал вместе с ней, когда постигал смешной смысл фразы.

Старшая сестра нахмурилась:

– Ну полно, Тусси, дай поговорить серьезно.

– А мы и так серьезно, правда? – Тусси весело заглядывала в глаза Германа. – Хотите, я покажу вам нашего Джокко?

– Джокко господин Лопатин посмотрит после, – вмешалась мать, – сейчас он должен поговорить с отцом.

– А кто это Джокко?

– Это черепаха, – стремительно, боясь, что ее перебьют, ответила Тусси. – У нас еще есть Дикки, Блекки, Самбо и лохматый Виски. И кошка Томми. Мавр называет ее старой ведьмой, но она совсем не ведьма…

– Мавр, к тебе гость, – сказала Женни Маркс человеку, который сидел в деревянном кресле за письменным столом.

Два стола побольше, заваленные бумагами, книгами и газетами, стояли против камина и у широкого – в сад – окна.

Маркс был в домашнем вязаном жилете и белой рубахе. Темные глаза были устремлены на Германа внимательно и дружелюбно.

Его седые волосы и борода серебрились от неяркого лондонского солнца, процеженного сквозь притуманенный и от этого словно бы видимый воздух.

На висках Маркса паутинились трещинки, от короткого носа опускались хмурые складки, кожу лба бороздили морщины. Но следы прожитых нелегких лет не старили его лица. В нем жила какая-то неунывающая и несомненная моложавость.

Герман подумал, что в лице жены Маркса его поразило то же. И еще подумал, как верно прозвали этого человека Мавром: в его смуглом лице и в самом деле было что-то южное, аравийское.

– Я уж давно слышу, что у нас гость, – ласковая интонация (понял Герман) – для жены.

Когда Маркс поднялся из-за стола, Герман подивился и его высокому росту, и широким плечам, и его статности.