Читаем Фронтовое небо онлайн бесплатно
Прачик Иван Андреевич
Фронтовое небо
{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста
Аннотация издательства: Автор книги - авиационный инженер. Ярко и увлекательно рассказывает он о мужестве и героизме советских авиаторов-добровольцев в небе Испании, о боевых действиях нашей авиации в районе реки Халхин-Гол. С большой теплотой вспоминает И. А. Прачик и о товарищах по оружию, вписавших не одну героическую страницу в боевую летопись Великой Отечественной войны.
Содержание
142-я бригада
За Пиренеями
В небе Монголии
Народная война
Примечания
Список иллюстраций
142-я бригада
"Учитесь, летайте!.." Истребитель И-16. Комбриг Е. С. Птухин. Осенние маневра 1936 года. Первая встреча с Г. К. Жуковым. Поточный метод ремонта. "В Испанию едете как частное лицо". Новгород-Северский - моя комсомольская юность...
Бобруйск - город небольшой, уютный и чистый. Когда-то его окраины славились садами и парками. Совсем рядом здесь раскинулись и смешанные леса. Они многокилометровым кольцом окружали дачные места Бобруйска, создавая чарующую прелесть этой далекой от всех столиц провинции. Сюда в давние предвоенные годы меня и назначили старшим инженером бригады - руководить большим коллективом мотористов, механиков, техников, инженеров.
Работа среди людей увлеченных, преданных авиации захватила целиком. В 142-й бригаде кроме уже хорошо известной машины И-5 эксплуатировались в то время новые для меня истребители И-3, И-7. И специалисты в бригаде были опытные, техникой владели, можно сказать, в совершенстве. Не случайно 142-я бригада много лет подряд занимала одно из первых мест в ВВС по боевой и политической подготовке.
Ежегодно наши лучшие представители участвовали в парадах на Красной площади. В 1935 году на первомайский парад был приглашен и я. Тогда впервые посетил Кремль. А по возвращении в Бобруйск меня и командира эскадрильи капитана В. Зеленцова правительство премировало персональными автомобилями М-1. Это была высокая оценка работы, успехов коллектива в овладении авиационной техникой.
Вскоре произошло другое памятное для меня событие. К нам прибыл командир бригады - Евгений Саввич Птухин. Об этом человеке я должен рассказать особо - с ним связана не только лучшая пора моей службы в авиации, но и ярчайшая страница в ее истории.
Помню, как Евгений Саввич знакомился с бригадой. Я представился ему:
- Старший инженер бригады Прачик.
Он добродушно поправил меня:
- Иван Андреевич... Рад работать с вами, Иван Андреевич! В штабе о вас отзываются как о дельном специалисте.
Я смутился, что это - аванс на будущее? И, не откладывая в долгий ящик, в одну из следующих встреч обратился к нашему комбригу с несколько необычной просьбой - разрешить мне летать. Не без сомнений, скрепя сердце Птухин согласился с моими доводами:
- Что ж, учитесь, летайте! Но за работу материальной части спрашивать с вас буду вдвойне...
И вот аэроклуб. Встретили меня там доброжелательно. Инструктором прикрепили начальника учебной части пилота Мишина. Курсантские зачеты по всем необходимым дисциплинам я сдал успешно и после тринадцати провозных полетов получил разрешение на самостоятельный вылет.
...Стояла жаркая, безоблачная погода. Ослепительно сияло июльское солнце. Условия для вылета идеальные. Чуточку волнуясь, я занимаю место в кабине, отработанным движением даю газ - начинается разбег. Плавно отходит от земли мой самолет. Я даже не замечаю, как он уже в воздухе. А под крылом плывут строения, кустарники, деревья. Дышится легко, свободно. Пробую работать рулями - машина послушна моей воле. И тут меня охватывает безмерная радость: хочется петь, смеяться, кричать, обнять весь мир! Кто из пилотов не переживал подобное...
После моего вылета, с разрешения Птухина, в наших мастерских капитально отремонтировали видавший виды, старенький У-2. Чтобы самолет лучше был заметен в воздухе, из зеленого его перекрасили в темно-вишневый цвет, и эта машина стала моим незаменимым помощником в командировках: за какие-то часы, вместо суток, я успевал теперь управиться со многими делами.
В 1936 году в нашу бригаду начал поступать новый истребитель И-16, Вначале этот лобастый красавец показался нам капризным и непослушным. Но лучшие командиры эскадрилий - Зеленцов, Павлов, Чумаков - за короткое время сами в совершенстве овладели этой машиной, а затем приступили к обучению летного состава бригады. Первым, как и положено командиру, И-16 освоил комбриг Птухин.
Подкрадывалась осень. Белорусский Особый военный округ готовился к плановым осенним маневрам. Комбриг предупредил, что сам нарком Ворошилов будет проверять боевую готовность войск округа. И мы принялись за стрельбы по конусам.
Стреляли летчики бригады прямо над аэродромом: звено Р-5 буксирует конусы, а звено И-16 стреляет по ним. Поначалу дело шло не лучшим образом попаданий по конусам было мало. Но к началу маневров мы подготовились хорошо: материальная часть работала как четко отрегулированный часовой механизм - все наши самолеты могли выполнять любую боевую задачу, и летчики по конусам стреляли мастерски.
На учениях нам предстояло взаимодействовать с сухопутными войсками. Командующий округом И. П. Уборевич организаторскую сторону учений поручил своему заместителю, который решил собрать всех командиров - пехотных, кавалерийских дивизий, а также авиационных бригад.
Птухин на это совещание предложил поехать и мне вместе с командирами полков.
Бурно проходил совет командиров. Особенно настойчив был, как я после узнал, командир 4-й кавалерийской дивизии. Помню, он горячо доказывал собравшимся:
- Прежде чем начать форсирование Березины, авиация должна прикрыть наземные войска.
Птухин в присущей ему манере мягко, но в то же время категорично возразил напористому комдиву:
- Авиация поднимется в воздух только с началом форсирования водного рубежа.
Комкор Тимошенко согласился с Птухиным:
- Конечно, сначала артиллерийская подготовка. Комбригу видней возможности авиации. Нам, кавалерийским командирам, с лошадей не так видно, как сверху.
Последние слова Тимошенко произнес шутливым тоном, но мы поняли, что идея Евгения Саввича принята. А после совещания к Птухину все-таки подошел настойчивый командир 4-й кавалерийской дивизии. Меня поразили уверенность и холодноватая властность в светлых глазах этого коренастого кавалериста. Он приглашал к себе нашего комбрига:
- Приезжайте! А лучше прилетайте!..
Евгений Саввич к концу беседы представил нас, перечисляя звания и фамилии:
- Мои помощники - инженер бригады, командиры полков...
Комдив крепко пожал нам руки и, натягивая поглубже фуражку на свою крупную голову, посмеялся:
- Свита, значит. Не рано ли?
Птухин понял неприкрытую иронию, но не обиделся и сказал просто:
- В авиации свита по штату не положена. Все мы варимся в одном котле, начиная от моториста и кончая командующим...
Едва комдив отошел, я спросил Евгения Саввича:
- Кто этот задиристый кавалерист?
- Командир 4-й кавалерийской дивизии. Жуков его фамилия. Он по-хорошему, как вы сказали, задирист. Мне он нравится: говорит, что думает. Хотя тяжеловат характером. Опытнее, старше многих из нас.
Мы направились к машине. Плотно сбитый лобастый комдив с властным взглядом из-под низко, на самые брови, опущенной фуражки еще раз глянул в нашу сторону. "Привычка опускать на самые глаза головной убор, - подумал я, - выработана, должно быть, годами: постоянно в поде, на солнце - вот козырек фуражки, как зонтик, и защищает военного".
Не знал я, что через три года снова встречусь с этим комдивом в жгучих степях Монголии. Там он вступит в командование нашей армейской группой, там раскроется полководческий талант Георгия Константиновича Жукова.
* * *
На маневрах наша 142-я бригада показала отличные результаты. Нарком Ворошилов наградил Птухина легковым автомобилем. Казалось бы, год напряженной работы завершается благополучно: летчики освоили И-16 без предпосылок к летным происшествиям, все повысили свое боевое мастерство. Оставалось перешагнуть через декабрь, а там - новый, 1937-й. Но перешагивать нам пришлось не просто - через поиски причин серьезных летных катастроф, которые вдруг обрушились на нашу бригаду.
В декабре наступила редкая для здешних мест стужа. Ударили лютые морозы, подули жестокие северо-восточные ветры. Казалось, что потухшее солнце висит над лесистой равниной, еще недавно загадочно красивой в убранстве первых вьюг и порош. Но мы летали. В одну из летных смен пилоты отрабатывали технику пилотирования в зонах. Ничто не предвещало беды. Самолет взлетел, взял курс в пилотажную зону, и вдруг с земли многие обратили внимание, что "ишачок" идет с гораздо большим углом набора высоты, чем обычно. Затем, потеряв скорость, самолет стал падать на хвост - как при выполнении колокола, потом он резко клюнул носом и вошел в отвесное пикирование. Пилот, судя по всему, не пытался что-либо предпринять, чтобы спасти машину, свою жизнь. Истребитель столкнулся с землей и взорвался. По какой причине произошла катастрофа, установить так и не удалось - техника ли отказала, или летчик потерял сознание...
Прошло немного времени. Мы снова приступили к полетам. И опять беда! В один день погибли два опытных летчика. Командир эскадрильи вместе с комиссаром полка поехали в одну сторону, я с Евгением Саввичем направились к месту падения другого самолета. Едва минули Днепр, как вдали заметили эскадрон кавалеристов, скакавших в нашем направлении. Затем они спешились и что-то стали внимательно рассматривать. Вскоре и нам пришлось увидеть обломки истребителя, разбросанные взрывом на десятки метров.
Как сквозь мутную пелену тумана смотрел я на конников, что-то сочувственно говоривших комбригу Птухину, по слова их не доходили до моего сознания - я искал глазами летчика. Он лежал метрах в двадцати от места падения машины, держа в правой руке обломок ручки управления самолетом...
Эскадрон отбыл по своим служебным делам. Комбриг долго смотрел вслед ускакавшим, потом тихо сказал:
- Это командир полка Шингарев с товарищами. Обещал содействие на случай, когда прибудет комиссия из Москвы. А что комиссия?.. Не ее я боюсь, сами понимаете, - неизвестности! По какой причине происходят несчастья?.. Надо разобраться. Техникам я верю - серьезные, грамотные специалисты. Словом, будем искать, товарищ Прачик! И обязательно найдем причину аварии...
Управление ВВС вскоре направило к нам свою комиссию, конструкторское бюро - свою, научно-исследовательский институт ВВС тоже командировал лучших специалистов. Все эти комиссии, надо отдать им должное, добросовестно работали в сильные холода на местах катастроф. Приезжали в Бобруйск продрогшие, уставшие. А работа их в штабе бригады состояла в уточнении летной подготовки погибших пилотов, знания материальной части самолета всем техническим персоналом. Евгений Саввич сердито пенял им:
- Товарищи инженеры, я не умаляю ваших знаний, трудов. Но ведь разбились отлично подготовленные летчики. Вы знаете, что один из погибших крепко держал в своих руках ручку управления, будучи мертвым? Путь к верному поиску причин катастрофы надо начинать с управления самолетом...
Члены комиссий вежливо выслушивали уставшего комбрига и молчали. А тем временем из конструкторского бюро Поликарпова нам прислали расчеты прочности узлов а агрегатов истребителя И-16. Эти расчеты камнем преткновения встали на пути поисков комиссий: серию боевых машин испытывал Валерий Чкалов. И представители из Москвы все настойчивее стали повторять, что причина наших бед в неверной методике обучения летного состава, что не будет лишним проверить как следует технику пилотирования летчиков бригады. Такой вывод нас не убеждал - мы неустанно искали истинную причину.
В один из поздних уже вечеров я оделся во все теплое, что у меня имелось, и направился в холодный ангар. Не спеша залез в кабину И-16, поработал педалями, ручкой управления и вдруг заметил, что при взятии на себя ручка идет очень туго. "Должно быть, от мороза, - подумалось мне. - А как же тогда там, на высоте, где гораздо холоднее и нагрузки на рули значительнее, чем на земле? Возможно, такое только на одной машине?.." Я перебрался в кабину другого "ишачка" - повторилось то же: рули работали туго. "Значит, - делаю неуверенный вывод, - дело в температуре" - и продолжаю работать резче, энергичнее, как бы выполняя пилотажные фигуры, при которых нагрузка максимальная. И вдруг... хруст, будто песок на зубы попал. Я не верю глазам: в правой руке у меня значительная часть ручки управления, примерно такая, как у погибшего летчика. Сажусь в кабину следующего самолета, выполняю также несколько энергичных и резких движений - в моих руках оказывается второй обломок...
Догадка о причине аварий пришла ко мне, конечно, раньше, чем мысль проверить ее самому в кабине И-16. Теперь гипотеза стала истиной: основа ручки управления самолетом ломается при значительном усилии в условиях низких температур. Спешу сообщить об этом комбригу Птухину, телефонная трубка дрожит в моей руке, а в ответ слышу знакомый голос:
- Прачик, дорогой мой! Я сейчас, мигом!..
И вот Евгений Саввич в ангаре:
- Ну что тут у тебя? Говори быстрее...
С трудом сдерживая волнение, докладываю:
- При температуре порядка сорока градусов основание ручки ломается, Евгений Саввич.
Комбриг проверяет один самолет - ручка управления трещит, - второй, третий... Я уже протестую:
- Евгений Саввич, так вы все ручки переломаете! Оставьте, бога ради, и для членов комиссии. Пусть потренируются перед отъездом в Москву.
Поостыв, Птухин долго стоит в раздумье, потом, словно очнувшись, хватает меня в охапку:
- Иван Андреевич, какой же ты молодец! Какой молодец...
Когда все ручки управления на истребителях этой серии были заменены, комбриг Птухин, как и прежде, приходил на стоянку самолетов еще вместе с техниками, садился в первый попавший на глаза истребитель и выполнял над аэродромом фигуры высшего пилотажа. Это была его метода, которая лучше всего другого вселяла уверенность людям, что наши боевые машины надежны.
Так проходила учебно-боевая подготовка бригады в тяжелую зиму 1936/37 года.
А весной, недели через две после первомайских праздников, комбриг подзывает меня и, чтобы никто не слышал, шепчет:
- Иван Андреевич, меня приглашают в Москву, в управление ВВС. Не знаю зачем, но догадываюсь: видимо, туда...
- Желаю удачи, - говорю, а у самого сердце стучит от волнения. - Вот уедете, а я останусь. Не послужилось нам вместе.
- Ну-ну, не раскисать! Где буду я, там и ты будешь.
- Евгений Саввич, верю вам, - только эти слова я и нашелся сказать комбригу, ставшему для меня очень дорогим человеком.
