Читаем Ганцлер-13 онлайн бесплатно

© Алексей Анатольевич Захаров, 2018

ISBN 978-5-4490-4461-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сегодня погибли рыбки из моего аквариума. Если выражаться точно, они не просто умерли, взяли вот так и сдохли, всплыв на поверхность вверх брюхом, и произошло это не в аквариуме с насыщенной кислородом водой и с искусственным освещением, нет… Они выбросились из настольного водоема на пол комнаты, все сразу, одиннадцать штук. Словно киты, завлеченные неведомой силой на каменистый берег Исландии. Два сома, три боция-клоуна и шесть суматранских барбусов. Я нашел их маленькие подсыхающие тела рано утром. Рыбки лежали на полу быстро тускневшими черно-красно-желтыми самоцветами, к ним прилипли пылинки и мелкие волоски, а по стене в их сторону хищно кралось жаркое летнее солнце. Я не мог им больше ничем помочь, все уже совершилось, мои рыбки были мертвы…

Я собрал с пола погибших рыбок, поднялся на ноги и перевел взгляд на аквариум. Забившись в стеклянном углу за причудливый коричневый камень, сквозь вздымающиеся со дна извивистые растения, на меня настороженно смотрел голубой кубинский рак.

* * *

В этом году исполнилось десять лет со дня окончания мной института. На встрече выпускников, которая прошла в начале мая за городом, присутствующие по очереди вставали со своих мест и рассказывали о себе. Они говорили о том, чем занимались все эти годы, кто каких результатов добился. Одни мои бывшие однокурсники, рассказывая об успехах на службе и количестве рожденных детей, изображали на лицах простоту и ложную скромность. Другие, напротив, с нескрываемым фанфаронством бахвалились должностями и званиями. Со стороны все это выглядело, как банальное надувание щек. Некоторые откровенно кичились своим положением. Когда выступали такие бахвалы, на их лицах была заметна печать превосходства и необуржуазной значительности. Они явно считали себя выше других. За минувшие годы мои недавние однокашники превратились в хватких деляг и слащавых пижонов. В руководителей фирм и заносчивых государственных чванов. А один из них даже сделал себе завидное продвижение по линии МВД и его взяли на должность в Москву. Они все были довольны собой, все знали, как правильно жить. И никто, ни один, не признался, что в чем-то за эти прошедшие годы ошибся, что что-то сделал не так…

Когда же, наконец, наступил мой черед объясняться, я поднялся из-за стола, покрытого кремовой скатертью и, ощущая в образовавшейся тишине любопытные взгляды, не знал, что сказать.

«Что же я все эти годы делал? — размышлял я. — Чем занимался? Чего я достиг? К чему стремился?» Я так и произнес тогда вслух, спрашивая самого себя в присутствии однокашников:

— Чем же я десять лет занимался?..

В ответ несколько человек хохотнуло…

Понемногу я работал в разных местах. Начиная с местной электрокомпании и заканчивая шарашкой, производившей изделия из пластмассы. Совки, ведра, тазы, прочая разность… Еще одно время я продавал лес и около года имел неприметную должность в конторе, занимавшейся стройматериалами. Никаких особых успехов я, конечно, на этих поприщах не достиг, да и, откровенно сказать, не было стремления добиваться. Я работал там-сям, потому что ведь нужно же было где-то работать, на что-то кормиться. И если выбросить из последних десяти лет моей жизни все эти ведра и стройматериалы, то вопрос, произнесенный на встрече выпускников, звучал вполне правомочно. Моя карьера в сравнении с победами однокашников выглядела так же, как выглядит пирожное «картошка» рядом с расставленными в освещенной витрине дорогими тортами. Вдумайтесь, одно название говорит само за себя, пирожное и вдруг: «картошка»!..

Нет, конечно, в моей жизни кроме тазов и стройматериалов, были еще и важные, заветные вещи. За минувшие годы я написал три сценария, а недавно снял свой первый фильм. Я всегда хотел делать кино, по-настоящему, однако возможности для этого долго не находилось. Она появилась лишь тогда, когда я продал доставшийся в наследство от деда гараж и на деньги, вырученные от сделки, купил камеру и неновый компьютер. Я как раз писал свой второй полный метр, когда состоялась эта дурацкая юбилейная встреча. В душе я рассчитывал получить главный приз на каком-нибудь статусном фестивале и прослыть культовым сценаристом. Я хотел заниматься творчеством и быть независимым, но об этом говорить однокурсникам, конечно, не стал. Я видел — собравшимся не было дела до моих киношных дерзаний. Их занимала только марка машины — которой, кстати, я не владел — и высота служебного кресла, а на все остальное им было плевать.

Мое семейное положение также не представляло собой ничего примечательного. Три года назад я развелся. После четырех лет невнятной жизни мы расстались без особой печали и денежных дрязг. Ни детей, ни объемных ярких воспоминаний, за которые могла бы зацепиться инертная память. Ничего выдающегося, кроме классного, иногда сумасшедшего секса. Наверное, это единственное, что у нас с моей бывшей женой получалось отлично. По крайней мере, другого я не припомню. Но, как после выяснилось, регулярных занятий любовью совсем недостаточно, чтобы долго жить вместе в пространстве общей квартиры. Когда постельные игры стали для нас обыденным делом, мы разбежались…

Позже я часто вспоминал наши секс-упражнения. Мы предавались плотским утехам везде. Дома, в машине тестя, в лесу, у друзей в ванной комнате — когда все сидели за накрытым столом, слушали Кейко Матсуи и пили вино, — в гостиничном номере. А однажды мы занялись этим даже в подъезде. В тот вечер мы вернулись с дачи родителей и когда попытались открыть квартирную дверь, обнаружилось, что замок отчего-то не поддается. Размышляя над тем, что предпринять, мы внезапно сошлись в неистовой страсти — сладкой, дикой, животной…

Да, в тот раз было действительно жарко. Тот случай — самый незабываемый эпизод в моей супружеской жизни. Вот что мне чаще всего вспоминалось при мыслях о женатых годах: СЕКС С МОЕЙ БЫВШЕЙ! Но я же не мог об этом рассказывать на встрече выпускников института. Они же все были все такие серьезные и дико успешные! Важные и благополучные до тошноты! Во многих из них не осталось теперь и следа от тех свойских парней, кого я знал и любил в прошлые годы. Это были уже не открытые и приветливые ребята в дешевых кроссовках, с полиэтиленовыми пакетиками в руках, в которых они таскали конспекты. Нет, теперь передо мною сидели чужие, незнакомые люди. Я понимаю, меняется все. Все понимаю… Но вот привыкнуть никак не могу.

Не знаю, однокурсники на меня так повлияли, или мне все обрыдло до чертиков, но вскоре я с работы ушел. Через неделю я доделал сценарий, поправил часть диалогов и отправил работу на большой фестиваль. После этого я не знал чем заняться. К другому проекту я был не готов. Нужно было выдержать паузу и избавиться от послевкусия прошлой истории. Кроме того, я не знал о чем писать — не мог себе даже представить. Я решил пока пожить наобум…

День за днем я шатался по пустынной квартире, доставшейся мне от деда. Бродил бесцельно из комнаты в комнату, выглядывал в окна, часами лежал на диване, дремотно прикрыв глаза, и старался ни о чем тревожном не думать. С утра до вечера читал книги, а когда чтение надоедало, примерно раз в два-три дня, выбирался на улицу за продуктами или просто пройтись. Иногда покупал газеты в торговом центре рядом с домом (они затем долго пылились на столике в зале, после чего при очередной уборке я от них избавлялся), разглядывал смешно копошащихся в древесных опилках ежей в зоологическом магазине, выкуривал в сыром от дождя парке, под козырьком летней сцены, несколько сигарет и возвращался назад, в тихую ненастную тишину. Жизнь в стиле блюз…

Сколько времени так продолжалось, я не задумывался, нужно было вспоминать и подсчитывать, но то, что прошло много дней, это точно. Наверное, минуло не менее полутора месяцев, а может, и больше. Я потерял счет неделям, мне незачем было за ними следить. Жизнь идет и идет — пусть идет. Ничего с этим не сделать. Так или иначе, песок из колбы течет, и он будет уходить до тех пор, пока сосуд не станет пустым. Жизнь всегда направлена в эту сторону — песок убегает. Его не остановить, а часы не перевернуть полной колбой вверх. После тридцати это сознаешь особенно ясно. До тридцати лет не думаешь о скоротечности времени. Тебе кажется, что жизнь чрезмерно длинная штука, а мир неизменен: старики — всегда старики, сорокалетние — сорокалетние, а двадцатилетние вечно юны. После тридцати твое мнение на этот счет круто меняется. Ты вдруг понимаешь: скоро тебе исполнится сорок, а затем пятьдесят, так же, как теперь благополучно стукнуло тридцать два. Ворот времени безостановочно крутится. Песок убегает…

Почти неслышно, словно хранитель музея, я перемещался из комнаты в комнату. Трогал пальцами корешки трепаных книг. Курил в кухне, выдувая в потолок сизый дым, лениво разглядывал на кончике сигареты огонь, покрывавшийся серым налетом, и старался не гадать о завтрашнем дне. Когда меня начинал терзать голод, я становился к плите и стряпал что-нибудь легкое. Чаще яичницу с сыром и колбасой, еще делал салаты, жарил оладьи и дважды пек пиццу, всякий раз отмечая рост своих кулинарных способностей, потом съедал приготовленное, выносил скопившийся мусор и драил посуду.

Если мне надоедало быть в тишине, я включал магнитолу и ловил подходящую станцию. Долго слушал выпуски новостей, современную музыку и надоедливый треп неуемных ди-джеев. Когда попса меня утомляла, я ставил кассету и садился к окну разглядывать дождь. Капли падали беспрерывно, время неспешно тянулось. Печальный голос Алишии Кис истекал из динамиков надрывным «Fallin»»…

Лето в моем родном городе выдалось мозглым. Дождь лил давно. Кажется, уже около пары недель. И до этого он тоже шел, только не сильно. Обычно взбрызнет слегка, распугает прохожих, а после, пробиваясь сквозь свинцовую толщу, опять принимается светить дразнящее солнце. И так несколько раз в течение дня. Теперь же непогода утвердилась надолго и прочно. От края до края над землею повисло мутно-серое полотнище, сплетенное из несчетного числа слюдянистых нитей. Временами его резко встряхивал порывистый ветер, и тогда нити стегали по стеклам злыми хлыстами и дробно били в карнизы. Мир превратился в аквариум, населенный людьми. И порой рождалось чувство, будто находишься в Индокитае во время сезона дождей: за границей города начинается стена гибельных джунглей, а по окраинам, тут и там, разбросаны затопленные бурой водой блюдца полей.

Мне такая погода была по душе. Я любил дождь. Я чувствовал себя уютно в теплой квартире, зная, что на улице нудно и слякотно, и что нет особой нужды выбираться наружу. Я садился на табурет у окна, складывал руки на подоконник, опускал на них подбородок и созерцал насквозь вымокший мир. Комнату в эти минуты заполняли то размеренные, накатами, то неожиданно ударявшие сильными всплесками, музыкальные волны. Рядом стояла чашка горячего чая, я протирал подернутое туманом стекло, ждал, когда чай подостынет, и не спеша пил его небольшими глотками. За окном хлестало без остановки. Здания стояли угрюмыми. Бетонные стены набрякли от избытка скопившейся влаги, и не было видно ни конца, ни края обрушившемуся на город ненастью…

Случалось, я не мог скоро заснуть. Читать не хотелось. Я выбирался из дома и долго бродил по обмершим улицам города. По пути заворачивал в круглосуточный магазин, покупал под томящимся взглядом охранника сигареты, одну выкуривал тут же, на крыльце магазина, и затем шагал дальше, под раскрытым куполом зонтика, задрав воротник адидасовской мастерки…

Самым удивительным было то, что ночью дождь почти прекращался. Ветер стихал, а сверху падали редкие капли. Будто кто выжимал остатки суточной нормы. Мне нравилось гулять в это время по городу. Я совершал обычный круг по изученному маршруту, возвращался в квартиру, умывался и засыпал. А утром опять наблюдал за окном привычную пелену нескончаемого дождя…

Иногда у меня появлялся гость. Не часто. Все время один и тот же. И всегда без предупреждения. Он приходил ближе к полуночи, ставил в угол распахнутый зонт и следовал в залу. Я вынимал из шкафа бутылку сухого болгарского, разливал его по низким стаканам, и мы принимались разглядывать улицу.

Мы могли долго молчать. Гость, который меня навещал, был моим давним товарищем. Когда наступало время беседы, кто-нибудь из нас произносил первую фразу или просто начальное слово. Мы неспешно тянули вино, курили и говорили о разных вещах. Внизу по пустынной дороге скользили глянцевые авто. Блестел черным лаком мокрый асфальт. Лампы уличных фонарей и фары машин отражались от него неясными желтыми бликами. Временами из мутной темени выныривали припозднившиеся прохожие. Временами по жестяному карнизу били тяжелые капли. Мы сидели почти неподвижно и ловили вибрации мира. Мир играл вместе с нами полуночный блюз…

В последний раз он пришел ко мне без зонта, с мокрыми спутанными волосами и с собственной бутылкой в руке. Я сидел в старом продавленном кресле и читал Генри Миллера. Тишина затопила квартиру. Я собирался вскоре лечь спать. Когда в дверь коротко позвонили, стрелки часов над диваном показывали начало второго. Внезапный звонок вернул меня с улиц Парижа в реальность, я нехотя встал и, шлепая босыми ногами, вышел в прихожую.

В подслеповатом мутном глазке виднелась знакомая мужская фигура. Я не стал спрашивать «Кто?», отворил и впустил друга в квартиру. В прихожей он скинул грязные туфли, снял мокрый плащ и не удосужился сказать мне даже «привет». И это тоже было нормальным.

Мы прошли в комнату, считавшейся в моей двушке гостиной. Он выложил из кармана сигаретную пачку и поставил на столик вино. Я без лишних вопросов сходил за штопором и стаканами в кухню, а возвратившись, нашел друга разглядывавшим в журнале рекламу дорогого фарфора.

Я подошел и взглянул через его плечо на яркую фотографию. Снимок был сделан сверху — искусно, с близкого расстояния. Над чайным сервизом, расставленным на дне живописного пруда, плавал розовый карп.