Читаем Гансауль и Хак онлайн бесплатно

Ударил удачно — тонкая трещинка побежала змейкой вверх, все расширяясь, наконец, глыба дрогнула и медленно, словно нехотя, отвалилась от стены. Андрей проворно отскочил — за два с лишним года приноровился беречь ноги — первое время вечно ходил с разбитыми и распухшими пальцами. Правда, скакать с каждым днём все труднее и труднее, Андрей стал похож на ходячего скелета в обносках. Устало опершись на молот (коим здесь называют кувалду, с одной стороны заточенную конусом), обтер ладонью вспотевший лоб, губы скривились от ноющей боли в желудке.

— Скорее бы обед… — Андрей покосился на напарника, но Гансауль словно глухонемой, натужно сопит, мощные, перевитые вздутыми венами руки снова и снова бросают неподъемные камни в тачку. Нагрузив с горкой, потащил к подъемнику, Андрей буквально с ненавистью посмотрел в широкую спину, с тёмным пятном пота на пыльно-серой рубахе. Чертов напарничек пашет как бык, приходится махать кувалдой почти без перерыва. Тяжко вздохнув, закашлялся, внутри вновь разгорелось адское пламя… Кое-как отплевавшись, парень в очередной раз вскинул молот, и по сумрачным коридорам рудника разлетелись гулкие звуки ударов.

Прошла, наверное, целая вечность, и наконец заскрипела телега кашевара. Андрей с Гансаулем трудились в самом дальнем забое шестого горизонта, потому обедали последними, скорее ужинали. Благо хоть кашевар — горбатый одноглазый старик — не жадничал, выгребал из чана остатки, так что порция получалась сносная. Ещё бы меню поразнообразнее… Основной состав «каши» — бледно-серые грибы из Стылой ямы, что в третьем горизонте. Андрей видел эту яму, когда переводили со третьего на шестой горизонт, там не яма, а пропасть, круглая, шириной метров семь, и дна не видать, лишь клубы тумана плавают внизу и холодом тянет, отчего и прозвали Стылой. Сборщики грибов спускаются по отвесным стенам на верёвках и торопливо пластают лопухи склизлых грибов, набивая с горкой подвешенные рядом корзины. Потом грибы отправятся в огромный котел, где готовится обед на всех каторжников сразу. Плюс ещё несколько мешков янги — местной крупы, похожей на перловку — вот и весь рецепт. В кашу часто попадает «мясо» — позарившиеся на крупу мыши, реже — крысы, но каторжники не возмущаются, а наоборот, даже рады «калорийной» прибавке. Андрея поначалу чуть ли не выворачивало при одном виде разваренных мохнатых комков, а сейчас ничего — привык. Только крыс, в отличие от остальных, предпочитает потрошить и снимать шкурку. Что самое странное — грибы на стенах Стылой за ночь вырастают снова до прежних размеров, словно и не вырезали их вчера подчистую. А еще в ту же яму скидывают тела мертвецов. Несчастные случаи, болезни (на первом месте — рудничная чахотка, ее не избежал и Андрей), на верхних горизонтах, где условия полегче и нравы посвободнее, драки между каторжниками со смертельным исходом совсем не редкость. Так что не бывает и дня, чтоб в Стылую не отправили одного-двух покойников. Отсюда и пошло выражение «пойти по грибы»…

— Глоды Сарконь взяли! — горбун блеснул единственным глазом. Кашевары в руднике — главный источник новостей. — Неделя-другая — и пожалуют к нам!

— А кто это? — Андрей спросил невнятно, с набитым ртом, торопливо жуя.

— Ты не знаешь?! Ах, да, ты ж беспамятный. Глоды, парень, это нечисть, что прет с севера. Видал я их пару раз. Как бы объяснить-то?! Разные бывают, и рогатые, и со свиным рылом, и человечьего вида. Ростом метра два и силищи немереной! Туповаты, конечно, но твари опасные. И что самое плохое — мясо очень любят, особенно человечинку! Так что… может… последние дни доживаем. Ты рубай, рубай, на вот, крыску схрумай, себе жарил, да куда уж… без зубов.

— Спасибо, Аркаин! — Андрей чуть ли не выхватил почернелую тушку, пока старик не передумал. — А что гарнизон?

— А что гарнизон — глодов, говорят, тысячи две идёт! Что против них три сотни?!

— Две тысячи?

Андрей вздрогнул и изумленно покосился на Гансауля, если бы заговорила каменная глыба — удивился б меньше.

— Ну, говорят, что тысячи две, если не больше. — Аркаин тоже смутился, словно сказанул нелепую чушь. — Беженцы так говорят…

Гансауль опять замолчал, уставился в никуда, квадратная челюсть монотонно заработала. Кашевар вскоре ушёл, задерживаться долго на горизонтах запрещалось. Обед закончился, Андрей поднялся, измученные тяжёлой работой мышцы тут же противно заныли, но мозолистые ладони уже привычно сжимают рукоять молота.

— Почему старик зовёт тебя беспамятным?

Андрей обернулся к Гансаулю, могучая фигура напарника склонилась над грудой камней, и парень, подумал, не послышалось ли. Но Гансауль выпрямился, зелёные глаза в сумраке забоя засветились двумя изумрудами.

— Я не помню, кто я и откуда. — Парень размахнулся, молот звякнул об камень, высек искру. — Знаю только, что, вроде как, незаконно перешёл имперскую границу и был схвачен патрулем. Сказали, что подрался с солдатами, один даже погиб. Вот и определили сюда на пятнадцать лет. Я долгое время был… ну как бы… немного не в себе… недавно только стал соображать нормально.

Гансауль смотрел неотрывно, потом, склонившись за камнем, спросил:

— И что — совсем ничего не помнишь?

— Ничего. Из прошлого у меня только это, — Андрей вытянул левую руку ладонью вверх, на запястье на серой от грязи коже темнеют вытатуированные буквы: «Х.А.К.» — так и прозвище получил.

До самого отбоя напарник вновь больше не проронил ни слова. А Андрей… Андрея потихоньку грызла совесть, он наглым образом врал, но и рассказывать правду о себе всем подряд тоже глупо. Нет, первое время парень и вправду походил больше на зомби, чем на человека — ходил с потухшим взглядом, отвечал односложно, делал, что прикажут, не раздумывая. Потом сознание прояснилось, словно из седого тумана выбралось солнце и разогнало всю хмарь в голове. Но и вспомнить ничего из прошлой жизни он не смог. Лишь по ночам снились странные прямоугольные скалы, где люди… просто жили. Он бродил во сне меж этих скал, мимо мчались огромные четырехколесные телеги, ярко раскрашенные, а в них… тоже люди… счастливые… свободные. Звучала музыка, вокруг люди, люди, нарядно разодетые, а не в жалких грязных обносках, как он и его товарищи по несчастью. А девушки… Цокающие каблучки, коротенькие юбки, волнующий аромат духов… И вот однажды он распахнул ранним утром глаза, за несколько минут до подъёма, вот он привычный закопченный каменный свод, треск факелов, спертый воздух, пропитанный едкими запахами горящего масла, пота, грязных тел и мочи. А он проснулся… и всё вспомнил… словно кто-то щелкнул тумблером в голове. И дикая тоска о навечно потерянной прежней жизни стиснула ледяными пальцами душу. Он в чужом мире, он в рабстве, и он… умирает — чахотка бешеным псом вгрызается в лёгкие. Прошло полгода, сменились четыре напарника — ушли «за грибами», и Хак знал, что скоро и его черед. Но смерть не пугала — смерть будет избавлением от монотонного кошмара под названием каторга. Хак рассказал одному из ушедших напарников, что он — из другого мира. Это был старик Хинки — мелкий плотный старичок с бородкой клином, Хак за глаза звал его Гномом. Хинки посоветовал молчать, Хак, оказывается, не первый «чужак», но если охрана прознает — тут же отправят в Имперскую безопасность — а там с подобными, как и с колдунами и ведьмами — разговор короткий. Потому Хак и держал язык за зубами — лучше уж медленно угаснуть от чахотки, чем сгореть живьем на костре…

Грозно прогрохотали сапоги по мраморным ступеням, Карбич порывисто рванул дверь и буквально влетел в длинный коридор Управы, часовой, растерянно квакнув, отскочил с дороги. Длинная ковровая дорожка расстелилась до самого кабинеты Главы, Карбич размашисто пронесся до массивной железной двери, толстый ковёр заглушил звук шагов. Застывший у кабинета солдат встрепенулся, вытянулся в струнку, пугливо вытаращив глаза — нрав Карбича знали все.

— У себя?! — рявкнул Карбич, а холеная рука с огромным золотым перстнем уже легла на ручку двери. Часовой лишь кивнул, командир гарнизона даже не стал стучать, распахнул дверь.

— Как это понимать, господин полковник?!

— И вам здравствуйте, господин майор. Карбич, какая муха вас укусила?

Командир гарнизона скрежетнул зубами, не испрашивая разрешения дернул за спинку стул и сел, широко расставив ноги и сложив крест-накрест руки на груди. Глава сделал вид, что не заметил столь хамского поведения, неспешно отошёл от окна и сел за стол напротив. Годы и тихая служба на руднике, этакий курорт для преданного королю офицера, не пощадили бравого вояку — Зюхер из поджарого резвого майора давно уже стал пухлощеким грузным полковником. Меж своих подчиненные зовут его «Жабой в мундире».

— Хотелось бы знать, куда вы отправили три десятка моих солдат? И это в то время, когда вот-вот заявятся глоды!

Полковник не стал отвечать, медленно достал из ящика стола трубку и украшенную витиеватыми узорами серебряную табакерку. Пухлые пальцы, похожие на сосиски, с трудом зацепили щепотку душистого аризского табака, уж больно мала табакерка. Карбич побледнел от злости, недобро сверкнул глазами, но промолчал. «Чертова жаба, решил показать кто здесь главный?! Ну-ну! Посмотрим, как ты запоешь, когда появятся глоды на горизонте!» Полковник же наконец закончил приготовления.

— Шмальц, огня!

В комнату вихрем влетел дежуривший у двери боец, в левой руке факел, в правой, словно по волшебству появилась тонкая длинная лучина. Часовой зажег ее в пламени факела, дрожащей рукой протянул полковнику. Тот одобрительно хмыкнул, раскурил трубку, по кабинету поплыли клубы дыма, скрывая от глаз Карбича довольную рожу полковника и портрет короля в позолоченной раме у того над головой.

— Свободен, Шмальц.

Боец исчез в две секунды, Карбич не без удивления отметил, что хватка у «Жабы» до сих пор волчья, ишь как боятся Зюхера! Однако же молчание затянулось.

— Вы не ответили, господин полковник!

Зюхер несколько мгновений задумчиво смотрел на Карбича, наконец, жирные губы разлепились:

— Я не могу ответить, майор. Не в моей компетенции…

Карбич открыл было рот — спросить: «А в чьей же?», но… догадался и так… в чьей… «Только этого еще не хватало!»

Все-таки не увернулся! Вернее, отскочить то он отскочил, вот только вместо небольшого обломка рухнула громадная глыбища, вся в острых ребристых сколах, шарахнула вскользь по ноге. Хак выругался в голос и запрыгал по забою сначала на одной ноге, а потом нещадно хромая. Кое-как стерпевшись с болью, парень сел на поверженную глыбу и приподнял ветхую штанину. Нижний край потемнел от крови, в башмаке погорячело и захлюпало, нога выглядит так, словно сунул её в пасть крокодила. Очень голодного и злого… Подошёл Гансауль, присел рядом на корточки. Хак покосился на черноволосого великана, стиснул зубы, чтоб не стонать от боли — на руднике слабаков не любят.

— Сломал?

— Вр… вроде нет.

— Дай гляну!

Гансауль взялся бесцеремонно ощупывать, пальцы залило кровью, Хак готов был заверещать от боли и лягнуть напарника здоровой ногой, но тот вскоре закончил осмотр.

— Цела, сильный ушиб, конечно, и рассекло до самой кости…

Гансауль надгрыз ткань и оторвал полосу, укоротив свою рубаху понизу сантиметров на пять. Туго перетянул рану, под повязкой зажгло, но стало чуть легче.

— Промыть бы и зашить не мешало, но увы…

Хак вытер бисеринки пота со лба, хрипло спросил:

— Может в лазарет попроситься?

Гансауль хмыкнул и вернулся к работе. Хак долго смотрел ему вслед, наконец, не выдержал:

— Что?!

— Ты был там хоть раз?

— Нет.

— Тут лечат только тех, кто представляет ценность для начальства. А остальных… либо в Яму, либо пинка под зад, чтобы бегом обратно в забой. Ещё говорят Мердок, главный лекарь, молоденьких мальчиков любит, у него там целый десяток — постоянных больных. Но не думаю, что такое… «лечение»… тебе понравится.

— Да уж…

По забою разнеслось звяканье железяки, рабочий день окончен, каторжники должны вернуться в «ночлежки» — камеры возле подъемника из решеток с толстыми прутьями. Хак поковылял вслед за Гансаулем, оставляя за собой темные капли. На холодном каменном полу «ночлежки» куцые охапки гнилой соломы и грязные тряпки служат постелью. Спустился надсмотрщик, запер заключённых на ночь, перед этим пересчитав пальцем, как овец. Теперь в руднике будет царить тишина, прерываемая тяжёлым надсадным кашлем. Нижние горизонты не охраняются, да и зачем — бежать некуда, единственный выход наружу здесь только через шахту подъемника. У каждого горизонта своя норма выработки за день, если не сделают, сверху спустится «карательный» отряд из надсмотрщиков и гарнизонных вояк. Всыпят плетей, а особо недовольным могут и голову проломить. Так что работают все, бездельничать опасно для жизни. Хак долго укладывался, стараясь поудобнее пристроить изранненую ногу, наконец затих, его «сокамерники» уже храпят вовсю. «Вот и ещё один день прошёл…»

Гарнизон выстроился на площади в ровную коробку, Карбич не без гордости оглядел бойцов. Майор оправил мундир и шагнул к импровизированной трибуне. За спиной — унылые бараки из перекошенных от времени и невзгод досок, гордо именуемые «казармами». На флагштоке реет оймертианский флаг. Карбич выпрямил спину и набрал воздуха в легкие. Как-никак исторический момент. Не так конечно он себе всё представлял…

— Воины!.. Братья мои!.. Я должен отдать приказ, с которым не каждый из вас в душе согласится, но это приказ короля! Я сам был бы рад отправиться навстречу проклятым глодам, и если надо… сложить голову за Оймертию! Но… — голос командира дрогнул, — мы уходим.

Как круги по воде от камня, так от последних слов командира побежала волна ропота по гарнизону. Карбич рявкнул, чтобы пресечь разговоры:

— Гарнизооон! Напрааааавоо! Шаааагай!