Читаем Ген медведя онлайн бесплатно

— Когда ты увидишь его, почувствуешь это глубоко в своих костях.

Вот что сказала мне моя прапрабабушка, когда умирала от эмфиземы в девяносто шесть. Мне было четырнадцать лет.

Она была женщиной Аппалачи из Западной Вирджинии. Одной из многих угледобывающих компаний. Из «угольных шахт страны», как она мне говорила. Она любила давать жизненные советы своей дочере, внучке, правнучке и праправнучке.

— Ты сразу почувствуешь себя одновременно испуганной и окрыленной, когда увидишь человека, с которым должна провести свою жизнь, — продолжила она, держа мою руку на смертном одре. — Ты почувствуешь дрожь глубоко в своих костях.

Зеленые глаза закрылись, она заснула, прежде чем проснуться и продолжить, снова широко открыв глаза.

— Обрати пристальное внимание на то, что он говорит тебе в первую очередь, Саманта, милая… потому что, то, что он скажет сначала, покажет его самые большие страхи, самые большие надежды и мечты для тебя. Ты сможешь почувствовать страх, и ты сможешь почувствовать себя… словно безоружной, но просто слушай. Сначала послушай, что тебе скажет мужчина, потому что это будет ложью. Но он также расскажет тебе, что он действительно хочет… и это может помочь тебе понять, что ты действительно хочешь от этого всего.

Сидя рядом с умирающей прапрабабушкой, держа ее за руку, в четырнадцать лет, я чувствовала себя немного «испуганной и безоружной». Я никогда не встречала ее раньше. Она говорила с забавным акцентом. Она задыхалась от каждого вздоха, и когда это происходило, вся ее грудь вздрагивала. Мне было ее ужасно жаль. Я чувствовала какую-то смутную любовь к ней. Я задавалась вопросом, была ли она сумасшедшей.

Моя прапрабабушка не успела сказать мне много, прежде чем моя бабушка увела меня, разделив наши руки, осторожно потянув меня, чтобы встать, а затем нежно толкнула меня в направлении двери.

Затем она еле заметно улыбнулась моей прапрабабушке, прежде чем заговорить.

— Отдохни, бабушка. Саманте не нужны старые советы с холмов. Она — новое поколение. Ближе всего она к «мужчине», который является солистом мальчиковой группы под названием «Like My Page». Его зовут Джастин Смит-Донован-МакГи, ему четырнадцать лет, и я уверена, он не знает, что Саманта существует, и уверена, что он не заставит ее «дрожать» каким-либо глубоким смыслом.

Моя бабушка усмехнулась своим собственным комментариям, но я просто нахмурилась.

— Да, бабушка Джинни, Джастин заставляет меня «дрожать». И я хочу остаться здесь с прапрабабушкой Мэри. Ты не можешь выгнать меня. И если ты продолжишь пытаться…

— Прекрати, Саманта. Ты расстроишь свою прапрабабушку.

Подчеркнув ее слова, моя бабушка нахмурилась. Прапрабабушка Мэри не выглядела «расстроенной». Фактически, она говорила самым сильным, ясным голосом, который у нее был за весь день.

— Просто позволь мне поговорить с ней, Джинни. Я просто…

Прапрабабушка Мэри глубоко вздохнула, и, прежде чем она смогла продолжить, бабушка Джинни заговорила с ней, нахмурившись.

— Просто послушай, бабушка. Саманта — новое поколение. Ее поколение не понимает и не нуждается в «совете с холмов». Девочки больше не выходят замуж в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Ради всего святого. Саманта собирается пойти в колледж. Она собирается сделать карьеру. Затем она выйдет замуж где-то около тридцати лет или позже, как и большинство женщин в эти дни. И когда она наконец выйдет замуж, уверена, что это будет союз, основанный на общих интересах и целях… может быть, они будут работать в одной и той же области карьеры. Это не будет брак, основанный на каком-то «Вуду с холмов»… в каком-то старом мире «дрожь Аппалачи». Честно говоря, бабушка, зачем вообще говорить с Самантой об этом? О любом из этих… этой старомодной фольклорной глупости. Саманта не почувствует себя «окрыленной» или «испуганной», когда встретит своего будущего мужа; на самом деле, она будет чувствовать… хорошо, я уверена, она ничего не почувствует. Вот так. Она просто ничего не почувствует. Вот что чувствуют женщины в эти дни. Они должны чувствовать себя так же, как будто они встречают коллегу по бизнесу, потому что, вероятно, именно так оно и будет. Разве это не так, Саманта? Как только ты выйдешь из своей фазы Джастин Смит-Донован-МакГи, ты встретишь мужчину, и ты ничего к нему не почувствуешь. Разве не так?

Моя бабушка в значительной степени просто разговаривала сама с собой. Потому что к этому моменту моя прапрабабушка и я просто игнорировали ее. Прапрабабушка Мэри просто смотрела на меня, зеленые глаза сверкали от ее полусидящего положения в постели. Приблизившись к двери, я посмотрела на нее.

— У нас одинаковые глаза, маленькая Саманта. Ярко-зеленые… широко посаженные.

В ответ на простой факт, который она заявила, я просто кивнула.

— Я знаю.

— Подожди, пока не выходи замуж… подожди землетрясения. Когда-нибудь в твоей жизни кто-нибудь заставит тебя почувствовать это. Обрати внимание.

Я кивнула.

— Сделаю.

— Не бойся, если тебе страшно. В этом есть хоть какой-то смысл?

— Да, прапрабабушка Мэри.

Бабушка Джинни фыркнула.

— Отлично. Пожалуй хватит, — нахмурившись, она сделала широкое движение рукой, глядя прямо на меня. — Иди на кухню, Саманта. Иди сделай сэндвичи для себя и мамы. В холодильнике есть индейка, сыр и салат… я бы тоже не отказалась от сэндвича. Пожалуйста, добавь мне немного горчицы.

Бабушка Джинни жестом попросила меня снова выйти из комнаты, и я ушла. Я ушла после того, как еще раз взглянул на мою прапрабабушку, чьи глаза были так похожи на мои собственные.

Мне больше не разрешали сидеть у ее кровати.

Ее дыхание ухудшилось. Боль в груди усилилась. Помимо эмфиземы, у нее также была ранняя стадия рака легких. В ее возрасте, из-за того, что она потеряла восемьдесят с чем-то фунтов, это было почти неизлечимо.

Ее врач назначил морфий. Моя мама и бабушка забрали его из аптеки и начали давать ей. Это заставило ее замолчать. Это сделало ее такой, что она просыпалась, может быть, раз в пару часов, и даже тогда, ненадолго.

Через два дня после нашего разговора я прокралась в комнату и прижала к ее руке белое сердце из бумаги. Там было написано: Я люблю тебя, прапрабабушка Мэри. Я воспользуюсь твоим советом. Я буду ждать «землетрясения». Спасибо тебе. С любовью, твоя праправнучка, Саманта.

Спустя час или около того я снова пробралась в ее комнату и увидела открытую в форме сердца записку, прижатую к груди, показывая, что она прочла ее. Она отдыхала, закрыв глаза, и улыбалась. Я вышла из комнаты, не издав ни звука.

Примерно через час после этого я услышала визг бабушки Джинни.

— Гейл, иди сюда! Гейл, поторопись! Она перестала дышать! О, боже. О, Гейл. Ну… это правильно, Гейл, да? Так доктор сказал, что это произойдет!

Гейл была моей мамой, и она скоро прилетела в спальню, ее привлекли крики ее собственной мамы.

Это был первый и последний раз, когда я навещала свою прапрабабушку. Ее дочь, моя прабабушка Лиз, умерла годом ранее. Обширный инсульт. В возрасте семидесяти восьми лет. Сын прапрабабушки Мэри, Чарльз, также умер к этому времени, также от инсульта, в возрасте семидесяти одного года. Он не оставил ни детей, ни наследников. Только женщины теперь носили семейную родословную, а я была самым молодым носителем.

В следующем году, когда мне исполнилось пятнадцать, бабушка Джинни погибла в автокатастрофе, в возрасте пятидесяти шести лет. Остались только моя мама и я, и несколько очень дальних родственников на холмах Западной Вирджинии. Я слышала, что они были двоюродными или троюродными братьями, что-то в этом роде. Моя мама тоже не была уверена в этом. Во всяком случае, они не были частью нашей жизни в Форт-Уэйн, Индиана.

Прошли годы. Я переросла подростковый период и переступила порог двадцатилетия. В настоящее время мне было двадцать семь, и я чувствовала «дрожь». За тринадцать лет, прошедших с тех пор, как моя прапрабабушка велела мне дождаться этого, я медленно пришла к выводу, чтобы записать это как какой-то Аппалачский миф или странную, бессмысленную сказку, точно так же, как моя бабушка Джинни в основном сказала, что это было.

Однако то, что я чувствовала сейчас, не было мифом. То, что я чувствовала, было на сто процентов абсолютно реальным. Какой-то род землетрясения пульсировал у меня внутри, пока я стояла и смотрела на мужчину передо мной. Мне было немного страшно, без всякой причины. Я чувствовала себя немного окрыленной, снова без веской на то причины. А также чувствовала себя более чем немного безоружной. На самом деле, если бы я была лодкой, то была бы тем, кто плывет по течению далеко в океане, без якоря.

Мужчина передо мной протянул руку с нейтральным выражением лица.

— Я командир Рид Уоллес. Пожалуйста, зови меня Рид.

«Просто потому, что он такой красивый», — подумала я. — «Вот почему ты волнуешься, Саманта. Просто из-за его внешности».

Это было, конечно, правдоподобно, потому что взгляд командира Рида Уоллеса был чем-то, что «взволнует», наверняка. Я была уверена, что он самый привлекательный мужчина, которого когда-либо видела. Совершенство: высокий, темный и красивый, он, честно, выглядел как голливудский актер или модель, может быть, за исключением того, что немного более суровый, чем среднестатистический актер или модель, не то чтобы это меня удивило. Большинство актеров и моделей не были перевертышами медведей, которым было поручено защищать тысячи жизней.

Пытаясь по какой-то причине продолжать смотреть в глаза Рида, я взяла его руку и сжала, как я надеялась, твердым, полностью профессиональным рукопожатием.

— Приятно познакомиться, Рид. Меня зовут Саманта Миллер. Пожалуйста, зови меня Саманта.

Кивнув, указывая на то, что он это принял, он сказал, что было приятно встретиться со мной. Последовавшая за этим доля секунды тишины была для меня слишком долгой, и я вдруг выпалила несколько слов.

— У тебя такой приятный голос.

Прямо сейчас я внутренне съежилась. Возможно, и внешне тоже. Идиотка.

Я понятия не имела, почему я сочла нужным пропустить эти слова. Кроме того, что эти слова были полностью правдивы. У Рида приятный голос, хотя, даже не совсем точно. У него был потрясающий голос. Глубокий, насыщенный и с оттенком гравия, его голос только еще больше посылал дрожь внутри меня.

Тот факт, что я испытывала мифическую «дрожь», о которой говорила моя прапрабабушка, была, вероятно, второй причиной, по которой это сказала. Несколько пораженная этим, я вспоминала ее слова где-то в глубине души, почти как будто слышала ее голос издалека. Вспомнила, как она сказала мне, что я сразу почувствую испуг и окрылённость, когда встречу человека, с которым должна провести свою жизнь, которым был в настоящее время Рид. Тем не менее чувство крайней взволнованности быстро становилось преобладающим чувством, которое я испытывала.

Третья причина, по которой слова, сказанные мной Риду, выскользнули у меня изо рта, вероятно, была в том, что я просто нервничала, и это было с того момента, как прибыла в деревню, где он был главой, которая называлась Сомерсет. На самом деле, я нервничала еще во время длительной поездки в деревню. Не каждый день женщина встречала медведя-перевертыша и ей платили за рождение ребенка от него.

Я не согласилась завести ребенка от медведя-перевертыша только ради денег. Или, вернее, не только из-за денег. Не только, чтобы иметь деньги на новую машину или модные украшения, или что-то еще. Мне даже не нравились машины или дорогие украшения. Цель получения денег состояла в том, чтобы спасти жизнь моей мамы, и для того, чтобы сделать это, мне нужно было много денег, и быстро. Мне нужно было двести тридцать восемь тысяч долларов наличными, если быть точным. Вот сколько будет стоить экспериментальное лечение, которое может спасти жизнь моей матери.

Несколько лет назад, примерно в конце Великой североамериканской войны Перевертышей, у нее была диагностирована чрезвычайно редкая форма рака крови. На самом деле он был так редок, что онкологи в престижной клинике Кливленда, где ей поставили диагноз, видели только несколько десятков случаев. Они сообщили моей маме и мне, что этот особый вид рака, похоже, не имеет генетического компонента, а это означает, что я или мои будущие дети почти наверняка никогда не получат его, но это даже отдаленно не было моей первой заботой, когда моей маме поставили диагноз. Я лишь хотела знать, что нужно сделать, чтобы вылечить ее, и как быстро может начаться ее лечение.

Тогда три онколога, сидящие напротив моей мамы и меня, начали выглядеть отчетливо неудобно.

— Лекарства нет, — сказал один из них, слегка поморщившись. — Есть только «покупка времени» с этим видом рака.

Ошеломленная и испуганная, я не могла говорить.

Спокойно взяв одну из моих рук, мама говорила с доктором ясным, непоколебимым голосом, как будто она ожидала диагноз, который только что получила.

— Сколько времени я могу «купить», доктор Андерсон? И как я могу это сделать? Какие процедуры мне необходимо пройти?

Доктор Андерсон ответил, что она может «купить», может быть, три или четыре года путем периодических раундов химиотерапии.

— Это замедлит прогрессирование рака… но не остановит его.

Моя мама, казалось, приняла диагноз, но не я. И только после того, как я получила второе мнение, а затем третье, наконец, сделала это.

Следующие три года были чередой назначений врача, пребывания в больнице и ухода. Моя мама уволилась с должности офис-менеджера в педиатрическом кабинете, которую любила и занималась почти два десятилетия. Я бросила юридическую школу, чтобы заботиться о ней. Это не было большой личной жертвой для меня, потому что моё сердце все равно не лежало к этому. Стать адвокатом было мечтой моей мамы и бабушки. Фактически, примерно во время диагноза моей мамы я пыталась набраться смелости, чтобы сказать ей, что хочу бросить юридическую школу и получить степень педагога начального образования. Это то, для чего я изначально хотела пойти в школу, решив в десять или одиннадцать лет, что хочу быть учителем, но моя мама и бабушка убедили меня в подростковом возрасте, что я предназначена для чего-то «лучшего», чем «вытирать носы первоклассников весь день», как однажды сказала бабушка. Итак, я каким-то образом оказалась в юридической школе.