Читаем Гаврош онлайн бесплатно

По улицам Парижа бродили грязные, оборванные мальчуганы. Этих уличных мальчишек называли «гаменами». На теле у них не было рубашки, на ногах — башмаков, над головами — кровли.

Если бы огромному городу можно было задать вопрос, кто такие эти мальчики, Париж ответил бы: это — мои дети.

Париж кишел такими маленькими бродягами. Измученные бедностью и непосильным трудом, родители исчезнувших детей часто даже не пытались узнать, куда они девались и что с ними. Трущобы Парижа выбрасывали детей на мостовую. Полиция во время ночных обходов вылавливала сотни маленьких бродяг в пустырях, в недостроенных домах, под сводами мостов.

Немудрено, что уличный мальчишка в Париже знал всех полицейских чуть ли не наперечет. Он вам мог перечислить, не задумываясь: «Такой-то предатель, такой-то злюка, такой-то великан, такой-то чудак. Такой-то воображает, что Новый мост его собственность, и запрещает публике гулять по его карнизам и перилам. У такого-то дурная привычка таскать за ухо прохожих».

Не всякому удавалось попасть в шайку уличных мальчишек Парижа. Заслужить их уважение — не легкое дело.

Иного товарища почитали за то, что он видел, как человек свалился с высокой башни; другого — за то, что у него на глазах опрокинулась почтовая карета; третьего — потому, что он знал солдата, который чуть не выколол глаза одному буржуа.

Гамены были, конечно, большие драчуны. Они любили хвастнуть: «А ведь я здорово силен!» Левша среди них вызывал зависть, косоглазые были в особом почете.

В те времена, о которых здесь будет речь по бульвару Тампль постоянно блуждал мальчуган лет одиннадцати-двенадцати. Товарищи звали его Гаврошем. Одет он был пресмешно: в мужские штаны и женскую кофту. Штаны ему подарил не отец, кофту отдала не мать. А у него были отец и мать. Но отец о нем не заботился, мать не любила.

Этому мальчику всего лучше жилось на улице.

Гаврош был бледен, шумлив, проворен, насмешлив и боек. Он бродил по улицам, распевал песенки, копался в стоках нечистот; иногда крал какую-нибудь безделицу, весело, как крадут кошки и воробьи. Смеялся, когда его называли уличным мальчишкой, сердился, когда его обзывали проходимцем. У него не было ни крова, ни хлеба, ни огня, никто его не любил. Но он был весел.

Но, как ни одинок и заброшен был этот ребенок, ему все же иногда приходило в голову: пора пойти повидать мать. Он покидал Большие бульвары, ворота Сен-Мартен, спускался по набережным, переходил мосты и наконец добирался до лачуги в бедном предместье.

Гаврош приходил домой и заставал нищету. Всего печальнее, что никто не встречал его улыбкой, — все были холодны, как холоден был их пустой очаг.

Когда он входил, его спрашивали:

— Ты откуда взялся?

Он отвечал:

— С улицы.

Когда уходил, спрашивали:

— Куда идешь?

Он отвечал:

— На улицу.

Весна в том году началась рано. В марте сразу стало тепло, но в апреле вдруг снова наступили резкие холода. В Париже так часто бывает.

В один из холодных апрельских вечеров Гаврош стоял перед ярко освещенной парикмахерской на многолюдной улице. На шее у него была женская шаль. Он делал вид, что восторженно любуется выставленной в витрине головой из воска в затейливой прическе, украшенной цветами. Голова эта вертелась во все стороны и расточала улыбки прохожим. На самом же деле Гаврош высматривал, не удастся ли ему стянуть с выставки кусок мыла. Парикмахеры предместья охотно покупали у него такие краденые куски за несколько су. Вырученных денег ему вполне хватало на обед. Гаврош был мастер на такие дела. Он называл это «брить брадобреев».

Любуясь восковой красавицей, он бормотал:

— Во вторник?.. Нет, не во вторник… Разве не во вторник?.. Да, конечно, во вторник.

Гаврош старался припомнить день, когда он последний раз обедал. Это было дня три тому назад.

Парикмахер брил какого-то буржуа и сердито поглядывал на своего врага — на замерзшего дерзкого мальчишку, с руками, засунутыми в карманы, и с дерзкими помыслами в голове.

Вдруг Гаврош увидел, что в лавку вошли два мальчика, совсем маленькие: один лет семи, другой лет пяти.

Оба были одеты неплохо. Они не то просили милостыню, не то о чем-то спрашивали. Нельзя было понять. Оба говорили сразу, громкий плач прерывал их слова. Парикмахер, взбешенный, повернулся, вытолкал их на улицу и захлопнул дверь со словами:

— Приходят и напускают холоду из-за ерунды!

Дети, громко плача, поплелись дальше. Темная туча заволокла небо, пошел дождь.

Гаврош побежал за детьми.

— Что с вами приключилось, малыши?

— Мы не знаем, где ночевать, — ответил старший.

— Только и всего? — сказал Гаврош. — Подумаешь, какая беда! Разве из-за этого плачут? Вот дурачье!

И прибавил с оттенком нежности и превосходства в голосе:

— Пойдем со мной, ребятки!

— Хорошо, сударь, — согласился старший.

Дети доверчиво пошли за Гаврошем. Они перестали плакать.

Удаляясь, Гаврош с негодованием оглядывался на лавку парикмахера.

— Тварь бессердечная! — бурчал он. — Настоящая змея! Послушай, брадобрей, я позову слесаря и велю тебе нацепить на хвост погремушку.

Эта мысль привела его в задорное настроение. Переходя лужу и увидав старуху с метлой в руках, он спросил:

— Сударыня, как видно, вы вывели погулять свою лошадку? — И тут же забрызгал грязью лакированные ботинки прохожего.

— Болван! — злобно крикнул прохожий.

Гаврош высунул нос из своей шали.

— Сударь, вы на кого жалуетесь?

— На кого же, как не на тебя! — сказал прохожий.

— Контора закрыта, — сказал Гаврош. — Я больше не принимаю жалоб.

В подворотне какого-то дома он заметил окоченевшую от холода нищенку — девочку лет двенадцати.

— Бедняга! — пожалел ее Гаврош. — Вот тебе. Возьми! — Он снял с себя теплый шерстяной платок и набросил его на костлявые плечи нищенки.

Смотанный, как шарф, платок распустился и покрыл ее с головы до ног. Девочка посмотрела на него с удивлением и безмолвно приняла подарок.

— Брр!.. — сказал Гаврош, ежась от холода. — Зато ей будет тепло. Она теперь как в шубе.

Лицо его просияло.

В эту минуту хлынул дождь.

— Опять дождь! — воскликнул Гаврош. — Нет, я больше не намерен прогуливаться.

Он ускорил шаги.

— Плевать мне на тебя! — крикнул он, глядя на тучу. Дети старались поспеть за ним.

Проходя мимо булочной, Гаврош обернулся:

— Мальчики, вы обедали?

— Сударь, — ответил старший, — мы с утра не ели.

— У вас, стало быть, нет ни отца, ни матери? — спросил Гаврош.

— У нас есть мама, — сказал старший, — но мы не знаем, где она.

— Иной раз лучше этого не знать, — возразил Гаврош.

— Мы старались найти что-нибудь на улице, — продолжал старший мальчик, — но ничего не было.

— Знаю, — сказал Гаврош. — Собаки все съедают.

И, помолчав, прибавил:

— Так вы потеряли родительницу? Не знаете, куда она девалась? Это нехорошо, ребятишки! Глупо терять старших. Однако надо что-нибудь пожевать.

Он больше не стал их расспрашивать. Бездомные дети — эка невидаль!

Он остановился и стал усердно шарить в своих дырявых карманах. Вдруг он поднял голову с торжествующим видом:

— Утешьтесь! Мы сейчас поужинаем втроем.

Он вытащил из кармана су, поспешно втолкнул детей в булочную, швырнул монету на прилавок и крикнул:

— Хлеба на пять сантимов!

Булочник взял нож и хотел ему отрезать кусок хлеба.

— Поделите его на три части, — потребовал Гаврош и важно прибавил: — Нас ведь трое.

Булочник, поглядев на детей, собрался было отрезать им черного хлеба, но Гаврош крикнул ему с негодованием:

— Это что такое? Белого! Отрежьте самого лучшего белого хлеба! Я угощаю.

Булочник засмеялся.

— Вы, кажется, принимаете нас за малышей, — обиделся Гаврош.

Булочник отрезал ему белого хлеба. Гаврош сказал детям:

— Жрите!

Мальчуганы смотрели на него с удивлением. Гаврош расхохотался:

— Ах, да! Они не понимают. Они маленькие. — И прибавил: — Ешьте.

Он дал им по куску хлеба.

Считая, что старший заслуживает особого поощрения и лучше поймет его, Гаврош протянул ему самый большой кусок и наставительно сказал:

— Вот, положи это в свой клюв.

Себе он взял самый маленький кусок.

Дети, в том числе и Гаврош, были очень голодны. Они жадно жевали хлеб, стоя в проходе и загораживая проход покупателям. Булочник, получивший деньги, глядел на них с досадой.

— Выйдем на улицу, — сказал Гаврош.

Они пошли по направлению к Бастилии.

В те времена на площади Бастилии стоял странный памятник, теперь совершенно забытый парижанами. Это был большущий слон из дерева и штукатурки.

На спине у него красовалась башня, выкрашенная в зеленую краску, почерневшая от дождя и непогоды.

Слон стоял в самом уединенном углу площади. Широкий лоб великана, его хобот, клыки, башня, огромный круп, четыре ноги, похожие на колонны, выступали ночью на звездном небе, странные и страшные. К этому-то углу площади, едва освещенному отблеском далекого фонаря, Гаврош привел малышей.

— Не трусить, ребята! — сказал Гаврош.

Он пролез в отверстие ограды, окружавшей слона, и втащил за собой детей. Оробевшие малыши покорно следовали за незнакомым оборванным мальчишкой.

Подле ограды лежала лестница. Днем ею пользовались рабочие соседнего лесного склада. Гаврош поднял ее с удивительной для его возраста силой и приставил к одной из передних ног слона. Лестница доходила до места, где видна была черная дыра в брюхе великана. Гаврош указал гостям на лестницу и дыру:

— Влезайте и входите.

Малыши в ужасе переглянулись.

— Вы струсили, ребятишки! — воскликнул Гаврош и прибавил: — Вот поглядите.

Он обхватил руками шершавую ногу слона и в один миг, пренебрегая лестницей, добрался до отверстия. Он влез в него, точно ящерица в щель, и исчез. Через минуту его бледное лицо высунулось из темной дыры.

Дети смотрели, разинув рты.

— Ну, влезайте же! Увидите, как там хорошо! Полезай ты первый, — обратился он к старшему. — Ухватись за мою руку.

Малыши прижались друг к другу. Они и побаивались Гавроша и доверяли ему. Дождь лил все сильнее. Наконец старший решился. Маленький, увидев, что брат полез наверх, а он остался совсем один между ногами огромного зверя, собрался разреветься, но не посмел.

Старший, шатаясь, карабкался по перекладинам лестницы. Гаврош, поощряя, покрикивал:

— Не бойся! Так, так! Вперед! Ногу ставь сюда! Руку давай сюда! Смелее!

Как только маленький мальчик поровнялся с Гаврошем, тот быстро и сильно схватил его за руку и притянул к себе.

— Кончено, — сказал Гаврош.

Малыш залез в отверстие.

— Теперь, — сказал Гаврош, — подожди меня. Будьте любезны присесть, сударь.

Он вылез из отверстия, с ловкостью мартышки спустился по ноге слона, соскочил на землю, схватил пятилетнего мальчишку, поставил его на среднюю перекладину лестницы, а сам полез вслед за ним.

— Я буду его подталкивать, а ты его тащи! — крикнул он старшему.

В одну минуту малютку подняли по лестнице, подталкивая, волоча за руку, и впихнули в отверстие. Он и опомниться не успел.

Гаврош влез вслед за ним и ударом ноги оттолкнул лестницу. Она упала на землю. Гаврош захлопал в ладоши;

— Вот мы и дома. Урра!

И через минуту прибавил:

— Вы у меня в гостях, ребята.

Отверстие, в которое вползли дети, снаружи едва можно было заметить. Оно находилось у слона под брюхом и было так узко, что залезть в него могли только кошки и дети.

— Прежде всего, — сказал Гаврош, — объявим, что нас нет дома.

Гаврош куда-то исчез в темноте. Видно, он хорошо знал свое жилище.

Вытащив откуда-то доску, Гаврош закрыл ею отверстие.

Потом снова исчез. Дети услышали, как зашипела спичка, всунутая в бутылку с фосфором.

От внезапного света дети зажмурили глаза. Гаврош зажег фитиль, смоченный в смоле. Такой фитиль назывался подвальной свечкой. Свечка эта больше чадила, чем горела, но при ее тусклом свете можно было кое-как разглядеть внутренность слона.

Маленькие гости Гавроша оглядывались со страхом.

Вверху была длинная темная балка, а от нее шли массивные полукруглые перекладины. На них висели отставшая штукатурка и густая паутина.

Младший мальчик прижался к брату и шепнул:

— Темно.

Гаврош на него прикрикнул. Не мешало задать встряску этим трусишкам.

— Вы чего задаетесь? Уж не прикажете ли отвести вас во дворец? Что вы дурака валяете? Подумаешь, какие важные особы!

Окрик иной раз бывает полезен.

Мальчики приободрились и подползли поближе к Гаврошу.

Тронутый их доверчивостью, Гаврош сменил гнев на милость.

— Дурашка! — обратился он к младшему. — Это на дворе темно. Там идет дождь, а здесь не идет. Там холодно, а здесь ни малейшего ветерка. Там люди, а здесь никого нет. Там даже луны нет, а здесь горит свечка.

Дети озирались уже не с таким страхом.

— Ну, живей! — сказал Гаврош и толкнул их в глубину своей комнаты, туда, где была его постель.

Постель у Гавроша была совсем настоящая; у него были матрац и одеяло.

Матрацем служила соломенная циновка, одеялом — большой кусок толстой шерстяной, серого цвета ткани, очень теплой и совсем почти новой.

А балдахин был вот как устроен.

Вокруг постели стояли три длинные подпорки, вбитые в пол, то есть в брюхо слона. Наверху они были связаны веревкой в пучок. Пучок этот поддерживал сеть из медной проволоки, очень ловко прикрепленную. Она со всех сторон окружала подпорки. Большие камни придавливали эту сеть к полу, так что пробраться за нее нельзя было.

Эта сеть была не что иное, как часть медной решетки, окружавшей птичник в зверинце. Гаврош спал, точно в клетке.

Гаврош сдвинул камни, наваленные на передние половинки сети.

— Ребятишки, становитесь на четвереньки, — приказал Гаврош.

Он впустил гостей в клетку, сам влез за ними, снова сдвинул камни и плотно закрыл вход.

Все трое разлеглись на циновке.

Клетка была низкая. Даже самый маленький из трех мальчиков не мог бы в ней поместиться стоя. Гаврош все еще держал в руках подвальную свечу.

— Теперь, — сказал он, — спать! Я уберу канделябр.

— Сударь, — спросил старший мальчик, указывая на сеть, — что это такое?

— Это от крыс, — важно ответил Гаврош. — Все это я натащил из Ботанического сада. Ты ведь знаешь, что там есть зверинец. Там сколько хочешь таких решеток. Стоит только вскарабкаться на стену, пролезть в окно и проскользнуть в дверь, — можно достать целую кучу.

Болтая, он закутал частью одеяла маленького мальчика. Тот пробормотал:

— Ой, как хорошо! Тепло.

Гаврош самодовольно поглядел на одеяло.

— Это тоже из Ботанического сада, — сказал он. — Я отобрал его у обезьян.

И, ткнув пальцем в толстую, великолепно сплетенную циновку, на которой они лежали, прибавил:

— А это я взял у жирафа.

Помолчав, Гаврош продолжал:

— У животных всего довольно. Я у них и взял. Они не рассердились. Я им сказал: «Это в подарок слону».

Малыши изумленно, с робким уважением глядели на это дерзкое и изобретательное существо. Маленький бездомный мальчик, такой же одинокий, как и они, и в то же время — всемогущий.

— Сударь, — робко спросил старший, — вы, стало быть, не боитесь полицейских?

— Не говорят — полицейский, говорят — колотила. Запомни, молокосос!