Читаем Франция онлайн бесплатно

André Maurois

France

© Е. Богатыренко, перевод, 2007

© Е. Тарусина, комментарии, 2007

© А. Рыбаков, оформление, 2007

© «Б.С.Г.-ПРЕСС», издание на русском языке, 2007

Эту площадь делают прекраснейшей в мире величие и смелость перспективы, а также гармония окружающих ее зданий. Площадь Согласия[1], расположенная на пересечении двух больших перпендикулярных осей — одной, идущей от Триумфальной арки на площади Звезды[2] до Двора Лувра[3], и другой — от Бурбонского дворца[4] до церкви Святой Марии Магдалины[5], — это сердце Парижа, который представляет собой сердце Франции.

Эта площадь так понятно спланирована и так правильно очерчена, что невольно хочется приписать ее замысел и исполнение одному талантливому человеку. История свидетельствует, что она стала творением не одного художника, не одной эпохи, а самой Франции, и ее дух, направляемый неизменным вкусом и случайными событиями, на протяжении двух столетий вносил изменения в эти формы, пока не добился совершенства.

Уже в XV веке на том месте, которое сейчас является частью сада Тюильри[6], возвышался большой королевский дворец, а перед ним оставалось открытое пространство. В 1748 году Людовик XV[7], тронутый горячей любовью парижан, давших ему прозвище «Возлюбленный», подарил им эту землю для устройства на ней большой площади. Ее назвали в честь Людовика XV и поручили архитектору Габриэлю[8] разработать план.

Он выполнил эту задачу с присущим ему искусством, взяв за основу проекта два изумительных в своей благородной строгости здания, симметричные колоннады которых немного напоминали колоннаду Лувра. Габриэль окружил площадь рвами, вымощенными камнем и окаймленными балюстрадами. Восемь небольших павильонов обозначали границы гигантского восьмиугольника. От каждого угла наискосок к центру шла широкая полоса, разбивавшая целостность пространства. Даже сегодня поток автомобилей следует по путям, намеченным Габриэлем, подтверждая справедливость его расчетов.

Город заказал скульптору Бушардону[9] конную статую Людовика XV, а Пигаль[10] украсил ее пьедестал четырьмя фигурами: Мира, Благоразумия, Силы и Справедливости. Увы! Чувства народа меняются быстрее, чем творят художники! Когда работа над памятником подошла к концу, Людовик уже не был Возлюбленным, а парижане декламировали стишок, обличавший их прежнего кумира:

В 1770 году; во время торжеств, устроенных в честь бракосочетания дофина с Марией-Антуанеттой, в толпе возникла паника, люди падали во рвы, спроектированные Габриэлем, были многочисленные жертвы. Это сочли зловещим предзнаменованием. Именно на площади Людовика XV в те времена устраивали ярмарку Сент-Овид. У подножия статуи потерявшего любовь народа короля, отныне Ненавистного, суетились шпагоглотатели, заклинатели змей, канатные плясуны и торговцы пряниками.

Революция снесла памятник, дала новое имя площади и установила на ней гильотину. Именно здесь скатились головы короля Людовика XVI и королевы, головы бесчисленных невинных жертв, а потом — и их палачей. В 1795 году власти сделали попытку примирить французов между собой, и площадь Революции переименовали в площадь Согласия. Но засыпать обагренные кровью рвы удалось далеко не сразу. Империя увеличила протяженность примыкающих к площади проспектов и украсила их, завершив один церковью Святой Марии Магдалины, а другой — Триумфальной аркой. Во времена Реставрации площадь снова назвали именем Людовика XV, потом, в 1826 году, во искупление содеянного, площадью Людовика XVI. Июльская монархия, установившаяся в результате очередного восстания, вновь посвятила одну из самых красивых площадей Парижа Согласию. Чтобы связать братскими чувствами всю Францию, было решено восемь павильонов Габриэля превратить в основания для восьми статуй, символизирующих Лион, Марсель, Бордо, Руан, Лилль, Нант, Страсбург и Брест. Для статуи Страсбурга позировала любовница скульптора Джеймса Прадье[11], Жюльетта Друэ[12].

Однако чем же украсить центр площади, чтобы не разрушить столь хрупкое Согласие? Статуей короля? Это разозлило бы добрую половину французов. В голове мудрого и изобретательного Луи-Филиппа родилась идея компромисса. Египет преподнес ему в дар один из обелисков, поставленных в Луксоре[13] при Рамзесе II. Можно ли было вообразить что-то нейтральнее обелиска?

Или найти что-нибудь величественнее трехтысячелетнего монумента, чтобы создать ось, вокруг которой отныне предстояло вращаться жизни Парижа? После долгого, полного опасностей пути монолит, целый и невредимый, вознесся в центре площади. По бокам выстроились фонтаны и фонари.

В XVIII веке по краям площади поднялись на дыбы кони Марли[14], тех, что были установлены у входа в сад Тюильри, создал скульптор Куазевокс[15], а тех, что украшали начало Елисейских полей, — Кусту[16]. Площадь Согласия, казалось, была завершена.

Однако само согласие запаздывало. Двадцать восьмого февраля 1848 года именно с этой, им самим обустроенной площади, отправился в изгнание Луи-Филипп. Вскоре во дворце Тюильри поселился Наполеон III[17]. В 1852 году, наконец, были засыпаны рвы Габриэля. В течение века они представляли опасность для людей, но их не трогали по причине присущей всем режимам административной беспечности. В свою очередь, был свергнут и Наполеон III. В 1871 году Коммуна сожгла дворец Тюильри. Его не стали восстанавливать, и открылась новая огромная перспектива — от Лувра до самой площади Звезды. Стала ли эта драма последней в жизни площади? Отнюдь нет. Более сорока лет статую Страсбурга[18] украшали траурные венки. Поскольку Бурбонский дворец стал вначале местом заседания Палаты депутатов, а потом Национального собрания, в дни волнений парижане стали устраивать демонстрации именно перед мостом Согласия. Надо ли жалеть об этом? Чего стоила бы площадь Согласия, превратившись в площадь безразличия?

Книга, носящая название «Франция», по достоинству должна была открываться образом этой площади, французской по самой своей сути. Настоящее произведение искусства может быть понято при простом созерцании. Оно должно быть самодостаточным, и в этом его сила. Чтобы собор волновал душу, не нужна помощь богословов. Площадь Согласия — это произведение искусства. Открыв для себя ее благородную упорядоченность, изящное величие окружающих ее зданий и обширный городской пейзаж, центром которого она является, путешественник сразу же понимает, что находится в великой стране, не только унаследовавшей великие традиции, но и сумевшей сохранить их живыми.

Во всем, что создает народ, отражается его образ мыслей и чувств. Версальский парк напоминает площадь Согласия тем разнообразием в единстве, которым и определяется французский вкус. Но если в Париже упорядоченность восторжествовала над движением большого города, то в Версале[19] — над дикой природой. В этом изумительно красивом месте, где прекраснейший в мире сад увенчан классическим фасадом дворца, во времена короля Людовика XIII[20] не было ничего, кроме лесов, болот и охотничьего домика, куда король с несколькими приближенными приезжал охотиться на зайцев, оленей и лисиц. Кто бы мог подумать, что из маленького карточного домика, как называл его Сен-Симон[21], на этих болотах вырастет огромный дворец, где сможет разместиться весь двор, сияющий величием «королей, женщин и богов»?

Любовь сгладила эти холмы и, словно по волшебству, на их месте возникли купы деревьев, статуи и фонтаны. Ибо молодой король Людовик XIV, в свою очередь, влюбился в Версаль и в 1664 году привез туда шесть сотен гостей на десятидневное представление, получившее имя «Наслаждения Зачарованного острова». Руководили всем Мольер и Люлли[22]. Из Во-ле-Виконта привезли и пересадили тысячи деревьев. Ленотр начертил планы парковых аллей и водных зеркал и прорыл большой центральный канал. Тайной героиней праздника была прелестная, нежная и наивная мадемуазель де Лавальер[23]. Уже тогда Версаль владел всеми способами обольщения. «Здесь все радостно, и снаружи, и внутри. Золото и мрамор соревнуются в красоте и блеске». Успех этих празднеств, вдохновение, навеянное этим садом, наслаждение, которое получал король, противопоставляя сказочный город непокорной природе, укрепили его в намерении превратить Версаль в цитадель своей власти и символ своего величия.

Задача была не из легких. Пришлось корчевать кустарники, осушать болота, доставлять огромное количество воды. Но ветряные мельницы напрасно опустошали колодцы на плоскогорье Сатори[24]. Воды для удовлетворения нужд сонма придворных и тысячи четырехсот фонтанов все равно не хватало. В 1676 году некий неграмотный плотник из Льежа предложил брать воду из Сены. Несмотря на крайнюю скудость технических средств, он перегородил половину реки и стал перекачивать воду от самого Марли с помощью нескольких промежуточных насосных станций. Это стоило очень дорого и вызывало возражения здравомыслящих министров.

Однако работа не пропала даром. Удивительным образом она способствовала расцвету такой науки, как гидравлика. К концу жизни даже Кольбер[25] понял, что этот дворец, который он так часто проклинал, превратился в постоянно действующую выставку искусства и технических достижений королевства. А если принять во внимание завоеванный авторитет, Версаль обошелся Франции не так дорого, как это могло бы показаться.

Дворец построили Мансар[26] и Лебрен[27]; сады создал Ленотр[28]. Сен-Симон, обычно довольно суровый в суждениях, рассыпался в похвалах этому великому художнику; по его словам, Ленотр «прославился тем, что впервые предложил чертежи великолепных садов, ставших украшением Франции… Он стремился лишь помогать природе и добиваться истинной красоты наименьшей ценой». Во времена «Наслаждений Зачарованного острова» Ленотр создал «малый парк». После того как король в несколько приемов приобрел участок земли для «большого парка» площадью в семь тысяч гектаров, его садовник получил полную свободу для обустройства милых его сердцу прямых, как стрела, широких просек, пересеченных боковыми аллеями, окаймленных фонтанами и статуями таким образом, что на каждом перекрестке можно было повернуться в любую сторону, — и взору неизменно открывался приятный и безупречно продуманный вид. Среди этих аллей притаились небольшие рощицы-боскеты, посвященные тому или иному античному божеству. Центром всей композиции стал миф об Аполлоне, то есть миф о самом короле.

Французы гордились этими садами, строгая упорядоченность которых настолько отвечала их духовным устремлениям, что по всему миру распространилось понятие «французский сад». По их мнению, эти сады превосходили даже пользовавшиеся заслуженной славой итальянские сады Тиволи и Виллы д’Эсте. «Достаточно одного Версаля, — с гордостью писал некий путешественник, — чтобы навсегда сохранить за Францией славу, которой она пользуется заслуженно, превосходя все остальные королевства в науке строительства и в искусстве садоводства… Любознательные и мудрые Народы Земли, мы приглашаем вас посетить этот восхитительный королевский дом. Там вы увидите старую и новую Францию; там вы увидите все самое прекрасное и удивительное, что когда-либо существовало в мире». Эти слова были написаны еще до завершения строительства дворца, и выраженное в них восхищение относится в основном к садам.

Впрочем, сады постоянно переделывались в соответствии с приказаниями, которые отдавал король во время прогулок. Так, однажды был разрушен грот Фетиды, а его мраморные статуи перенесли в боскет Славы. Коней Солнца поставили на роскошные пьедесталы по обе стороны от Аполлона, спасенного нимфами. Однако оказалось, что статуя Славы не позволяет увидеть эту группу во всей красе. Как вспоминал Данжо^{1}, однажды король, «гуляя у своих фонтанов», приказал убрать фонтан Славы, желая придать этому месту еще больше великолепия. Таким образом, Версаль создавали и переделывали вновь и вновь.

Времена менялись, с ними менялась и мода. При Людовике XIV французы поклонялись величию. С Людовиком XV они пришли к красоте, с Людовиком XVI — к простоте. В Трианоне Мария-Антуанетта[29] пожелала черпать вдохновение одновременно в идеях Руссо, англичан и китайцев. И если Версаль был символом величия, Трианон стал символом чувствительности. Революция набросила на Версаль, как и на Трианон, покров тишины. Лишь пение птиц оживляло купы деревьев, среди которых еще недавно разносились отзвуки шумных празднеств. Мраморные лестницы покрылись мхом. Так продолжалось полвека. Сегодня великие тени, смешавшись с толпой почтенных граждан, снова бродят среди бассейнов и мраморных статуй.

Мы приехали в Канны по горной дороге, вьющейся по склонам массива Эстерель[30]. Она очень красива. Здесь почти не встретишь жилья. Насколько хватает глаз — склоны, покрытые соснами, кипарисами, миртами, можжевельником, самшитом. Лесные пожары уничтожили множество деревьев, поэтому общее впечатление такое, будто ты смотришь на огромный темно-зеленый куст с разбросанными по нему светлыми пятнами. С одной стороны вдали открывается вид на сверкающее огнями море, с другой — на Альпы, чьи вершины зима разрисовала широкими мазками снега.

Эта дорога, такая приятная в наши дни, некогда была крайне опасной. Не всякий решался пуститься по ней в путь. На одном из перевалов Эстерель находился постоялый двор Адре, печально прославившийся бесчисленными совершенными там преступлениями; об этом написана известная мелодрама. В XVIII веке люди предпочитали путешествовать по морю. Для этой цели использовались фелуки; впрочем, на море приходилось опасаться штормов, кораблекрушений и берберских пиратов. Суда тунисского и алжирского беев бороздили Средиземное море в поисках рабов-христиан вплоть до 1830 года.