Читаем Ган Исландец онлайн бесплатно

— Вотъ до чего доводитъ любовь, сосдъ Ніэль! Бдняжка Гутъ Стерсенъ не лежала бы теперь на этой большой черной плит, какъ морская звзда, забытая отливомъ на отмели, если-бы заботилась только о починк челнока и ветхихъ стей своего отца. Да утшитъ святой Усуфъ нашего стараго товарища въ постигшемъ его несчастіи!

— Да и женихъ ея, — подхватилъ чей-то пронзительный дрожащій голосъ: — этотъ красавецъ Жилль Стадтъ, не лежалъ-бы тутъ рядомъ съ ней, если бы вмсто того, чтобы волочиться за богатствомъ въ проклятыхъ рудникахъ Рерааса, онъ качалъ люльку маленькаго брата подъ закоптлой кровлей своей хижины.

— Э! Матушка Олли, твоя память старетъ вмст съ тобою, — возразилъ сосдъ Ніэль, къ которому обращена была первая рчь. — У Жилля никогда не было брата и тмъ трудне бдной вдов Стадтъ переносить свое горе. Хижина ея теперь совсмъ осиротла и взоры матери, ища утшенія въ неб, будутъ встрчать лишь ветхую кровлю, подъ которой виситъ опустлая люлька сына, въ цвт лтъ простившагося съ жизнью.

— Несчастная мать! — вздохнула старая Олли:- а парень самъ виноватъ… зачмъ понесло его въ Рераасскія рудокопни?

— Право, — сказалъ Ніэль:- эти адскіе рудники берутъ съ насъ по человку за каждый аскалонъ мди. Не такъ-ли, кумъ Брааль?

— Рудокопы — это безумный народъ, — отвтилъ рыбакъ. — Чтобы жить, рыба не должна покидать воды, а человку не слдъ спускаться въ ндра земли.

— Но если работа въ рудникахъ нужна была Жиллю Стадту, чтобы сыграть свадьбу съ своей невстой? — замтилъ изъ толпы молодой парень.

— Э! — прервала его Олли:- разв можно подвергать жизнь свою опасности ради страсти, которая не стоитъ такой жертвы. Нечего сказать, славное брачное ложе доставилъ Жилль своей возлюбленной!

— Значитъ, молодая двушка утопилась съ отчаянія, узнавъ о смерти своего жениха? — освдомился другой любопытный.

— Что за вздоръ! — грубо закричалъ какой-то солдатъ, расталкивая толпу. — Я хорошо знаю эту двочку, она действительно была помолвлена съ молодымъ рудокопомъ, придавленнымъ обваломъ скалы въ шахтахъ Сторваадсгрубе, близъ Рераасса. Но она также была любовницей одного изъ моихъ товарищей, и когда третьяго дня она тайкомъ отправилась въ Мункгольмъ отпраздновать съ своимъ дружкомъ смерть жениха, лодка ея наткнулась на подводный камень и Гутъ утонула.

Смшанный шумъ голосовъ поднялся въ толп. «Врешь, служба» кричали старухи; молодежь молчала, а сосдъ Ніэль ехидно напомнилъ рыбаку Браалю свое глубокомысленное изреченіе: «Вотъ до чего доводитъ любовь!» Солдатъ, не на шутку раздраженный сварливымъ бабьемъ уже послалъ ему названіе: «старыхъ вдьмъ кираготской пещеры», оскорбительный эпитетъ, съ которымъ трудно было безропотно примириться, какъ вдругъ повелительный грубый голосъ, закричавшій: «тише, тише, болтуны!» положилъ конецъ препирательствамъ.

Все смолкло, подобно тому какъ при крик птуха водворяется тишина въ сред раскудахтавшихся куръ.

Прежде чмъ продолжать нашъ разсказъ, не лишне будетъ описать мсто, гд происходила вышеописанная сцена. Читатель, безъ сомннія, уже догадался, что мы въ одномъ изъ тхъ зданій, которыя человколюбіе и общественное призрніе посвящаетъ для послдняго пріюта безвстныхъ труповъ, по большей части самоубійцъ, жизнь которыхъ не богата была красными днями.

Здсь безучастно толпятся любопытные, зваки холодные или сердобольные, но часто безутшные друзья и родные, которымъ долгая, невыносимая неизвстность оставила эту послднюю горькую надежду.

Въ эпоху давно минувшую, въ стран мало цивилизованной, куда мы переносимъ читателя, еще и не помышляли превращать эти убжища въ вычурно мрачные памятники, какъ то длаютъ теперь наши столицы, блещущія золотомъ и грязью. Солнечные лучи не проникали туда и, скользя по артистически украшенному своду, не освщали ряда возвышеній, изголовья которыхъ готовятъ какъ бы для сна. Если отворялась дверь сторожки, взоръ, утомленный зрлищемъ голыхъ, изуродованныхъ труповъ, не могъ отдохнуть, какъ въ наше время, на изящной мебели и рзвящихся дтяхъ.

Смерть являлась здсь во всей своей отвратительной нагот, во всемъ ужас: тогда не пытались еще украшать полуистлвшій скелетъ лентами и саваномъ.

Помщеніе, въ которомъ происходила вышеописанная сцена, было обширно, а парившая въ немъ темнота придавала ему еще боле фантастическіе размры. Дневной свтъ проникалъ туда лишь черезъ низенькую, четырехугольную дверь, ведшую къ Дронтгеймской пристани, да въ отверстие, вырубленное топоромъ въ потолк, откуда, смотря по времени года, падали дождь, градъ или снгъ на трупы, расположенные какъ разъ противъ отверстія.

Желзная балюстрада, высотою по грудь взрослаго, длила это помщеніе во всю ширину. Въ переднее отдленіе входили постители через вышеупомянутую четырехугольную дверь, въ заднемъ — виднелось шесть длинныхъ чернаго гранита плитъ, размщенныхъ въ рядъ и параллельно другъ дружк. Боковая, маленькая дверь служила входомъ въ каждое отдленіе для сторожа и его помощника, которые занимали остальную часть зданія, примыкавшую къ морю.

Рудокопъ и его невста лежали рядомъ на двухъ смежныхъ гранитныхъ плитахъ. Тло молодой двушки начало уже разлагаться, судя по широкимъ синимъ и багровымъ полосамъ, которыя тянулись вдоль ея членовъ, соотвтственно ходу кровеносныхъ сосудовъ. Черты лица Жилля были мрачны и суровы, но трупъ его такъ страшно былъ изуродованъ, что невозможно было судить, тотъ-ли это красавецъ, о котором говорила старая Олли.

Перед этими-то обезображенными останками, среди молчаливой толпы начался вышеприведенный разговоръ.

Рослый, сухощавый человкъ пожилыхъ лтъ, скрестивъ руки и опустив голову на грудь, сидлъ въ самомъ темномъ углу морга [1] на поломанной скамь. Казалось, онъ не обращалъ ни малйшаго вниманія на происходившее вокруг него, но вдруг поднявшись съ мста, онъ крикнулъ: «Тише, тише, болтуньи!» и протянулъ руку солдату.

Воцарилась тишина. Солдатъ обернулся и громко расхохотался при вид новаго собесдника, изможденное лицо котораго, рдкiе, растрепанные волосы, длинные пальцы и полный костюмъ изъ оленьей кожи достаточно оправдывали столь неожиданную веселость. Между тмь въ толп женщінъ поднялся сдержанный говоръ:

— Это сторожъ Спладгеста [2]. Это адскій тюремщикъ мертвецовъ! — Это дьявольскій Спiагудри! — Проклятый колдунъ…

— Тише, болтуньи, тише! Если сегодня день вашего шабаша, спшите къ вашимъ помеламъ, не то они улетятъ безъ васъ. Оставьте въ поко этого благороднаго потомка бога Тора.

Съ этими словами Спіагудри, попытавшись скроить граціозную улыбку, обратился къ солдату:

— Ты сказалъ, товарищъ, что эта жалкая женщина…

— Старый негодяй! — пробормотала Олли: — Мы дйствительно для него жалкія женщины, такъ какъ наши тла, попадись они въ его когти, не принесутъ ему по такс боле тридцати аскалоновъ, межъ тмъ какъ за любой негодный остовъ мужчины онъ иметъ врныхъ сорокъ.

— Тише, вдьмы! — повторилъ Спіагудри: — Право, эти чортовы дочери что ихъ котлы; какъ согрются, начинаютъ шумть. Скажи-ка мн, мой храбрый воинъ, твой товарищъ, любовницей котораго была Гутъ, безъ сомннія наложилъ на себя руки, потерявъ ее?..

Эти слова произвели взрывъ долго сдерживаемаго негодованія.

— Слышите, что толкуетъ басурманъ, старый язычникъ? — закричало разомъ двадцать пронзительныхъ, нестройныхъ голосовъ: — ему хочется заполучить еще новаго покойника ради лишнихъ сорока аскалоновъ!

— А если бы и такъ, — продолжалъ сторожъ Спладгеста: — Нашъ милостивый король и повелитель Христіернъ V, да благословитъ его святой Госпицій! — разв онъ не объявилъ себя покровителемъ всхъ рудокоповъ, такъ какъ они обогощаютъ его королевскую казну своимъ скуднымъ заработкомъ.

— Не слишкомъ ли много чести для короля, сосдъ Спіагудри, — замтилъ рыбакъ Брааль:- когда ты сравниваешь королевскую казну съ сундукомъ твоей мертвецкой, и его особу съ своей?

— Сосдъ! — повторилъ Спіагудри, уязвленный такой фамильярностью: — Твой сосдъ! Скажи-ка лучше твой хозяинъ, такъ какъ легко можетъ статься, что со временемъ я и теб, мой милйшій, одолжу на недльку одну изъ моихъ каменныхъ постелей. Впрочемъ, — добавилъ онъ, смясь: — я вдь заговорилъ о смерти этого солдата въ надежд видть продолженіе обычая самоубійствъ подъ вліяніемъ сильныхъ, трагическихъ страстей, внушаемыхъ подобными женщинами.

— Хорошо, хорошо, великій хранитель труповъ, — сказалъ солдатъ: — но что хотлъ ты сказать своей милой гримасой, такъ удивительно похожей на послднюю усмшку висльника?

— Чудесно, мой храбрый воинъ! — вскричалъ Спіагудри: — я всегда думалъ, что подъ каской латника Турна, побдившаго діавола саблей и языкомъ, кроется боле ума, чмъ подъ митрой Ислейфскаго епископа, сочинившаго исторію Исландіи, или подъ четырехугольной шапкой профессора Шонинга, описавшаго нашъ соборъ.

— Въ такомъ случа послушай меня, старый кожанный мшокъ, брось эту мертвецкую и продай себя въ кабинетъ рдкостей вице-короля въ Берген. Клянусь теб святымъ Бельфегоромъ, тамъ на всъ золота скупаютъ экземпляры рдкихъ животныхъ. Однако, что же ты хотлъ мн сказать?

— Если трупъ, доставленный сюда, вынутъ изъ воды, мы обязаны платить половину таксы рыбакамъ. Вотъ потому-то я и хотлъ просить тебя, славный потомокъ латника Турна, уговорить твоего злополучнаго товарища не топиться, а избрать какой либо иной способъ покончить свое существование. Ему не все ли равно, а умирая, онъ наврно не захочетъ обидть бднаго христіанина, который окажетъ гостепріимство его трупу, если только утрата Гутъ натолкнетъ его на такой отчаянный поступокъ.

— Ну, здсь ничего не выгоритъ, мой сердобольный и гостепріимный тюремщикъ. Плоха надежда на моего товарища, что онъ сдлаетъ теб удовольствіе, воспользовавшись твоей соблазнительной гостинницей о шести постеляхъ. Неужто ты думаешь, что другая какая нибудь валкирія не утшила его въ потер этой? Клянусь моей бородой, ваша Гутъ уже давно порядкомъ надола ему.

При этихъ словахъ буря, минуту тому назадъ висвшая надъ головой Спіагудри, обрушилась всей своей тяжестью на злосчастнаго солдата.

— Что, несчастный негодяй! — кричали старухи: — Такъ-то вы нами дорожите? Вотъ любите посл этого такихъ бездльниковъ.

Молодухи все еще молчали, нкоторыя изъ нихъ даже находили, что этотъ бездльникъ недуренъ собой.

— Ого! — сказалъ солдатъ: — шабашъ-то снова расходится. Мучения Вельзевула поистин ужасны, если ему каждую недлю приходится выслушивать подобные хоры!

Неизвстно, чмъ кончилось бы это новое препирательство, если бы въ эту минуту всеобшее вниманіе не было привлечено шумомъ, несшимся съ улицы.

Шумъ постепенно усиливался и вскор толпа полунагихъ мальчишекъ, крича и вертясь вокругъ закрытыхъ носилокъ, которыя несли два человка, въ безпорядк ворвалась въ Спладгестъ.

— Это откуда? — спросилъ сторожъ морга носильщиковъ.

— Съ Урхтальскихъ береговъ.

— Оглипиглапъ! — закричалъ Спіагудри.

Малорослый лапландецъ въ кожанной одежд появился на этотъ зовъ въ одной изъ боковыхъ дверей и сдлалъ знакъ носильщикамъ слдовать за нимъ. Спіагудри тоже пошелъ съ ними и дверь захлопнулась, прежде чмъ толпа любопытныхъ успла угадать по длин трупа, покоившагося на носилкахъ, мужчина то былъ, или женщина.

Всевозможныя предположенія и догадки прерваны были появленіемъ Спіагудри и его помощника, которые внесли трупъ мужчины во второе отдленіе морга и положили его на одну изъ гранитныхъ плитъ.

— Давненько ужъ не попадалась мн такая прекрасная одежда, — промолвилъ Оглипиглапъ, качая головою.

Приподнявшись на цыпочкахъ, онъ прикрылъ мертвеца красивымъ капитанскимъ мундиромъ. Голова трупа быда обезображена, все тло въ крови. Сторожъ нсколько разъ окатилъ его водою изъ стараго поломаннаго ведра.

— Клянусь Вельзевуломъ! — закричалъ солдатъ: — Это офицеръ нашего полка!.. Кто бы это могъ быть?.. Ужъ не капитанъ ли Болларъ… съ горя, что потерялъ своего дядю? Но нтъ, онъ его прямой наслдникъ. — Не баронъ ли Рандмеръ? Вчера онъ поставилъ на ставку свое имніе, но завтра же вернетъ его съ замкомъ противника въ придачу. — Быть можетъ это капитанъ Лори, у котораго утонула собака, или казначей Стункъ, которому измнила жена? — Однако во всхъ этихъ поводахъ я не нахожу ни малйшей уважительной причины къ самоубійству.

Толпа зрителей увеличивалась съ каждой минутой. Въ это время молодой человкъ, прозжавшій по пристани, примтилъ это стеченіе народа, соскочилъ съ лошади и, бросивъ поводья слдовавшему за нимъ слуг, вошелъ въ Спладгестъ.

Вновь прибывшій одтъ былъ въ простой дорожный костюмъ, вооруженъ саблей и закутанъ въ широкій зеленый плащъ. Черное перо, прикрпленное къ его шляп брильянтовымъ аграфомъ, ниспадало на его благородное лицо и колыхлось надъ его высокимъ лбомъ, обрамленномъ длиннымя каштановыми волосами; его забрызганные грязью сапоги и шпоры свидтельствовали, что онъ прибылъ издалека.

Когда онъ вошелъ въ Спладгестъ, какой-то малорослый приземистый человкъ, закутанный тоже въ плащъ и пряча свои руки въ огромныхъ перчаткахъ, спрашивалъ солдата:

— А кто теб сказалъ, что онъ самоубійца? Что онъ не самъ покончилъ съ собой, это также врно, какъ то, что крыша вашего собора не загорлась сама собой.

Подобно тому, какъ обоюдоострый мечъ наноситъ двойную рану, такъ и эти слова породили два отвта.

— Нашъ соборъ! — повторилъ Ніэль: — Его кроютъ теперь мдью. Говорятъ, что это злодй Ганъ поджегъ его, чтобы доставить работу рудокопамъ, среди которыхъ находился его любимецъ Жилль Стадтъ.

— Что за чортъ! — вскричалъ въ свою очередь солдатъ: — Кто сметъ спорить со мной, со мной, вторымъ стрлкомъ Мункгольмскаго гарнизона, что этотъ человкъ не пустилъ себ пулю въ лобъ?

— Этотъ человкъ былъ убитъ, — холодно возразилъ малорослый субъектъ.

— Скажите на милость, какой оракулъ! Отваливай, твои маленькiе срые глазки видятъ такъ же зорко, какъ и руки въ этихъ длинныхъ перчаткахъ, въ которыя ты прячешь ихъ среди лта.

Глаза незнакомца сверкали.

— Ну, служба, моли своего патрона, чтобы эти руки не оставили въ одинъ прекрасный день своего отпечатка на твоей рож.

— А, посмотримъ! — вскричалъ солдатъ, вспыхнувъ отъ гнва, но вдругъ сдержалъ себя и добавилъ: — Нтъ, не слдъ говорить о поединк при мертвыхъ.

Малорослый человкъ пробормоталъ что-то на незнакомомъ язык и замшался въ толпу.

— Его нашли на Урхтальскихъ берегахъ, — произнесъ чей-то голосъ.

— На Урхтальскихъ берегахъ? — повторилъ солдатъ: — Капитанъ Диспольсенъ долженъ былъ высадиться тамъ сегодня утромъ, возвращаясь изъ Копенгагена.

— Капитана Диспольсена еще нтъ въ Мункгольм.

— Говорятъ, что Ганъ Исландецъ скитается на этихъ берегахъ.

— Въ такомъ случа весьма возможно, что это капитанъ, замтилъ солдатъ: — если Ганъ отправилъ его на тотъ свтъ. Кому неизвстна проклятая манера Исландца убивать свои жертвы такъ, чтобы он имли видъ самоубійцъ.

— Каковъ изъ себя этотъ Ганъ? — спросилъ кто-то изъ толпы.

— Великанъ, — отвчалъ одинъ.

— Карликъ, — поправилъ другой.

— Разв его никто не видлъ?

— Тотъ, кто видлъ его въ первый разъ, видлъ его въ послдній.

— Шш! — сказала старая Олли. — Говорятъ, только троимъ удалось перекинуться съ нимъ человческимъ словомъ: это окаянному Спіагудри, вдов Стадтъ и бдняг Жиллю, который лежитъ теперь здсь. Шш!

— Шш! — послышалось со всхъ сторонъ.