Читаем Фрумсум Фруниско онлайн бесплатно

– Привет! – щербато ухмыльнулся расстёгнутый гражданин неопределённого возраста. – Узнаёшь? Ты говорил, обязательно встретимся, и обещал угостить пивом.

Я хмыкнул, собираясь впасть в сентиментальные воспоминания, да сообразил, что не давал в детстве алкогольных зароков. В Воронеже я выпил свой первый стакан газировки из автомата, впервые заблудился, увидел салют, взял в руки книгу, гитару и фотоаппарат. Я родился в селе Митрофановка на юге области рядом с украинской границей, куда после войны приехала работать литературным сотрудником моя прабабушка.

К её сестре, сохранившей фамилию нашего прадеда-мореплавателя (я его внук в девятом поколении) – Елене Петровне Беринг, мы приезжали в Воронеж, в дом на углу проспекта Революции и Пушкинской, напротив Утюжка и кинотеатра «Пролетарий».

Вот оно, это окно на втором этаже, откуда к остановке трамвая я спускал на верёвочке резиновую надувную утку, веселил прохожих. На первом этаже располагался гастроном, откуда волшебно пахло кофе, сосисками и свежей сдобой.

Левобережный район Воронежа за промышленные выхлопы прозван «Сектором газа». С его аборигенами – «ядрёными кабанами с баяном»* у нас случился казус из-за закуски. Бюджет рок-фестиваля был скуден, и для пропитания голодных рокеров Дона и Кубани мы заготовили гору бутербродов из столовских котлет и серого хлеба.

«Сектор газа» играл в свои игры – выступал сольно, и хлебосольные колхозные панки тайком скормили кумирам под самогон половину нашего провианта. Мы злобно грозили вслед автобусу с воронежцами. Взяв оставшиеся котлеты, поехали в пионерский лагерь, арендованный для ночёвки. Фестиваль пришёлся на мой день рождения, я выставил выпивку, смешав воду и спирт. После двух тостов ряды музыкантов и фанов поредели, пропорции я не выдержал.

Несколькими километрами севернее Воронежа – Рамонь, примечательная дворцом Ольденбургских, выстроенным в староанглийском стиле. В Рамони жила принцесса, не капризная из сказок, а из той человеческой породы, что нынче не встретишь. Была президентом Минералогического общества, открыла первую в России конфетную фабрику. Для рабочих построила водопровод с горячей и холодной водой, столовую и лечебницу. Благодарные крестьяне и пролетарии после революции использовали дворец под насущные нужды и в конце концов привели в запустение. Через сто лет добрые люди вернули дворец к жизни.

У города Лиски, носившего при советской власти название Георгиу-Деж, меловые горы и пещерные монастыри Дивногорья. В здешних перелесках меня ужалил шмель, и на несколько минут рука онемела. Мы жили неподалёку, ничего не зная о подземных храмах, скрытых атеистической властью.

В место детства я вернулся спустя несколько десятилетий. Всё казалось чужим, постепенно, как на волшебных переводных картинках, проявились знакомые виды.

Я был опасным ребёнком. Воткнул штепсель радио в электрическую розетку, динамик захрипел, пошёл дым. Хлопнул в детском саду напарника по катанию качелями из желания посмотреть, что будет дальше. Несчастный вопил, я протиснулся сквозь забор и ринулся домой от возмездия. Увидев в окно воспитательницу, забился под стол за скатертью с бахромой.

Подставил перед ульем пузырёк – решил собрать пчёл и выпустить на уроке. Рой ринулся на меня. Бросив затею, я бежал с опухшим лицом. Подбил одноклассников удрать с уборки сахарной свёклы. Не успел насладиться свободой, как было доложено, кому следует. Стыдили меня перед всей школой.

В учебнике истории раскрасил портреты советских вождей. Педагоги, запуганные суровыми временами, завели персональное пионерское дело.

Сорок лет спустя Виктор, местный редактор, устроил моё рандеву с одноклассниками. С директором школы мы прошли по этажам и классам. Со стенда «Ими гордится школа» радовалась моя физиономия.

– Специально к встрече повесили, завтра снимете? – неуклюже пошутил я.

Я был пытливым ребёнком. Ковырялся щепкой в земле, внимательно изучая находки. Слушал звуки, прижав ухо к парковой скамье, пока сверстники резвились изо всех своих детсадовских сил. Засмотревшись морозной зимой на книжку-мультфильм о Карлсоне, открыл рот и прилип языком к решётке киоска.

Вообразил, что человек в шляпе, чёрных очках, с транзистором «Альпинист», прогуливающийся по аллеям, – шпион. Детская компания долго преследовала подозрительного типа, которому хотелось уединиться и выпить.

Взялся за оборванный провод – и потерял сознание от удара. Чудовищная сила била, не давая разомкнуть ладонь. Спасла воспитатель, отшвырнув палкой кабель. Провел лето в больнице.

– Будешь коробейником, – смеялись соседи по палате над моей плохо гнущейся забинтованной рукой.

Электричество изменило очертание линий на правой ладони и, возможно, судьбу. Высокое напряжение, угарный газ, масляная лужа перед колёсами автомобиля, грузовик, застывший на туманной дороге, внезапный трактор без опознавательных огней – могущественные силы посылали мне испытание за испытанием.

Я был азартным ребёнком. По вечерам у бабушки собиралась взрослая компания, беседовали, выпивали из рюмочек мускатное вино, играли в карточную игру Рамми, вывезенную из Китая. Меня брали, когда доставали таблицы лото, ставили по копеечке, трясли мешочек с бочонками. Я любил, когда выпадали цифры, имеющие названия: 11 – барабанные палочки, 77 – топорики, 99 – дед.

В пятом классе мы с бабушкой поспорили, что за год я накоплю пятьдесят рублей и куплю электрогитару. Пари проиграл, едва в расписном деревянном грибе накапливалось несколько рублей, я хватал молоток.

Я бродил меж обильно разросшимися деревьями, искал могилы родных. Смотрел на яркие закаты, подобных которым нигде нет, думал, что где-то в параллельных мирах живёт прошлое. Может, в Воронеже действительно «с 2063 по 2065 год жил Савельев, изобретатель машины времени», как написано на табличке, найденной мною в центре города, и расхлябанный гражданин был доставлен из будущего?

Я сел в автомобиль и долго не мог найти нужную дорогу. Навигаторы и телефоны путали направление, словно вышли из строя. Мысленно пообещал вернуться, и понял, в какую сторону надо ехать.

Когда едешь по дороге к морю, полагаешь липецкие земли однообразными – поля да равнины. Радуют глаз лишь купола Задонска, видимые издалека. Мы заехали на пять минут посмотреть русский Иерусалим и предсказуемо задержались. Подвезли монахиню в монастырь, где напились воды из святого источника, повстречали в зарослях зайца и сбились с пути. Есть в Задонске и загадочный музей, с мрачными и забавными персонажами, посетить его должен каждый гражданин, не равнодушный к отечественным хроникам.

– Шестнадцатый год в нашей истории особенный, – неожиданно начал докладчик, напирая на фрикативное «г», частое в липецких и воронежских землях, многозначительно посмотрел на собравшихся журналистов и продолжил:

– Возьмите двадцатый век – канун революции…

Мы узнали о всемирно-историческом значении шестнадцатого года в девятнадцатом, восемнадцатом и семнадцатом веках. Обречённо приготовились к погружению в допотопные времена, да взволнованные помощники ухитрились вывести на свежий воздух разгорячившегося оратора. В истории он был дилетантом, в ботанике академиком. Получив в руки лопату, дал команду копать и сажать.

– Чем вы занимаетесь зимой? – простодушно спросил я рабочих лесничества на заре своей карьеры в местной газете.

– Веники вяжем, гробы делаем, – подозрительно улыбаясь, отвечали мне представители трудового народа. Так я и написал в заметке о людях хороших. Сведущие читатели гоготали, разгадав аллюзию: «фирма веников не вяжет, фирма делает гробы». Лесничество хранило гробовое молчание, получив нагоняй от начальства.

В селе с хорошим названием – Доброе – гости разбили парк, после чего хлебосольные хозяева накрыли поляну. У реки Воронеж, где сплетают руки лилии, началась дегустация самогонов, выставленных сельскими головами. Дощатые столы ломились от огурцов, капусты, сала и холодца. Златозубый баянист в капитанке, усевшись в круг, растянул меха:

– Фуражка тёплая на вате, чтоб не замёрзла голова…

В Липецк мы ехали машиной от станции Грязи, куда добирались скоростным воронежским поездом. Я любил ездить этим утренним двухэтажным экспрессом, с большими окнами, кофе с кексом и персональной зарядкой для телефона. Грязевцы, чтобы доказать всем, что не в названии дело, взяли бронзу в конкурсе на самый благоустроенный город России.

Я обедал за одним столом с грязевским журналистом – погружённым в себя мужчиной средних лет, похожим на колхозного счетовода. Он зачерпнул ложкой борща и выпалил:

– Всё, что вы говорили, – неправильно!

– Что именно?

– Всё везде одинаково, жизни не знаете.

– А где вы бывали, кроме Грязей?

– Неважно…

– Есть что-то в Грязях особенное, – удовлетворённо подумал я и тоже взялся за борщ.

Борщ был неправильный, как водится, в столовых и ресторанах, даже украинских, – сладенький, жидкий, тёмно-багровый. Правильный борщ – бездна вкусов и чтоб ложка стояла. Красно-жёлто-зелёный, из трёх сортов мяса, с помидорами, пастернаком, жгучим перцем. Разумеется, с картошкой, капустой, свёклой и остальными ингредиентами – весь огород в кастрюле. Не перепутайте: лук надо жарить на сливочном масле, овощи – на сале. И обязательно в конце варки бросьте заправку – растёртые вместе чеснок и старое сало.

Лучшие в мире борщи на Кубани. Знакомый станичник за любовь к первому был прозван Ведром Борща. С Юрой-Вересом за один присест мы уничтожили большую кастрюлю борща, заготовленную семьёй Пушкин-Петровича на неделю.

Раскалённый июльский полдень, столовая колхозной бригады. Чумазый потный механизатор кусает жгучий перец, жадно хлебает огненный борщ. Кажется, ещё мгновение и он расплавится, как пластилин. На мокром лице – чувство глубокого удовлетворения.

– Почему в Липецке не допросишься липецкой воды? – пытал я ответственных работников общепита. – Липецкие минеральные воды знали в России до кавказских. Что за ксеномания! Вы же русский Баден-Баден!

Они недоумённо поводили плечами.

Доморощенные напитки и яства – редкие гости в наших гостиницах и ресторанах. Причудливы маршруты караванов двадцать первого века – на Дальнем Востоке нам подали японское пиво, произведённое, если верить этикетке, в Калининграде.

В Юрт-отеле «Ставка Тамерлана» мы утоляли жажду елецким крафтовым пивом, налитым в стеклянную трёхлитровую банку с продырявленной крышкой – на дне плавали шишки хмеля. В археологическом парке у села Аргамач-Пальна можно побегать с мечом по ущельям и склонам в компании реконструкторов, раскопать артефакт времён Елецкого княжества, переночевать в большой электрифицированной юрте.

В Липецке, городе молодом, ищущем лицо в смешении горок, церквей, стеклянных призм и модерна начала прошлого века, мы учились писать о безопасном движении. Работали целый день, устали, объявили перерыв. Народ кинулся покурить, подышать. Как обычно, после паузы вернулись не все. Занятие близилось к концу, когда вошёл один из пропавших участников, лицо его было задумчивым.

– Оставил новую машину у входа, а её кто-то разбил.

Елец – всем ворам отец. Говорят, что присказка прославляет вольный дух жителей старинного богатого города. Елецкие наличники похожи на тонкие кружева.

Ранним утром меня любезно встретили и препроводили в гостиницу, устроенную в купеческом особняке постройки позапрошлого века. Я с наслаждением бросился в свежую постель. Сквозь сон слышались возбуждённые крики, я пытался не обращать внимания, но они всё плели свои громкие кружева.

– Что находится рядом с гостиницей? – спросил горничную за завтраком.

– Почта.

– А-а-а, – понимающе протянул я. – Почта и пресса друг без друга не могут.

Из гостиницы до реки Сосна был прорыт подземный ход длиною более километра, по которому купцы доставляли глыбы льда для хранения продуктов.

«Голоса в голове заставляют меня шнырять по рядам» – было начертано на заднем стекле вертлявой беспокойной машины. Номер второй был помечен «обществом борьбы с инопланетными цивилизациями», третья пугала «колонией прокажённых». Тульскую область мы изучали как плацдарм перед броском на столицу. Если следуешь издалека, первое правило: перед въездом в Москву отдохни. Крутишь баранку сотни километров, из последних сил выруливаешь за приветливый зелёный знак «101 километр», где свежие и добрые москвичи и замкадыши* щеголяют водительским мастерством. Тулу девяностых можно увидеть в сериале «Гражданин начальник».

В кадре часто мелькает Кремль, стены, башни и соборы, новенькие, с иголочки. Мы погуляли в Кремле, заглянув по пути в окна Муркафе, где в витринах чинно восседают кошки.

В Ефремове я сразу почувствовал этот запах – пюре из мороженой картошки или порошка, которым нас потчевали на армейских сборах. От гостиницы к гостинице мы бродили, принюхиваясь, как собаки. Названия одно диковиннее другого: «Счастье», «Красивая Меча», «Робинзон»… Может потому, что в городе побывал весь цвет русской литературы?

В первый приезд поужинать в Ефремове не сумели – все уже спали. Позавтракать тоже – все ещё спали. Обедали в эклектичном кафе: красные дерматиновые диванчики, фикусы в кадках, на стенах фотографии Америки пятидесятых. Город не бедный – пенсионерки, набрав полный поднос угощений, важно посматривают по сторонам.

Втянув на десерт ефремовские ароматы, отправились восвояси. Поди разбери, что сегодня в эфире: каучук, патока или серная кислота – в городе три химзавода. Проехали мимо диковинного дорожного знака «Возможен туман» и задумались, о каком тумане идёт речь. Не в наших головах ли?

Машиной добирались до ещё одного города области – Алексин. Всё началось с благодушной фразы:

– Какая хорошая дорога!

Не успел я закрыть рот, как машина влетела в громадную яму. Чудом притормозил, подумав о том, что пора бы научиться держать язык за зубами. Поблуждав по городу, притормозили у кафе.

Не понравилось место, и я переставил машину. Не успели сделать пару шагов, послышался грохот. С крыши в место прежней парковки рухнула тяжёлая железная конструкция. Граждане с испитыми лицами, меланхолично метущие тротуар, внимания на происшествие не обратили.

– Вот ведь, обходится город своими силами без гастарбайтеров, – оптимистично заметил я.

– Надо же куда-то девать бывший пролетариат, – пессимистично ответил Владимир-Владимирович.

Усевшись за стол, долго и безуспешно пытали молодую официантку. Сначала интересовались местными блюдами. Потом – достопримечательностями. Всё ей было неинтересно. Историческая анемия, типичный случай, возникает преимущественно у тех, кто в детстве не был приучен к чтению.