Читаем Гений онлайн бесплатно

Я проводилъ лѣто на водахъ въ — скѣ. Доктора доказывали мнѣ, что на русскія воды ѣхать — безуміе, что кромѣ всякихъ неудобствъ да лихорадокъ и вообще «безобразій» на русскихъ водахъ ничего нѣтъ и неизвѣстно будетъ-ли когда-нибудь. По мнѣ пришлось въ жизни слишкомъ много разбросать русскихъ денегъ но разнымъ «бадамъ», и, наконецъ, это ужъ надоѣло и просто возмущать стало. Ужъ будто на нашихъ водахъ такъ-таки ничего и нѣтъ кромѣ «безобразій» да лихорадокъ?.. Однимъ словомъ, я рѣшился и поѣхалъ въ — скъ.

Но мѣрѣ приближенія къ «водамъ» поѣздъ наполнялся ѣдущими туда-же, куда и я. За нѣсколько станцій кругомъ меня только и шли разговоры что о — скѣ. Всѣ рѣшительно, и мужчины, и женщины, говорили то-жо самое, что и мои доктора, бранили на чемъ свѣтъ стоитъ наши отечественные курорты и увѣряли, что такъ какъ въ — скѣ сезонъ въ разгарѣ, то никто изъ насъ ни за какія деньги не найдетъ тамъ не только свободныхъ часовъ въ ваннахъ, но и помѣщенія. Всѣ были увѣрены, что не найдутъ возможности жить и лѣчиться, а между тѣмъ — ѣхали, и даже очень спокойно. Въ виду этого успокоился и я.

Веселый, пестрый — скъ, расположенный среди красивыхъ горъ, пахнулъ на меня южнымъ свѣтомъ, тепломъ и звуками музыки, несшимися изъ густого парка.

«Чѣмъ-же это хуже „бадовъ“? — подумалось мнѣ. — Только вотъ насчетъ помѣщенія»…

Но и помѣщеніе оказалось. Меня подвезли къ большому, вовсе не безобразному дому. Появилась какая-то подслѣповатая, съ очень подозрительнымъ и слащавымъ лицомъ женщина неопредѣленныхъ лѣтъ, что-то вродѣ экономки, и повела меня по лѣстницѣ. Вотъ широкій, не совсѣмъ опрятный коридоръ; въ него выходятъ около десятка дверей; одна изъ нихъ отпирается — и я въ достаточно просторной и, къ моему удивленію, чистой комнатѣ.

— Цѣна въ мѣсяцъ?

— Двѣсти рублей! — и при этомъ лицо экономки ясно говорятъ:- «А! каково! не ожидали»?

— Я усталъ съ дороги, и не хочется искать, а потому… вотъ мое послѣднее слово: сто рублей.

Экономка дѣлаетъ презрительную мину. Я ухожу.

— Господинъ, подождите… куда-же вы?.. Угодно за сто-семьдесять-пять… больше уступить, ей Богу, не могу, не имѣю права… Сами, знаете время какое… іюль начинается скоро, а у насъ іюль… только одинъ мѣсяцъ и есть… на май, либо въ концѣ августа можно эту-же комнату не то что за сто, а и того меньше отдать… Сами знаете…

Я ухожу.

— Господинъ… да что-же вы… полтораста…

Я ухожу, уже спускаюсь съ лѣстницы…

— Сто-двадцать пять!

Я ухожу совсѣмъ, но и она уходитъ. Усталость и малодушіе одолѣваютъ меня, я возвращаюсь, беру комнату за сто-двадцать пять, привожу себя въ порядокъ, пью чай и затѣмъ, какъ-то совсѣмъ неожиданно для самого себя, засыпаю послѣ двухъ почти безсонныхъ ночей и утомительной дороги въ душномъ, раскаленномъ вагонѣ.

На слѣдующее утро отправился я къ доктору. Докторъ любезный, словоохотливый. Выслушалъ меня, постукалъ.

— Напрасно вы, — говоритъ:- за границу нн поѣхали.

— А что?

— Да какое-же у насъ лѣченье… безобразіе… лихорадки… неустройство…

— Послушайте, докторъ, вѣдь, однако, если ничего не устраивать, то неудивительно, что въ результатѣ окажется неустройство.

— Тутъ ничего и устроить нельзя. Это за границей можно, а у насъ, нельзя, потому что мы — Азія… Вотъ я вчера въ фонтанъ рыбъ пустить велѣлъ, а сегодня уже ни одной… Всѣхъ публика выудила!.. Что-вы послѣ этого хотите!

— Да воды-то здѣшнія дѣйствуютъ.

— Ужъ это я и не знаю что: воды-ли, ванны, воздухъ-ли, воображеніе-ли, а только что-то такое дѣйствуетъ… иной разъ пріѣзжаютъ больными, и отлично здѣсь поправляются.

— Спасибо и за это.

Назначилъ онъ мнѣ курсъ лѣченья. Сталъ я пить воды и брать ванны. День пошелъ за днемъ, одинъ какъ другой, точка въ точку. Въ семъ часовъ стаканъ воды, часовая прогулка, потомъ чай, черезъ часъ ванна. Въ два часа обѣдъ въ ресторанѣ — и уже заранѣе меню извѣстно: «супъ или патафью», «барашка», «цыплята» и «жилей». Въ пять часовъ еще стаканъ воды и часовая прогулка вокругъ «музыки». Въ восемь часовъ чай и въ девять спать.

Воды-ли, ванны-ли, однимъ словомъ, то неуловимое «что-то», о которомъ говорилъ докторъ, стало на меня дѣйствовать разслабляющимъ образомъ. Я вдругъ почувствовалъ себя чрезмѣрно уставшимъ, до того уставшимъ, что явилась настоятельная потребность забыть все, чѣмъ я обыкновенно жилъ, уйти отъ всѣхъ умственныхъ и общественныхъ интересовъ. Я обходилъ «читальню», чтобы только мнѣ не попались на глаза книги или газеты. Я по цѣлымъ часамъ сидѣлъ гдѣ-нибудь на скамьѣ, стараясь ни о чемъ не думать, только дышалъ, только глядѣлъ на синеву неба, на зелень деревьевъ, на силуэты дальнихъ горъ. Если кто-нибудь подсаживался ко мнѣ и заводилъ разговоръ съ очевидной цѣлью «познакомиться», я отвѣчалъ до того немногосложно и при этомъ глядѣлъ такъ «серьезно», что разговоръ обрывался и ни о какомъ знакомствѣ не могло быть рѣчи.

Однако, недѣли черезъ двѣ, я, мало-по-малу, вступилъ въ новый фазисъ. Меня начинали занимать наблюденія надъ больными и здоровыми, надъ пестрымъ прибывающимъ и убывающимъ «водянымъ» обществомъ. И прежде всего меня поразила сравнительная немногочисленность вообще людскихъ типовъ. Я здѣсь ровно ни съ кѣмъ не былъ прежде знакомъ, никогда не встрѣчался, а между тѣмъ я отлично уже зналъ всѣхъ этихъ «дамъ» и «кавалеровъ», молодыхъ и старыхъ, даже дѣтей. Такихъ людей, съ такими-же лицами, походкой, манерами, голосомъ, я уже видалъ, и даже не разъ въ жизни. Полнаго тождества нѣтъ и быть не можетъ въ матеріальной природѣ и, конечно, если-бы даже на каждомъ квадратномъ аршинѣ земного шара выросло по человѣку, все-же никогда не нашлось-бы двухъ людей, вполнѣ тождественныхъ между собою. По число людскихъ типовъ весьма ограничено и типы эти повторяются до безконечности. Только время, народность и общественное положеніе кладутъ на нихъ свою печать, не касаясь, однако, ихъ существенныхъ чертъ. Каждое время и каждая народность вырабатываютъ нѣсколько типовъ; однако, далеко, далеко не такъ много, какъ это можетъ казаться сразу…

Но къ дѣлу. Итакъ, я наблюдалъ и передо мной ежедневно, подъ звуки музыки весьма сноснаго полкового оркестра, будто разноцвѣтные треугольники, квадратики и звѣздочки калейдоскопа, мелькали, складывались и пропадали разныя лица. И я слѣдилъ за этой игрою жизни и людскихъ интересовъ, не только внимательно, но, минутами, даже почти злорадно — такъ раздражительно начинали дѣйствовать на меня воды и ванны.

Вотъ мамаша и двѣ дочки. Онѣ стараются держаться важно и, очевидно, причисляютъ себя къ «обществу». Онѣ изъ столицы. Мамаша еще затягивается, модничаетъ и то и дѣло подноситъ къ глазамъ лорнетъ на длинной ручкѣ. Вмѣсто носа у нея — почти ничего, и огромный, выпяченный ротъ съ длинными зубами. Даже страшно — какъ есть «адамова голова». Дочки удивительно похожи другъ-на-друга и на мамашу; но при этомъ довольно недурны: носъ у нихъ немножко побольше, ротъ поменьше, стройная фигура, нѣжный, малокровный цвѣтъ лица съ прозрачной бѣлизною и синими жилками. Могутъ, пожалуй, и понравиться. А все и дѣло въ томъ, чтобы найти кого-нибудь, понравиться и выйти замужъ. Затѣмъ и пріѣхали на воды, можетъ быть принеся послѣднія жертвы, чтобы произвести должное впечатлѣніе и свѣженькими туалетами и всѣмъ прочимъ. Когда на виду, съ новыми знакомыми, за обѣдомъ въ ресторанѣ,- привередничаютъ, самыя дорогія кушанья выбираютъ; ну, а если полагаютъ, что никто не видитъ, въ неурочный часъ, въ дальнемъ уголку, такъ исподтишка совсѣмъ плохенькій обѣдъ въ шестьдесятъ копѣекъ кушаютъ. Между собой на родномъ языкѣ шушукаются, а только кто идетъ мимо — сейчасъ-же непремѣнно по французски: иначе не могутъ!

И я слѣдилъ, какъ онѣ подбирали себѣ подходящую «компанію»: для мамаши генераловъ, а для дочекъ — «приличныхъ» офицеровъ и молодыхъ людей въ куцыхъ курткахъ и съ высочайшими, несмотря на жару, воротничками. Попробуютъ день другой — не подошло, и смотришь — ужъ новое знакомство. Всѣхъ, перебрали.

Сколько разъ мнѣ хотѣлось крикнуть мамашѣ: «Матушка, да этакъ ты никогда не выдашь дочекъ! Губишь ты ихъ, совсѣмъ губишь — помилуй, ни на шагъ отъ себя, вѣчно рядомъ съ ними, будто нарочно для сравненія. Кто-жъ это ими прольстится, когда, при удивительномъ вашемъ сходствѣ, ясно какъ бѣлый день, что лѣтъ черезъ пятнадцать онѣ неизбѣжно превратятся въ такія-же „адамовы головы“! Исчезни, сгинь, пропади — тогда, можетъ быть, что нибудь и выйдетъ»…

Еще мамаша, только ужъ съ одной дочкой. Тоже, тонъ и важность у мамаши такая, что даже голову къ затылку пригибавъ. Какъ съ кѣмъ-нибудь заговорила, такъ, съ перваго слова, презрительно цѣдить'начинаетъ:

— Здѣсь жить нельзя… ничего не устроено, никакого комфорта… грязь… гадость… c'est un misérable trou — que voulezvous! я за границу ѣхала, въ Виши, и вдругъ, наканунѣ отъѣзда, такъ случилось, что нельзя… Я здѣсь въ первый разъ и, ужъ конечно, въ послѣдній… Я обыкновенно каждое лѣто за границу ѣзжу!..

Всякій день, а иногда и по два раза въ день ловилъ я эту тираду, слово въ слово, будто урокъ заученный. Она никакъ не могла начать разговора безъ этого вступленія. А дочка была премиленькая, держала себя просто, нравилась многимъ, «приличные» офицеры и молодые люди въ куцыхъ курткахъ стремились къ ней. Познакомилась она какъ-то съ адамовыми головками eu herbe. Но адамова голова-mere быстро и рѣшительно разстроила это знакомство — хорошенькое личико рядомъ съ дочками вовсе не входило въ ея планы…

Семья: мужъ, жена, дѣти, гувернантка-француженка, изъ дряблыхъ и набѣленыхъ. Повидимому, есть средства. Люди еще далеко не старые. Онъ — одѣтъ какимъ-то шутомъ гороховымъ: съ голой шеей, въ бѣлой фланелевой парѣ, въ желтыхъ туфелькахъ и — красной фетровой шляпѣ. Она — недурна, блѣдна, молчалива. Онъ, и въ ресторанѣ, и на музыкѣ, и въ паркѣ, ни на кого не обращая вниманія и слушая только себя, кричитъ на отвратительномъ, невозможномъ французскомъ діалектѣ. Дѣти расфранченныя и совсѣмъ прозрачныя, такъ что-глядѣть жалко. Она несчастна, онъ глупъ и самодоволенъ феноменально, дѣти недолговѣчны…

А вотъ вдовецъ среднихъ лѣтъ съ дочкой — подросткомъ. Человѣкъ серьезный и крайне скромный, видимо ушедшій всецѣло въ свою профессію или службу. Провинціалъ; вѣрно живетъ тамъ у себя, въ своемъ городѣ, совсѣмъ замкнутой жизнью, пол-дня работаетъ, а потомъ — къ дочкѣ — и всѣ его радости, весь смыслъ его жизни въ этомъ ребенкѣ. Дѣвочка некрасива, и некрасивость ея еще больше бросается въ глаза оттого, что она всегда очень странно одѣта. Отецъ накупилъ ей много всякихъ нарядовъ, она всегда въ новомъ. Навѣрно, передъ отъѣздомъ на воды, приходя въ лавки, онъ спрашивалъ всего самаго лучшаго, красиваго и моднаго. Самъ онъ во всемъ этомъ ничего сообразить не можетъ, не понимаетъ — совсѣмъ не его это дѣло; онъ повѣрилъ на слово прикащикамъ — и они, кажется, спустили ему всѣ свои негодные товары. Все на бѣдной дѣвочкѣ безвкусно, аляповато, сидитъ ужасно; ботинки съ какими-то огромными помпонами, на шляпкахъ желтыя птицы и зеленыя ленты, въ рукахъ ярко-голубой зонтикъ — и всегда въ этомъ родѣ. Дѣвочка больна, даже очень серьезно, она, видимо, таетъ, задыхается, мучительно кашляетъ. Только эта нежданная, долго не замѣчавшаяся болѣзнь и могла заставить отца бросить все и везти дѣвочку на воды. Онъ, очевидно, понимаетъ ея положеніе, не отходитъ отъ нея ни на шагъ, не спускаетъ съ нея глазъ и все, что онъ думаетъ и чувствуетъ, выражается на грустномъ, измученномъ лицѣ его. Въ немъ идетъ борьба надежды съ отчаяніемъ. Покажется ему, что у нея видъ лучше, что она, безъ задыханій и кашля, прошла сотню шаговъ — онъ такъ и расцвѣлъ, глаза блестятъ, на губахъ блаженная улыбка, голосъ его дрожитъ отъ восторга — онъ вѣритъ въ ея выздоровленіе. Но вотъ припадокъ удушья, кашель такъ и колотитъ, такъ и разрываетъ эту бѣдную грудь — и несчастный отецъ безнадежно, растерянно озирается по сторонамъ, будто ищетъ защиты, спасенія, хоть и знаетъ, что нѣтъ нигдѣ защиты и спасенія. Она не доживетъ до осени… что съ нимъ тогда будетъ?!. На нихъ смотрѣть невыносимо…

Еще совсѣмъ молодой, лѣтъ тридцати, офицеръ. Богатырская фигура, красивое, пріятное лицо съ выразительными черными глазами. Его можно встрѣтить вездѣ — онъ пьетъ воды, гуляетъ по парку, появляется на музыкѣ. Онъ разговариваетъ съ знакомыми, подходитъ къ нимъ, улыбается, иногда даже смѣется. Но вдругъ глаза его меркнутъ, онъ весь какъ-то сгорбивается и быстро идетъ, очевидно самъ не зная куда, никого не видя и не слыша. Онъ, сначала шопотомъ, а потомъ все все громче и громче разговариваетъ самъ съ собою, снимаетъ съ руки своей обручальное кольцо, цѣлуетъ его, потомъ говоритъ, говоритъ, глядя на это кольцо, обращаясь къ нему. За двѣ недѣли, на моихъ глазахъ, онъ постарѣлъ ужасно, его густые темные волосы почти всѣ посѣдѣли. Я встрѣтилъ его какъ-то въ паркѣ. Онъ шелъ прямо на меня и разговаривалъ со своимъ обручальнымъ кольцомъ, которое держалъ у самыхъ глазъ. Невыносимая мука слышалась въ его голосѣ. Онъ поровнялся со мною и меня не видѣлъ.

— Господи! — стоналъ онъ:- зачѣмъ-же такъ жестоко?.. развѣ я когда-нибудь стѣснялъ тебя, запрещалъ тебѣ что-нибудь?.. Какъ-же ты могла уйти такъ… тихонько, предательски?.. Маша, да, вѣдь, это невозможно!.. Ты не можешь быть такой женщиной!..

Вдругъ онъ бѣшенымъ движеніемъ надѣлъ себѣ кольцо на палецъ, ударилъ изо всѣхъ силъ себя кулакомъ въ грудь, потомъ подбѣжалъ къ молодому деревцу и съ дикимъ, почти звѣринымъ рычаніемъ, сталъ его раскачивать, силясь сломать, вырвать…

Молодая дама съ ребенкомъ и нянюшкой. Глаза у дамы темные, пунцовый ротъ сердечкомъ, зубы такъ и сверкаютъ. Очевидно, обдумываетъ и свой скромный, не безъ поползновеній на изящество нарядъ, и каждое свое слово, и каждое движеніе. Говоритъ нараспѣвъ, вставляетъ французскія фразы. Такъ и льнетъ ко всѣмъ, кто кажется ей «plus comme il faul», но дѣлаетъ это очень ловко, осмотрительно, осторожно. Она такъ любезна, такъ умильно улыбается, разговорится и сейчасъ-же скажетъ о своемъ мужѣ, который занятъ, бѣдный, и лѣтомъ служебными дѣлами, назоветъ свое имя, свою фамилію, самую настоящую русскую, довольно распространенную фамилію. Она обо всѣхъ и все знаетъ, даже и то, чего нѣтъ въ дѣйствительности, очень мило сплетничаетъ. Она достигла своего, со всѣми почти знакома, даже «адамова голова» ей любезно киваетъ и пожимаетъ руку; дни ея проходятъ весело и разнообразно.