Читаем Где он — мой? (СИ) онлайн бесплатно

Глава 1. Поздно! А если нет?

- Марат Суранович, там парень с отравлением. Снотворного наглотался. Первая помощь оказана бригадой, которая его привезла, так что можете не торопиться, он уже в палате. Вот его данные.

Мне положили на стол историю болезни и карту приёма с назначениями (исключительно работа дежурного врача, то бишь меня).

Я взглянул на карту: Нартай Темиргалиев. 21 год. Адрес... Место работы: Кафе «Майсара», официант.

Отравление... Вызов в 1.30. Оказание первой помощи... Процедуры... Препараты... Доставлен в стационар... Старший сотрудник реанимационной бригады СП...

- Пульс, давление сейчас уже в норме. Лежит под капельницей. Спит. К монитору подключил, - доложил мой помощник.

Сунгат, молоденький студент-третьекурсник, недавно пришедший на практику в наш стационар - хороший парень, умница - часть моей работы сделал сам: не дожидаясь меня, поставил больному венозный катетер и капельницу с нейтрализующим раствором, а также присоединил к монитору, дал кислород. Можно было не торопиться и поспать ещё: Сунгат проследит и, если что, позовёт меня. Но привычка, выработанная годами - всё держать под контролем, прогнала сон: надо пойти проверить.

- Хорошо, Сунгат, спасибо, умница. Сейчас подойду, - улыбнулся я парню, поднимаясь из широкого удобного кресла.

Я на суточном дежурстве. Третий час ночи и четвёртый больной. Двое с сердечной недостаточностью, один с пневмонией и вот теперь с отравлением. Для моих сорока шести с таким напряжённым графиком работы с ночными дежурствами пожалуй уже тяжеловато - пора завязывать, но я не тороплюсь. Привык. Я давно большую часть времени провожу у себя в стационаре, так мне спокойнее. К тому же дома меня никто не ждёт. Алмаз вторые сутки ночует у Руслана: у моего супруга течка.

С Алмазом мы женаты двадцать четыре года. Дети - Ринат и Булат, вполне уже взрослые, самостоятельные альфы. После окончания университета остались жить в Москве. А мы с мужем остались одни, но в нашей жизни это ничего не изменило: каждый давно живёт своей жизнью. Пока росли дети - была настоящая семья с общими интересами и заботами. Но дети выросли и уехали. А мы... мы давно отдалились друг от друга. Оказалось, что кроме детей нас ничего не связывает, хотя мы считались хорошей парой, а наш брак - удачным. Мы и сами так считали, не мешая жить друг другу.

Была ли любовь? Наверное. Мы не были истинными, но, познакомившись случайно на студенческой вечеринке, куда Алмаз пришёл с моим приятелем-однокурсником, сразу обратили внимание друг на друга и в тот вечер ушли вместе. А через месяц бурных свиданий он переехал жить ко мне, в мою двухкомнатную квартиру - подарок родителей на совершеннолетие. Да, любовь была: бессонные ночи, полные страсти; дни, когда мы просто не вылезали из постели. Через год после окончания учёбы поженились, хотя мои были против этого брака. Они - истинная пара и считали, что я тоже должен дождаться своего истинного омегу.

Но я не хотел ждать, да и чего, собственно, ждать? Где он, мой истинный? Может, он живёт в другом городе, в другой стране? Да и родился ли он вообще, или, может, уже доживает свои дни? Вероятность встречи со своим истинным - один случай на миллион. А Алмаз... Нам хорошо было вместе. Да, теперь я вспомнил: не просто хорошо - мы любили! К тому же подходили друг другу по характеру, по привычкам, и запахи друг друга нас вполне устраивали, хоть мы и не были истинной парой.

У моего супруга был приятный запах - ореховый, с едва заметной коричной ноткой. Я же пах, как сам считал, отвратительно: как вам аромат прелой осенней листвы и талого снега? Я люблю лето и летние ароматы, а собственный запах пробуждает во мне ассоциации ушедшего лета, наступления промозглых ветров, затяжных холодных ливней и скорого прихода долгой морозной зимы. Но Алмазу мой запах нравился: он любил осень с её дождями и зимние холода, и снегопады. И как-то всё складывалось так, как надо.

А потом родились наши двойняшки, и жизнь наполнилась смыслом. Любовь? Наверное, она потихоньку отошла на второй, а потом на третий план. Не было уже той страсти, когда нас тянуло друг к другу со страшной силой. Но появились другие чувства - привычка, долг, забота. Мы купили дом, где у каждого была своя комната. Сначала мы, уложив детей, каждую ночь приходили в «гости» - либо я к Алмазу, либо он ко мне. Это была даже такая своеобразная игра, которая добавляла пикантности в наши отношения. Но со временем ночные визиты становились всё реже и бывало, что мы не навещали друг друга месяцами, хотя отношения по-прежнему оставались ровными и доброжелательными. Просто любовь как-то незаметно перешла в дружескую привязанность, а некогда страстные любовники стали супругами-друзьями.

А потом начались «свободные» отношения. Мы их не скрывали, продолжая жить ради детей, да и наша устоявшаяся жизнь была нам удобна. Наш союз без любви был тем не менее прочным и необременительным. У Алмаза появился постоянный бойфренд - Руслан, его коллега по работе в стоматологической клинике. Он тоже был несвободен, и хотя их с супругом брак давно перестал быть полноценным, будучи человеком порядочным, не мог оставить своего больного омегу, хотя очень был привязан к Алмазу. И так уж получилось, что большую часть своего времени Алмаз проводил с ними, а не со мной - своим законным супругом. Там он был нужен не только Руслану, но и его омеге Кариму, передвигающемуся на инвалидной коляске и давно уже смирившемуся с существованием у мужа любовника.

Вот только я не уверен, что если бы Руслан стал свободен и предложил моему супругу руку и сердце, тот согласился бы поменять меня - нелюбимого мужа, на него - любимого. Слишком мы хорошо знали друг друга, слишком удобен был наш союз, и к тому же мы оба не верили в любовь. По крайней мере считали, что это не то чувство, ради которого стоит ломать свою спокойную, уютную, устоявшуюся жизнь, важной частью которой была не любовь, а свобода.

У меня же никогда не было постоянных отношений на стороне, только редкие случайные, ни к чему не обязывающие связи. А дети? Я думаю, они чувствовали нашу «нелюбовь», поэтому и поторопились поскорей вылететь из родительского гнезда во взрослую самостоятельную жизнь. Теперь они уже дипломированные специалисты-архитекторы, работают в одной строительной фирме и до сих пор живут вместе, в купленной нами для них двушке в пригороде Москвы, и не торопятся обзаводиться семьями. Да и двадцать четыре года - это не возраст для альфы, торопиться некуда. Может, им повезёт больше, чем нам с Алмазом, и они встретят ещё своих истинных.

Я открыл дверь в палату, и моё сердце замерло, а потом пустилось вскачь: палата была наполнена ароматом свежескошенной травы с горькой ноткой полыни.  Я никогда не задумывался, как должен пахнуть мой истинный, просто понятия не имел, что именно этот запах, любимый мной с детства, и есть запах истинного. Мозг тут же отключил все рецепторы, сконцентрировавшись на одном - обонянии. Я остановился на полшаге и застыл в дверях, пока не поймал на себе недоуменный взгляд практиканта. Видимо, моё состояние насторожило Сунгата, потому что он тронул меня за локоть, заглянув в лицо. Как сквозь вату, через шум в ушах, до меня донёсся его встревоженный голос:

- Марат Суранович, с вами всё в порядке? Вы так побледнели, может, зайдёте позже? Идёмте, я вам давление смеряю. Вы сутки на ногах...

Я неимоверными усилиями взял себя в руки: тут же быстро, как и исчезли, стали возвращаться зрение, слух, хотя сердце по-прежнему выпрыгивало из груди, а в висках стучали молоточки.

- Нет-нет. Всё в порядке, Сунгат. Так... что-то на секунду в глазах потемнело. Это от жары, не беспокойся. Ты иди сам отдохни. Я проверю мальчика, а потом валерьяночки глотну.

Парень посмотрел на меня с сомнением, но кивнул и повернул к лестнице, направляясь в приёмный покой.

- Если что, зовите.

Я нетерпеливо махнул рукой, зашёл в палату и взглянул на причину своего зашкаливающего сердцебиения. В неярком свете ночника лицо парня казалось вылепленным из воска. Сухие обескровленные губы, над верхней - тёмный пушок. Мальчишеская нежная кожа щёк и аккуратного, с небольшой горбинкой, носа была бледна и даже отдавала синевой на крыльях носа и подбородке. На шее еле заметно подрагивала тонкая жилка. Худощавое тело с выступающими на плечах косточками было до груди прикрыто простынёй, поверх которой лежала рука с узкой мальчишеской кистью. От предплечья, где был вставлен «зонтик», тянулся прозрачный проводок капельницы. Я автоматически проверил работу приборов, зачем-то провёл кончиками пальцев по косточкам ключицы и тут же отдёрнул руку.

«Старый маразматик! Он же ребёнок совсем! Двадцать один год. Почти ровесник моим пацанам, а выглядит на пятнадцать. Ну да, он же омега. Мой... омега».

Я стоял и как зачарованный смотрел на спящего парня, вдыхая одуряющий аромат, и ничего не видел, кроме густых подрагивающих ресниц, отбрасывающих лёгкую тень на голубые полукружья под глазами, изящного, словно смоделированного умелым стилистом изгиба тёмных бровей. Такие брови исстари в простонародье звались «соболиными». Густые пряди спутанных смолянистых волос, разметавшихся по подушке, ещё больше оттеняли бледность лица. Мой истинный был красив особой классической азиатской красотой, не раз воспетой поэтами и запечатлённой художниками.

Я забыл про время - оно остановило свой бег, а моя привычная, размеренная жизнь рухнула в одночасье. Я вдруг понял, о чём говорили когда-то давно мне родители и чего они боялись: того, что я, обзаведясь семьёй, вдруг повстречаю своего истинного. Но всё оказалось ещё даже хуже: я - мужик под пятьдесят, встретил его - своего омегу. Только вот что теперь с этим делать - не знал. На меня вдруг огромной тяжестью навалилась усталость. Это был тупик! Вот этот, лежащий передо мной мальчик - мой личный тупик.

«Почему, зачем он решил уйти из жизни? Что случилось? Его бросили? Или в семье что-то произошло? Нет, скорей всего, неразделённая любовь! В их возрасте - одна причина. Но если он - мой истинный, то значит... значит я - его? Тогда, возможно, у меня есть шанс, один малюсенький шансик?»

Голова горела, а стук в висках превращал мысли в сумбур, в какое-то эмоциональное месиво, где не было места здравому рассудку. Животный инстинкт диктовал одно: прямо вот сейчас поднять и унести, забрать себе, спрятать ото всех и никогда не выпускать из рук. Потому что - мой! Дожив почти до полтинника, я впервые понял, что это такое - мой! Никто никогда мне не был так нужен, как этот незнакомый, ещё не отошедший от интоксикации, пребывающий в полуобморочном сне мальчишка, два часа назад решивший покончить с жизнью.

«Идиот малолетний! А как же я? Я же мог тебя никогда не узнать! И не узнал бы, если бы не это его решение. Это что? Судьба? Это она вела его своей рукой, чтобы мы смогли встретиться? А по-другому никак? Нужно узнать о нём всё - кто он, что он, почему он? И не торопить! Не спугнуть! Теперь у тебя есть я, малыш. Всё будет хорошо!»

И ещё одна отчаянная мысль пульсировала в разгорячённом мозгу:

«Да пропади оно всё пропадом! К чёрту всё! Если он меня примет, всё брошу!»

В кармане раздался рингтон мобильного телефона. Звонил Сунгат: поступил ещё один пациент с сердечным приступом. Я оставил Нартая на дежурного медбрата и пошёл спасать ещё одну жизнь.

Утро добрым не бывает, особенно если ты работаешь врачом и провёл ночь на дежурстве, урвав на сон тридцать-сорок минут, а впереди дневная смена, и тебя ждут больные, практиканты, родственники пациентов, незаполненные истории болезней и много чего ещё, что входит в обычный рабочий день заместителя главного врача лечебного стационара. А ещё Нартай. Мне уже доложили, что пациент с отравлением проснулся, и состояние у него вполне стабильное. Очень хотелось всё бросить и бежать к нему, самому убедиться, что всё так, как сказал на летучке постовой медбрат. Да что убедиться, просто увидеть и... Дальше этого мои мысли не доходили. Я боялся думать о том, что будет дальше.

Да и лавина рутины, называемая работой, не давала вырваться даже на несколько минут. Я был всем нужен, я был всем необходим, я был заверчен и закручен с самого утра. Приходилось на ходу решать не только вопросы с больными, медперсоналом, но и проблемы со строителями, электриками и сантехниками, доводившими до ума двухэтажную пристройку к основному зданию стационара. Я - лечащий врач, а не хозяйственник, но отбывший в отпуск главный врач, мой многолетний друг и начальник, переложил все эти заботы на меня, высказав перед уходом пожелание:

«Маратик, я знаю, дорогой, что ты справишься, и к моему возвращению ремонтные работы будут окончены. Сам понимаешь, как нам нужна эта дополнительная площадь. Вынесем туда все процедуры обследования больных - кабинеты ЭКГ, рентген, биохимическую лабораторию и прочее. Вернусь - посмотрим, сколько сможем разместить. Давай, дорогой, действуй!»

Время обхода. Я с группой практикантов, интернов, дежурных постовых медленно продвигаюсь от палаты к палате, по очереди осматривая больных, что-то назначая, что-то отменяя, кого-то выписывая, кому-то продлевая лечение, кому-то его меняя, о чём за мной тщательно записывают постовые медбратья, чтобы затем перенести все назначения в историю болезни - обычная утренняя процедура обычного лечебного стационара. Параллельно с этим кратко рассказываю практикантам о тех или иных больных - этиологии заболевания и лечения. Осталась последняя палата. Нартай.

У него посетитель - парень-омега, явно его ровесник или чуть постарше. В верхней одежде, естественно - без бахил. Сразу несколько нарушений больничного режима, но самое «страшное» - посторонние в палате во время моего обхода. Это уже даже не нарушение - это преступление, за которое каждый виновный получит строгое наказание, начиная с охранников внизу и заканчивая самим больным, не говоря уже о дежурном постовом медбрате, который стоит возле меня, и его лицо начинает покрываться красными пятнами.

Он уже открывает рот, чтобы начать выпроваживать нарушителя, но я останавливаю его жестом руки.

- Доброе утро, молодые люди! Мы вам не помешали? - обращаюсь сразу к обоим самым доброжелательным тоном от которого, я уверен, у всех прочих присутствующих кровь в жилах уже свернулась и выпала в осадок.