Читаем Фрэдина-вредина онлайн бесплатно

Если с чем другим так себе, то с семьею нам повезло. И об этом я заявлю совершенно авторитетно, потому что приближается мое шестнадцатилетие — через год и двенадцать дней! Тогда-то я получу право допоздна гулять с друзьями на улице, и никакие монстры и олигархи не посмеют лишить меня этого права. А пока приходится хитрить. Признаюсь, я не совсем знаю, кто такие олигархи, но потому как папа их не любит, представляю внешне не очень-то уж ужасными, а по затеям своим — архимонстрами.

Папу я понимаю. Кому понравится, когда какой-нибудь умник носится со своими бредовыми затеями и отвлекает тебя от дел приятных? Что же касается приятных дел, на работе он конструктор и в своих чертежных манипуляциях — как рыба в воде. А после работы папа — потребитель детективов и маминого терпения. Но это с ее точки зрения. А мы с братом привыкли, что папа читает в кухне за ужином, в ванной, когда принимает душ, в гостиной, когда его любимый «Ротор» играет со «Спартаком», и даже в гостях у Горбуновых. Дядя Дима, после того как слегка закусит, на правах хозяина отзывает папу в кухню, чтобы обсудить глобальные проблемы человечества или, по настроению, достает шахматы. Что бы ни было предложено, папа всегда «за», но при этом он никогда не отвлекается от увесистой книги. И дядя Дима, и другие архимонстры приятельского значения закипают в три секунды. Тогда папа нехотя на несколько секунд прячет детектив под стол, кладет на правое колено, с таким видом, как будто задвигает на книжную полку. В это время, как правило, относительную паузу прерывает что-нибудь жужжащее-звенящее: нечаянно разбивается истеричный стакан, бешеным жуком обращает на себя внимание сотовый или женская половина за стеной навзрыд захлебывается хохотом. Папа своим близоруким взглядом окидывает пространство и извинительно бормочет:

— Я здесь, с вами. Продолжайте…

Пусть они и дальше кипятятся. А мне в кайф папина фишка. Ведь не зачитайся он однажды, на прогулке со мной по птичьему рынку, и не будь я хитрюгой высшего класса, в жизни нашей семьи не возник бы Фрэд.

Два года назад сентябрь стоял сухим и солнечным. После занятий в гимназии, в которой строгуша-директриса требует классический прикид, и по выходным в те дни вполне было по погоде разгуливать в легких летних майках и светлых капри. Я тогда была еще мелкая и обувь предпочитала на мощной платформе. Мама утверждала, что в таких бутцах я похожа на пугало, а папа, как свойственно настоящему добряку, не вступал в бессмысленные дискуссии со слабым полом, а доставал из своих нычек денежки. Незаметно для всех они переплывали в мои тайники, где не залеживались, а тратились по личному усмотрению. Но не подумайте, что у меня исполнялись все сиюминутные или хотя бы заветнейшие желания. Привести самостоятельно собаку в дом я так и не решалась.

В последнее воскресенье первого осеннего месяца мы с папой решили сделать очередную вылазку в центр города. Покататься на аттракционах разных, полакомиться на набережной мороженым. Культурную программу заказывала я, а папа следовал в заданном направлении, упулившись в свою несчастную Агату Кристи. Иногда мы отклонялись от курса — заходили в музей или в магазин. Я заглядывалась на интересненькое, а папа читал. На птичий рынок ноги привели нас сами.

Мы вообще-то приустали — около трех часов двигательно-интелллектуально-жевательного отдыха. Я даже натерла босоножками левый мизинец, чего со мною давно не случалось. Очень хотелось пить, но в руках были только чипсы, просящиеся в рот. Я безостановочно жевала и не могла повернуть назад: зверушки в корзиночках и просто в руках были такими хорошенькими! Котята разных пород и мастей, крысята малюсенькие и без пяти минут подростки. Классные, нет слов! Так мы шли и шли, направляясь к собачьему ряду. Папу я держала за левую руку, чтобы не потерялся. Он не заметил, как соскользнули мои пальцы. Я и сама не поняла, зачем ускоряю шаги, с трудом протискиваясь между умиленных разношерстной живностью рыночных зевак. А просто невдалеке, наверное от жары и неволи, сначала переминался по-настоящему плюшевыми передними лапками с левой на правую и, подумав, с правой на левую, а потом мне улыбнулся и тут же горделиво задрал нос самый красивый песик. При этом он замер, хитренько скосил черноватые глазки в мою сторону, и я поняла, что мы — одной крови! В смысле характеров — кокетливых и быстрых. Он был такого же цвета, как глиняные чашечки нашего домашнего сервиза, из которых мы любим с мамой покофейничать. Только мордашка ближе к носу и кончики длинноватых ушей чуть-чуть потемнее. А еще я успела разглядеть на правой лапке черненькую кляксу.

Вообще-то мама приучает меня считаться с нормами и правилами поведения в обществе. Но тут я забыла спросить разрешение у девочки, которая держала его за веревку, вовсе не похожую на поводок. И протянула псу жареную картошку. Первую, слегка подкинув, вторую — к самым губам. Девчонка лет четырнадцати, с подкрашенными в непонятный ржавый цвет завитыми кудряшками, взлохмаченными на горячем ветерке, утомленно наблюдала, как Фрэд, поймав первый гостинец, радостно встрепенулся, засучил задними лапами об асфальт, а левой передней сделал жест, как будто широким движением смахивает крошки с мордашки. И не выказала никакого неудовольства. Когда же я протянула щенку второй чипс к замшевому носику, он с таким любопытством стал его обнюхивать, что задрожали его обвисшие шоколадного цвета губы, а в конце спины заплясал бугорок — как выяснилось позже, обычный боксерский хвост. Мы не успели моргнуть, а на ладони остался только влажный след от шустрого движения собачьего языка.

— Продаешь? — шепотом спросила я у крашеной, осторожно сжимая руку в кулак, чтобы сохранить приятную прохладу.

— Да, — ответила она устало, — третью неделю в выходные выезжаю сюда. Собака отличная, и родители с родословной, а пока вот стоим.

— И не жалко? — уже укоризненным тоном произнесла я. После нескольких секунд общения мне ни за что не хотелось расставаться с этой собакой. А чтобы вот так уперто ждать покупателя…

— Трех щенков уже продала, а этот, как проклятый. Гадкий утенок какой-то. Никому не нужен. Если есть деньги, бери — в полцены отдам. За пятьсот.

Разумеется, не на полцены я купилась. А непонятно откуда обида накатила: проклятый, гадкий утенок. Чья бы мычала… Тоже мне, можно подумать, Софи Лорен.

Я молниеносно выцарапала из толпы своего читающего папашу, хотя он не только успел поравняться с нами, но и, не заметив, уже уплыл по людскому течению далековато прочь. Выхватила книгу и потянула, бормоча, пританцовывая, зависая на его еще ничего толком не понимающей руке.

— Вот он! — взвизгнула я. И тонким воплем откликнулся Фрэд.

— Успокойся. Пойдем. Ты же знаешь, что мама нас всех троих выгонит из дома, — пытаясь вразумить, унимал меня немногословный отец.

— Она его полюбит! — уже с завыванием начала уговаривать я. И Фрэд просяще заскулил, вытянув свою не по-боксерски длинную шею и напрягшись, как струна.

— Виктория, пойдем же, — с неловкостью оглядываясь по сторонам, насколько умел строго, мямлил папа.

На нас уже начинали обращать внимание почитатели живности, что ему явно было не по душе. Меня же не волновали приостанавливающиеся прохожие. Их много, а Фрэд — один. Тем более что папа сам к собакам питал слабость. И когда пес, встрепенувшись вислоухими треугольничками, виновато, как нашкодивший, присел на задние лапы и неуверенно начал протягивать папе поочередно то с кляксой, то левую передние, фанат детективов растаял. И принялся шарить по карманам своих затертых прошлогодних джинсов в поисках пятисотки.

Как-то сами собой были прикуплены обновки и пища для щенка. В одной руке я держала плетеный кожаный поводок с неугомонной собакой, в другой пакет с витаминизированной кормежкой. По ступенькам электрички Фрэд спорхнул, уверенно занял место у окна «для пассажиров с детьми». И мы присели рядом. Я заметила, что папа после отдыхательной прогулки выглядит весьма утомленно. Непонятно — с чего бы? Ведь не ему, а мне пришлось воевать за право живого существа на достойную жизнь. Существо тронуло лапой с кляксой папу за руку, на что он ответил дружелюбным рукопожатием, но обреченно пробормотал:

— Как пить дать, ночевать нам сегодня придется дружно на улице.

Он надвинул на лоб выгоревшую за лето брезентовую кепку и раскрыл книгу.

— Эти проблемы беру на себя! — солидно, как умела, заявила я — уже хозяйка самого лучшего в мире пса.

Полчаса в дребезжащем вагоне — то еще испытание для неискушенного пассажира. Будь он хоть сонной мухой, проснувшимся крокодилом или активно бодрствующей собакой. И когда мы ступили на перрон, Фрэд с такой прытью рванул в сторону нашего дома, что вслед ему задымились мои подошвы. До сих пор для меня остается тайной, откуда ему, непосвященному, был известен его новый адрес. Однако он безошибочно домчался до самого нашего подъезда и, перебрасывая язык с одного плеча на другое, озабоченно наблюдал, как я, зарывшись в шуршащем пакете, отыскиваю ключ от квартиры номер 3. Должно быть, и мой язык искал пятый угол — чтобы отдышаться, мне потребовались некоторые минуты-секунды. А тем временем хитрый папа, дабы избежать сцены маминого негодования, воспользовался нашей с Фрэдом скоростью движения и невосприимчивостью при этом к тончайшим проявлениям настроений человеческих, буркнул: «Зайду в гараж». И трусливо улизнул.

Ключ я конечно же нашла. Отыскала и замочную скважину. Еще одна загадка: мой малыш не издал ни единого звука в подъезде. Он что, и впрямь хотел застать маму врасплох и тут же обаять? Мгновенно и почти бесповоротно.

Порог он перемахнул так красиво, что я вздохнула почти что с облегчением. Но совсем по-жеребячьи кинулся в ноги к маме, которая, ну, скажем, очень некстати затеялась с доморощенным педикюром. Она, сдержанная и немногословная по жизни, выпрыгнула из своего кипятка на середину комнаты, а потом, как ошпаренная, начала делать попытки нервно взлетать.

Да, боже ты мой, законы притяжения распространяются на всех. И как бы она ни испугалась, зависнуть в полутора метрах над линолеумом ей бы все равно не удалось. А Фрэда это очень даже завело. Он, по-моему, с первого взгляда влюбился в маму и начал нарезать круги рядом с ней, слегка парящей.

Объективно — все были счастливы. Мама — в полете, пес — в кружении, я — во временном ощущении себя ни при чем. Но родительница моя только кокетничает, когда заявляет, что рождена для полета. На самом деле она вполне земной человек и, как свойственно представителям моей милой цивилизации, она нашла меня, уже спрятавшуюся в ванной, и строго затянула: «Ч…т…о э…т…о?»

— Это Фрэд, — насколько возможно невозмутимо заметила я.

— Что собака делает в нашем доме? — какой-то незнакомой мне интонацией спросила босоногая мама.

— Он будет здесь жить, — сказала, как отрезала. И замерла в ожидании.

— Папочкины происки?

Я молчала.

— Вы делаете все, чтобы только жизнь мне не казалась медом! — отчаянно хрипло, со всхлипом и приближающимися слезами прошептала мама и потрепала внимательно слушавшего ее щенка за левое, приподнятое любопытством ухо. Медленно развернулась, грустно улыбнулась псу и направилась к своему тазику с холодеющим кипятком.

Хитрюгой и глупаком одновременно нужно родиться. Что бы ему не облизать ее женские слезинки? Что бы не устроить парад выстраивания лап — как знак заискивающего уважения? И она бы растаяла. Но «затеялась, так отвечай!» Это я мужественно обратилась к себе и из неприлично шумного пакета достала документ. На глянцевой обложке его был изображен приплюснутый географический разворот планеты, а ниже на четырех языках мира можно было прочитать: «МЕЖДУНАРОДНЫЙ ВЕТЕРИНАРСКИЙ ПАСПОРТ ДЛЯ СОБАК».

Ватными ногами я преодолела коридор и протянула легковесный томик мамочке, печально подпирающей растерянное лицо кулачками, вежливо и сдержанно улыбчиво заметив: «Здесь вся информация о том, что это».

Работа у мамы тяжелая, она редактор издательства. Когда ее по несчастью спрашивают, чем же она на самом деле занимается, слышат отговорку: «Перевожу с непонятно какого на русский». Но когда она начала изучать Фрэдов паспорт и глаза ее по-иностранному прищурились, я устрашилась — уж переведет, так переведет. А она, сосредоточенно перелистав книжицу от корки до корки, захлопнула ее и расхохоталась. Хорошо, что в комнате было не жарко, славно, что и мне, и щенку тоже хотелось улыбаться. А на город надвигался дождь — смурнело, вполголоса клокотала атмосфера, шуршали и чавкали от налетающего ветра ветви шиповника под окном.

— Так это — породы боксер? — сквозь откровенно мечтательный смех вырвалось у мамы.

— Да. И окрас — рыжий. И место рождения — остров Зеленый. И все остальное, что нам необходимо знать, — в документе указано.

Я устаю от долгой и непонятной иронии. И мама, наверное, почувствовав мой теряющий прочность дух, вдруг замолчала. Обратила внимание к своей правой ступне — то щеточкой прошлась, то пилочкой. И вдруг серьезно заметила: «Мне всегда казалось, что собаки породы боксер похожи на сардельки, а этот, наш, — классическая сосиска». Она пожала плечами, вопросительно, но очень добро взглянула на меня своими домашними, не подкрашенными удлиняющей ресницы тушью, голубыми глазами. И у меня отлегло от души — она к нему потеплела.

Я поплелась в братову комнату, и Фрэд поковылял за мной. У нас в доме не у всех есть своя келья, и мы пользуемся иногда отсутствием некоторых домочадцев. Когда я буду заводить семью, сначала дом построю, а потом деток и собак буду вылавливать из космоса, обмывать в проточной воде, кормить вкусностями и селить в их личные маленькие комнатки-конурки, где буду с ними играть и разговаривать обо всем, что нам важно.

А пока я рухнула на зеленый диван, и мой космический брат прилег рядышком на коврик. Шторы запузырились осенним отчаянным ветром, на небесах кто-то выронил из старческих рук округлый стеклянный сосуд. Он раскололся о свинцовую бесформенную тучу, зависшую над нашим домом, и стеною встал дождь. А мне и не хотелось пребывать за пределами пространства, в котором начинают воспринимать Фрэда как члена семьи, и, кажется, я здесь тоже — не чужая, если все, когда не выпендриваешься, складывается клево.

Почему-то вспомнилось, как мы в детстве с подругами, иногда повздорив, тянули друг к другу кривенькие мизинцы и нашептывали: «Мирись-мирись, больше не дерись…» И я протянула Фрэду, хотя не было повода для ссоры, правый крайний палец клонящейся ко сну руки. Он попытался ответить…