Читаем Франко онлайн бесплатно

Классик украинской литературы Иван Франко известен далеко за пределами своей родины.

Необъятно его литературное наследие. Он писал рассказы, повести и романы, сказки, комедии, драмы и драматические поэмы. Его перу принадлежат книги стихов и фундаментальные этнографические труды. И все, что он ни писал, будь то повесть «Борислав смеется», поэтический сборник «С вершин и низин» или поэма «Моисей», он писал о народе и для народа.

Не только перо — всю свою жизнь он отдал порабощенному рабочему люду. Его травили националисты, преследовали власти. Трижды бросали Франк о за решетку… Леся Украинка говорила, что стихи Франко кажутся ей красными — словно они орошены кровью сердца поэта.

Настоящая книга — история жизни Франко. Это документальное повествование, в основе которого богатый материал: автобиографические произведения самого Франко, его письма, мемуары современников, многие литературные источники.

Автор книги, Хинкулов Леонид Федорович, — украинский литературовед, критик и журналист. Ему принадлежат работы о Пушкине (1937 г.), Горьком (1946 г.), Шевченко, Франко, Тычине, по истории украинской советской литературы, литературоведческие и публицистические статьи.

В 1957 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышло написанное им жизнеописание Тараса Шевченко.

На пригорке, за селом Нагуевичи, прямо посреди слободы, которая так и называлась — Гора, стояла просторная кузница Яця Франко.

Зимой здесь бывало особенно людно. Окончены крестьянские работы. Лишь кое-где по гумнам еще стучат цепы, да в сенях шуршат пилы, да жужжит ворот. А в кузнице веселый говор. Кузнец славился на всю округу добротной работой и — не менее — острым умом, живым нравом, отзывчивым сердцем. К деньгам пристрастия он не имел: за труд свой дорого не брал — «что людям, то и мне». А нет наличных сейчас — подождет, пока будут. Зато любил шумную компанию, неторопливую обстоятельную беседу.

И народ сходился к нему в кузницу, как в деревенский клуб: поделиться мнениями о выборах в ландтаг, о битве австрийцев с пруссаками при Садовой, пожаловаться на выкупные платежи, на жестокость и подлость австрийских полициантов, польских помещиков, украинских попов и торговцев… Сюда стекались вести из Львова и Вены, из Дрогобыча и Борислава,

Пока шли все эти разговоры, Яць ни на минуту не прерывал работы. И маленький Ивась, сидя тут же на большой каменной плите, нарочно для него положенной, слушал рассказы мужиков и одновременно следил за тем, как разгорается огонь горна, как робко проскальзывают между углей синеватые быстрые язычки.

Чаще всего и больше всего разговоры кружились вокруг Борислава. Там только что начали добычу нефти и горного воска. Туда шли тысячи. Одни с думкой разбогатеть — «за черной рубашкой и белым хлебом», как о них говорили. Эти скупали у селян клочки земли и принимались рыть «ямы». Другие брели сюда в поисках работы — любой работы, лишь бы не пропасть с голоду.

Каждый день приносил новые мрачные слухи: столько-то человек задохнулось в колодцах, столько-то свалилось в ямы…

Яць не любил разговоров о Бориславе. Во всем этом новом, только входящем в жизнь он видел нечто враждебное. И был рад переменить тему.

— Заслоните-ка там ребенка, — оборачивался он к кому-нибудь из тех, кто сидел поближе. И искры, словно «рой огненных шмелей», взвивались под самый обросший сажей свод.

Ловкие руки Яця кидали в огонь две пригоршни старых кованых гвоздей, обкладывали их углями. Потом еще долго «колдовали» над горном. И когда пламя становилось совсем белым, в глубине его что-то светилось, как золото. Это «варился» топор.

Случалось, что разговор уже давно переметнулся на новые темы, уже потекли воспоминания о прежних днях, о скитаниях селян по Подолью в поисках работы, сыпались анекдоты из быта подолян, галичан… А Ивась все еще был во власти бориславских ужасов. Может быть, и не все, что рассказывают, правда? Но слобода лежит в стороне от торной дороги, и через нее никто не идет и не едет из Борислава. Ивась решает: «Не пожалею ног и непременно весною туда отправлюсь сам».

…Рассказы вдруг стихают: топор готов. Его передают из рук в руки: крестьяне придирчиво оглядывают его, ощупывают.

— Ну, этот послужит, — говорит один.

— Мне бы те дубочки, которые он срубит, — вторит ему другой.

Кто-то вытащил из-под полы бутылку. И отец, уставший, но веселый, довольный похвалой, присаживается вместе со всеми. Теперь его очередь рассказывать. А он неистощим на шутки, анекдоты, побасенки.

Но больше всего любит он порассуждать на моральные темы.

Маленькому Ивасю на всю жизнь запомнилась мудрая старая легенда, рассказанная как-то отцом, — о святом Валентин.

Самоотверженный врач Валентий долго служил людям, и они его ценили и любили. Но вот по наущению отшельника Валентий ушел в лес, чтобы служить только богу. Двенадцать лет провел он вдали от людей, но душа его не нашла успокоения.

И однажды Валентий услышал голос бога: «Ну, скажи, сладко ли жить человеку без человеческой любви?» И Валентий ответил: «Господи, лучше пошли мне смерть, чтобы я больше не мучился так!» И тогда бог сказал: «Вот видишь! Кто служит людям, тот и мне служит. Я сотворил человека для людей, и только с людьми и через людей он может быть счастлив. Если бы я хотел, чтобы он был счастлив сам по себе и через себя, я бы сделал его камнем… А я дал человеку величайший дар — любовь к людям».

Много лет спустя Иван Франко напишет поэму «Святой Валентий» и посвятит ее памяти «незабвенного отца Якова Франко», о котором однажды сказал:

— Всегда и везде он был человеком товарищества, общества. «С людьми и для людей» — это был девиз его жизни.

Это станет девизом и для самого Ивана Франко.

А отцовскую кузницу писатель аллегорически воскресит в своей книге «Из дней печали»:

Здесь, в отцовской кузнице на пригорке, маленький Ивась и прошел свою первую жизненную школу.

Иван Яковлевич Франко родился 27 августа 1856 года в селе Нагуевичи Дрогобычского уезда, в Галиции, которая входила тогда в состав Австро-Венгерской монархии.

Ивася рано начали учить грамоте. И еще до школы мальчик прочитал на украинском языке «Венок русинам на обжинки» известный сборник Якова и Ивана Головацких. Там были помещены произведения украинских писателей, народные песни, сказания, легенды.

А когда Ивасю исполнилось шесть лет, его отдали в начальную сельскую школу.

В одно ясное утро мать умыла его, причесала тщательнее, чем обычно, принарядила, как могла, и отец повел его в соседнее село Ясеница Сольная. Возле большого дома с соломенной крышей и трубой они остановились.

— Видишь эту хату? — сказал отец. — Это школа, сюда будешь ходить учиться.

Прямо к школе выходил двор дяди Ивася — Павла Кульчицкого. Этому симпатичному, по словам Франко, человеку и препоручили мальчика на ближайшие годы.

В школе Ивась научился читать и писать по-немецки и по-польски, счету и церковному пению.

Ученье давалось мальчику легко, да и дядя охотно ему помогал. Но в школе ребенок всего натерпелся. В своей небольшой новелле «Карандаш» писатель потом расскажет, как пьяный учитель чуть ли не до смерти избил мальчугана. А тот всего-навсего потерял по оплошности свой собственный огрызок карандаша…

В доме дяди и в родной семье Ивася все жили в мире и дружбе. Тем острее почувствовал он жестокость, насилие, чинимое одним человеком над другим. «И теперь еще, спустя шестнадцать лет, когда я вспоминаю эту минуту, — писал Франко, — мне кажется, что она надолго ошеломила меня, как удар камнем по темени, и что будь таких минут в моем детстве много, из меня вышел бы такой же болван, каких мы сотнями видим в каждой низшей школе нашего края, — несчастные, забитые физически и духовно дети, чьи нервы сызмалу притупили страшные, отвратительные сцены, а мозги с шести лет засорила учительская муштра».

А тут еще все новые рассказы взрослых… Жутким видением этих далеких лет осталась в памяти Франко детоубийца. Забитая, задерганная с малолетства девушка, которую за угрюмость и мрачность все звали Пугало. Она была на селе чужой, пришлой. При встрече ее обходили молча сторонкою, хотя она ни разу никому не сказала недоброго слова.

Она и вообще была неразговорчива. Никому и ни на что не жаловалась. Только в ту страшную грозовую ночь, когда с нею стряслась беда, односельчане слышали, как под старым Микитичевым дубом кто-то тяжко стонал и плакал: «Ой, доленька моя! Ой, дитятко мое! Ой, жизнь моя беспросветная!»

Тягостные впечатления ранили душу ребенка, но и закаляли ее. Уже тогда вырастала в нем стойкость. Пока еще неосознанно, ощупью мальчик шел к мысли: человек слаб оттого, что слишком покорно сгибается под тяжестью обстоятельств. Все может быть иначе, стоит только очень этого захотеть…

У Франко есть рассказ «Под навесом». Писатель считал его программным для себя.

Крестьянский мальчишка Мирон уснул на высоком стоге сена, под открытым навесом. И вдруг его разбудил гул приближающейся грозы с градом. Кругом — золото колосистой пшеницы; она клонится под порывами ветра, ей гибелью угрожает быстро надвигающаяся буря…

Детское сердце трепещет. Но не от страха перед грозой, а оттого, что град неминуемо погубит хлеб. И маленький Мирон, сам себя не помня, встает на ноги, поднимает вверх руки. И кричит изо всех сил:

— Не смей! Не смей! Здесь тебе не место!

Мальчик гневно грозит небу кулаками:

— Нет, не пущу! Не смей сюда идти! Не пущу!

Сверкают молнии, гремит гром, и стонут тучи.

Но Мирон бесстрашен. Лицо его горит, глаза пылают.

— Возвращайся назад! — кричит он градоносной буре. — Напрасно угрожаешь! Я не боюсь тебя! Ты должна мне повиноваться! Я не пущу тебя!

Маленький Мирон чувствует, что если ослабеет он теперь, опустит руки, сломится, — тотчас же надвинется на поля опустошение, гибель… И он выставляет оба кулака против тучи и как можно громче кричит:

— В сторону! В сторону! Здесь не смей! Ни одного зернышка на ниве! Слышишь?

И грозная туча остановилась, потом повернула к лесу и там — впустую — обрушила свой запас града. Ведь человеку все подвластно, если он движим любовью к народу, если верит в свои силы в борьбе со злом…

В основе этого поэтического рассказа лежит, как указывал автор, действительный эпизод из его детства.

А псевдонимом «Мирон» (или «М») Франко позже подписывался.

Восьми лет Ивася отвезли в уездный город Дрогобыч и отдали в так называемую «нормальную» четырехклассную школу, принадлежавшую монашескому ордену василиан. Мальчика приняли прямо во второй класс.

Преподавание велось здесь на немецком языке, и маленькому Ивасю нелегко было, особенно в первый год, овладеть премудростями школьной науки. По-крестьянски одетый, а часто и немытый, огненно-рыжий хлопец постоянно вызывал насмешки одноклассников.

В серых холодных стенах василианской школы Ивась с тоскою вспоминал родное село. Зеленые цветущие луга. Запах клевера и душистой ромашки. Спокойную прозрачную речку с журчащими бродами. Запрятавшись в высоком камыше, он любил подолгу смотреть в воду. Наблюдать, как вылезают из своих пещер пескари, как они мечутся по дну, отыскивая червяков, как выставляют свои тупые мордочки из воды, словно ожидая лакомства.

А кругом тишина. Синее небо, солнце.

И лишь когда в коридоре отчетливо раздавались шаги учителя, Ивась с неохотой пробуждался от своего «золотого сна».

— Идет, идет! — проносилось по классу, словно при приближении грозного царя.

И хотя среднего роста человек с коротко остриженными волосами на круглой бараньей голове — учитель чистописания — вовсе не походил на царя, предостережение было не напрасно.

На одном из первых же уроков учитель так ударил Ивася кулаком в лицо, что тот без сознания свалился на пол, обливаясь кровью.

— Кто отец мальчика? — спросил струсивший учитель.

— Один крестьянин из Нагуевичей, — ответили школьники, отливая водой лежавшего в обмороке товарища.

— Крестьянский сын! Тьфу, какого же черта этим мужикам лезть сюда!

«Зверский поступок учителя сошел ему как ни в чем не бывало, — вспоминает Иван Франко, — как и многие другие зверские его поступки».

…На диво всему классу, в конце года Ивась вышел на первое место — он получил первую награду.

На переводном экзамене, который был, по существу, парадом, присутствовал и отец мальчугана. Ивась его сначала не заметил, но когда Ивася вызвали первым для вручения наградной книги, он услышал, как отец в зале громко заплакал от радости — простой деревенский кузнец из Нагуевичей.

А спустя несколько недель, как раз на пасху 1865 года, Яць Франко скоропостижно скончался на шестьдесят четвертом году жизни.

Нужно ли говорить, каким горем это было для Ивася? На протяжении всей своей жизни поэт возвращался к образу своего отца — он так многим был ему обязан,

После смерти Яця Франко хозяйство осталось в расстроенном состоянии. Человек редкостного трудолюбия, Яць был малопрактичен и совершенно бескорыстен. Легко откликался на человеческие нужды и беды, и при семье кузнеца постоянно кормились многочисленные родственники и знакомые. На руках у вдовы Яця осталось четверо детей. Нужно было их кормить. А она еще и сама была молода — на тридцать лет моложе Яця. И она вышла замуж вторично — за батрака Григория Гаврилика, уже поработавшего в бориславских шахтах и прошедшего суровую трудовую школу.