Читаем Галина Уланова онлайн бесплатно

Галина Уланова родилась утром 26 декабря 1909 года по старому стилю (8 января 1910-го по новому), когда начались веселые зимние Святки.

День был воскресный, а значит, балетный. Вечером в Императорском Мариинском театре давали «Щелкунчика». Со дня декабрьской премьеры 1892 года он стал традиционным новогодним представлением. Интерес к спектаклю подогревался тем, что в партии феи Драже дебютировала Тамара Карсавина. Отец новорожденной, артист кордебалета Сергей Уланов, был занят в характерных танцах. Его супруга, танцовщица Мария Романова, сезон 1909/10 года пропустила: ей «по состоянию здоровья» предоставили отпуск без содержания.

Галина Сергеевна не могла помнить, в каком родильном доме появилась на свет, но знала, что лет до трех жила «где-то на Фонтанке около какого-то моста, кажется, Лермонтова». Имя поэта Уланова приписала Египетскому мосту, расположенному на створе Лермонтовского проспекта и набережной Фонтанки.

В приходской Покровской церкви, что в Большой Коломне (храм был стерт с лица земли в 1936 году), ее крестили 24 января 1910 года по старому стилю — в День блаженной Ксении Петербургской. Когда-то прихожанами этого храма числились Сергей Львович Пушкин с супругой и сыном Александром.

Судя по выписке из метрической книги, сделанной 26 августа 1915 года, таинство крещения совершили сам настоятель храма, выдающийся проповедник протоиерей Василий Александрович Акимов с дьяконом Иоанном Долоцким. Когда на Галю надели крестик, она заулыбалась. До годика она поражала окружающих веселым, приветливым откликом на происходящее рядом.

Ангел жизни и ангел смерти всегда стояли у весов судьбы будущей балерины. Позднее, во взрослой жизни, общавшимся с Улановой подчас казалось, будто «рок висит над ней».

Уланова появилась на свет в год трех великих упокоений: актрисы Веры Комиссаржевской, писателя Льва Толстого и хореографа Мариуса Петипа. Для чего? Для воплощения завещанного ими? Для утешения? Для спасения искусством христианского идеала в годы его отторжения и поругания? Зачем Господь посылает таких творцов, как Уланова, беззащитных и уязвимых земных благовестников небесной гармонии, в жестокий мир, где повреждена нравственная природа человека? Скорее всего, для вселения в каждого надежды на жизнь вечную.

Воспоминания раннего детства у Галины Сергеевны были связаны в основном «с летним периодом пребывания на свете, с солнцем», когда она с родителями ездила в одно и то же место — к Щирскому озеру, на берегу которого семья снимала дачу. Здесь природа размашисто создала пейзаж русского северо-запада, где низменность Ильменя, Чудского и еще более сотни озер обрамляется смешанным лесом, в корнях которого приютились ягоды всех сортов и россыпи грибов в залихватски заломленных или низко нахлобученных шляпках. В лесу водились все звери, действовавшие в нянюшкиных сказках. Токующим глухарям и тетеревам протяжно подсвистывали тоненькой ноткой рябчики, дребезжали кряквы, скрежетали гоголи. Их выразительное пение поддерживали пронзительные колоратуры мелких птиц. Лебеди завораживали своим невесомым скольжением по воде и смешили тяжелым переваливанием по земле.

Величественное и уютное деревенское приволье, окружавшее маленькую Галю всё лето, возносило ее растущую душу до небес. Всюду была зовущая, деятельная тишина, которой она самозабвенно внимала и в которой потом всегда нуждалась, чтобы слушать свой танец. Природа в буквальном смысле слова поставила пластику Улановой. Лесной, озерный опыт маленькой Гали уже через несколько лет отстоялся в ее сосредоточенных, словно отстраненных от окружающего мира вдохновенных движениях.

Ожидание дачного счастья начиналось у нее с конца апреля. Еще Нева не избавилась от ладожского льда, еще напоминали о надоевшем холоде моросящие дожди, а в воздухе уже носились весенние настроения. Няня упаковывала в сундук пересыпанные нафталином зимние вещи. Взрослые не могли оторваться от разговоров про конец театрального сезона и загодя снимали дачи. Мария Федоровна вручала дочери календарь, в котором каждый оторванный листочек приближал к заветному призыву родителей: «Пора! Завтра едем по железной дороге до станции Струги Белые, там наймем извозчика и с пыльным ветерком покатим к Щирскому озеру».

В 1915–1917 годах Дмитрий Лихачев, ученик петербургской школы Карла Мая, выезжал в Струги на каникулы со всей школой. В месте счастливого летнего отдыха обозначилось пересечение жизненных путей будущей балерины и будущего академика — страстного ее поклонника, позднее повторившееся в знаменитом поселке Комарово, у Щучьего озера.

Несравненный озерный и лесной опыт, упразднявший регламентированную столичную жизнь, исподволь преобразовывал детскую безличность в персонализм. Осознание себя, становление себя, созидание себя происходили в деревне у Щира.

Вместе с Петербургом оказалась выкинутой из памяти и девчоночья суть. Галина Сергеевна вспоминала, как на обычный вопрос: «Кем ты хочешь быть?» — она не задумываясь отвечала: «Мальчиком». И иногда прибавляла: «Моряком, чтобы всю жизнь плавать по всем морям».

Первой жертвой новоиспеченного мальчугана стала кукла Миля, привезенная для «нормальных» игр. Галя удостоила ее вниманием только однажды, посадила в садике под дерево и сразу забыла. Уланова вспоминала:

Она приходила к озеру и, погружая ступни в мягкий и вязкий прибрежный песок, отправляла свою флотилию — картонные кораблики и лодочки, выдолбленные из дерева, — в плавание, в те дали, о которых тихим голосом рассказывал ей папа. Сергей Николаевич манил воображение дочери теплым синим морем и безбрежным океаном, где бушующие волны выше дачных холмов, словно щепку, поднимают на свои гребни огромные корабли и вдребезги разбивают о прибрежные скалы. Но отважные моряки презирают бурю. Конечно, и моряк Галя не испугается страшных волн, ведь у нее всегда за спиной чародейный лук с заговоренными стрелами! Быстрее бы вырасти…

Ей нравилось мечтать, стоя по щиколотку в воде, и машинально следить за шмыгающими у ног маленькими рыбками или, таща суденышко на веревке, рассматривать камушки в прозрачной воде. Но подоспевшая к озеру стайка деревенских босоногих сорванцов вовлекала свою питерскую подружку в общую возню — на радость ей и самим себе.

Однажды теплым днем раннего лета 1915 года «индейскую» гордость Гали оскорбило желание родных навязать ей в подруги пятилетнюю Таню Вечеслову — чистенькую, скромненькую, в накрахмаленном платьице.

К озеру Татьянку не пускали родители. Пришлось ограничиться скучными играми в саду. Галя придумала соревнование, кто первый допрыгает до скамейки, и, конечно, победила, после чего ей стало еще скучнее. Оказалось, девочка с бантиками в косичках не знает, кто такие индейцы. Галя по-мальчишески свистнула. Удивленная подруга никак не могла понять, кто перед ней — мальчик или девочка. «К сожалению, девчонка, но обязательно стану мальчишкой».

Галя, узнав, что ее подруга любит играть в каравайчики из песка и в шалашики для кукол, махнула рукой, перепрыгнула через садовый забор и пустилась бежать во все лопатки к озеру.

Это «мальчишеское» нередко проявлялось в Улановой в первые годы занятий в хореографическом училище, когда она, по собственному признанию, «увлекалась мужскими партиями, знала приемы поддержки и даже на сцене не раз изображала мальчиков». Увидев же балет «Корсар», страстно мечтала танцевать в нем партию Юнги. Кстати, она первой в театре с удовольствием подхватила моду на женские брюки.

В деревне Уланова до поры держалась от томных кошек на расстоянии, зато привязалась к собакам, любила, в подражание простой собачьей грациозности, лечь рядом, свернувшись калачиком, а то и поесть из одной миски. Впоследствии не только пластика, но и сама индивидуальность великой балерины отличались своеобразной «животностью» — спонтанностью жестов, непосредственностью и легкостью движений. 5 января 1937 года это точно подметил профессор Н. Н. Качалов в антракте балета «Спящая красавица»: «Не ведает, что творит. Невероятно! Это какой-то особый животный вид». А. В. Сухово-Кобылин верно говорил: «Всё, что лучшего делается, — сам не знаешь, как делается». Кстати, подобным качеством обладал Рудольф Нуреев. Не под влиянием ли Галины Сергеевны, страстным почитателем которой был великий танцовщик, оно появилось?

Предыстория искусства Улановой — в дореволюционном дачном периоде ее жизни у колдовского озера. Именно тот трансцендентальный опыт, научивший Галю мыслить обобщенно, впоследствии уберег ее творческий путь от «частностей», спотыкаясь о которые, терпела крах не одна балетная карьера.

«Мы туда приезжали в мае месяце, — вспоминала Галина Сергеевна, — так что я заставала там раннюю весну, потом начало лета, лето и весь август до сентября месяца. Помню, как распускалась черемуха, потом расцветала сирень, потом мы уже ходили и на сенокос, потом были ландыши, колосилась рожь».

Галя потряхивала лиловые колокольчики около уха в надежде услышать, как они звенят. Ландыши еще требовалось поискать между упругими зелеными листьями в брызгах росы. Тяжелые гроздья сирени томно опадали. Трава робко и протяжно допевала свою последнюю песнь…

После сенокоса было так здорово поваляться в сарае на душистой «перине»! Солнце поспешно уходило за тучи, всё вокруг замирало в ожидании ливня. Страшная вспышка разрезала небо, в воздухе начинало урчать, скрежетать, бабахать, и на землю обрушивался серый ливень, укрощавший бушующий ветер. Товарищи Гали трусили, а она радовалась, потому что знала: это Илья-пророк на своей огненной колеснице, запряженной молнией, раскрыл небо и освежил землю. Вон он, мчится среди стремительно уносящихся туч.

Водная стихия, такая разная по настроению и движению, особенно впечатляла Галю. Дождь и сияющее озеро были ей интереснее всего — даже цветов, за которыми она ходила с мамой. Они тихо, с нежной осторожностью дотрагивались до удивительных в своей совершенной простоте головок, увенчанных лепестками. А какой аромат: горько-терпкий — луговой и тягуче-сладкий — садовый! Незадолго до смерти Галина Сергеевна призналась, что физически страдает, видя, как рвут цветы: «Они же живые! Это творение Божье! Срезать их — всё равно что взять и убить человека… Я не оторву никакую ветку от куста. Это почти человеческое, но другой формы».

Вечером Галя любила окунуть лицо в цветущую духоту белого табака, надышаться им вдоволь и, даже не почувствовав под собой кровати, упасть в сон, чтобы завтра снова начать привольную жизнь.

Любимые белые кувшинки были «папиными» цветами — он так ловко доставал их из воды и украшал ими лодку, в которой они плавали по озеру Через два десятилетия, отдыхая на Селигере, Уланова любила лунными вечерами обвивать нос и корму своей байдарки влажными, светящимися в сумерках кувшинками, отчего она становилась похожа на волшебную ладью феи Сирени.

Все говорили о Гале: «Папина дочка». Она обижалась: «И мамина!» Однако именно от отца восприняла важнейшее — природное — нравоучение. Она писала: