Читаем Фотография онлайн бесплатно

Открываю глаза. Передо мной старая фотография давно ушедшего в мир иной дедушки. Он в деловом костюме, с красным галстуком на груди, за большим офисным столом держит потемневшую от времени, но, в прошлом когда-то белоснежную, телефонную трубку. В его глазах явно заметная усталость, по узору морщин сразу можно заметить, что слабеющее день ото дня зрение не стало преградой в работе с бумажной волокитой. Однако за усталостью виднеется сильная воля и уверенность, уверенность в работе, что он выполняет день ото дня для бедных рабочих на должности председателя местного профсоюза.

Фотография, сколько я себя помню, всегда стояла в зале на этой фанерной полочке в новодельной китайской стенке для телевизора и сервизных наборов. Почему каждый день мой взгляд останавливается именно на ней? Сказать точно не могу, но что-то все же есть притягательное в запечатленном моменте работы уже давно почившего дедушки. Может быть, человек, никогда не виденный мной при жизни тем и манит, что я не ведаю о его изъянах и ошибках. Я слышал о нем от родителей лишь только хорошее и могу лицезреть перед собой то невеликое наследие вещей-шкатулок времени, что стали финальным аккордом его многолетнего труда — квартира, в которой я сейчас нахожусь и горы книг, что были оставлены после него. Несмотря на то, что дедушка умер еще за год до моего собственного рождения, я могу почувствовать его присутствие здесь, в его прежнем доме, могу ощутить его дыхание через страницы прочитанных им когда-то книг, через поскрипывающие полы и изжившую свой технический ресурс советскую мебель.

В семье я единственный ребенок и, казалось бы, мне должны были бы уделять неприлично много времени при воспитании, но, как ни странно, я был по большей части предоставлен сам себе. Я никогда не выделялся особенной общительностью или жизнерадостностью, все у меня шло своим чередом, не прерывая мерного хода радостей и печалей. Не знаю почему, но с первых классов общение в школе у меня не задалось, да и в детском садике как-то с друзьями туговато было. Меня всегда спасали книги дедушки, вот что-что, а общаться с ними я не пренебрегал ни при каких обстоятельствах.

Но пора бы уже идти в школу, одиннадцатый класс — дело ответственное, скоро экзамены, пол годика еще переждать, пересидеть зиму и весну, перетерпеть злополучные экзамены, а после — новая жизнь, нечто иное, как минимум, интереснее того, что есть сейчас, так мне по крайней мере кажется. Пусть далекоидущих планов на жизнь у меня и нет, но в моем возрасте мало у кого такой список вообще имеется.

Оторвав себя от ставшего уже каждодневной рутиной ритуала, я поспешил собирать сумку, а ведь еще и форма не поглажена, да и кому-то же нужно накормить мою любимую кошечку, Троська может простить многое, но точно не голодовку.

Дорога от дома до школы занимала обычно не больше пятнадцати минут в среднем темпе ходьбы. По дороге я обычно никогда не выходил на главные улицы, ведь куда быстрее и интереснее прогуливаться в предутренней сумраке по старым, забытым всеми переулочкам, благо в Оренбурге таких хватает, у них есть своя особенная атмосфера и своя душа, это невозможно описать словами, такие вещи можно лишь только почувствовать.

Выхожу я всегда пораньше. Еще в седьмом классе у меня появилась странная привычка просыпаться в пять утра и идти спозаранку по темноте до школы и приходить в нее самым первым. Вычитал в детстве в какой-то книжке, что, придерживаясь такого графика — засыпать в 22:00 и просыпаться в 5:00 — можно нехило подтянуть свое физическое здоровье, а с экзаменами оно лишним никогда не будет. Приходя так рано в школу, в моем распоряжении оказывалась все пространство обители детско-юношеской науки. Порой, нарушая привычное расписание и засыпая позже положенного, я мог, придя к моему кабинету, лечь напротив него на подоконнике. Час другой сна на пусть и пластмассовых, но все же перинах отлично бодрил до самого конца учебного дня.

Сегодня я встал особенно рано, и поэтому уже в пол шестого я был на пол пути к моей родной гимназии. Собственно, в Оренбурге в центре и так не слишком людно, но сейчас на улице было ни души. На протяжении всего маршрута мне не встретились ни машины, ни люди. Конечно, в столь ранний час это достаточно предсказуемо, однако подобная тишина была редкостью даже для моего городка.

Зимнее утро еще тем прекрасно, что ты идешь по заснеженным дорожкам и оставляешь следы в местах, где до этого еще никто не успел пройтись. Но узкие проходы между дворов быстро выводят меня на улицу Кирова, где и стоит моя школа. Вдалеке уже виднеется шпиль мечети, а моя гимназия аккурат напротив нее. Пройдя еще метров пятьсот, я подошел к ее воротам, обычно, они всегда закрыты, и мне каждый раз приходится названивать в дверной звонок, чтобы охранник вышел раньше положенного учебным расписанием времени и вышел мне их открыть с недовольным заспанным лицом. Однако этим утром я спокойно прошел к центральному входу без привычной мне остановки.

Проходя мимо КПП я обратил внимание на работающий в режиме «без звука» телевизор, картинки сменяли друг друга, а в каморе охраны переливался темно синий свет экрана уже старенького телевизора. Главного зрителя на стуле не было, что было досаточно неожиданно, учитывая то, что мне навстречу перед воротами так никто и не вышел.

Вот я снова поднимаюсь по знакомой мне с детства лестнице, шаг, еще один шаг, и в конце подъема напротив меня встречает знакомый с младших классов портрет первого директора школы. Каждое утро подхожу поближе, чтобы прочитать его фамилию, но так и не смог запомнить ее.

Заворот направо, и я оказываюсь в ставшем родным для меня коридоре, время 5:45 и в моем распоряжении есть еще как минимум два часа спокойствия и тишины. Решив воспользоваться выдавшейся возможностью, я прилег на подоконнике, и, подложив под голову сумку, закрыл глаза, отпустив мысли в свободное плавание.

Тишина, глухая тишина, ни ветра с улицы не слышно, ни привычного тиканья часов из кабинетов, полная тишина, только холод от оконной рамы неприятным зудом чесал мое плечо.

Открываю глаза. Странно. Утренние сумерки даже не собираются уходить. Неужели я даже часу не поспал? Открываю телефон… время восемь утра. Здесь определенно происходит что-то странное. Меня начинает перегибать от понимания того, что я нахожусь в знакомом мне как пять пальцев месте, но в совершенно неизвестном положении, словно наложили какую-то магию, или я все еще сплю… Точно! Я должен проснуться!

Удар. Еще один удар. Нет, похоже я не сплю, может быть, я смогу найти внятное объяснение если пройдусь немного по школе? Ведь должен же быть в ней охранник, что оставил ворота открытыми!

Поднявшись с подоконника, я решил пробежаться по коридорам, но никого, абсолютно никого здесь и в помине не было, ни вещей, ни живых душ. Спустился к охране, а там все та же картина, что и была, когда я только зашел — беззвучнае переборка цветов и красок на потертом временем экране, и тишина… Меня пробрала дрожь, мозг не на шутку запаниковал. Разум пытался определить, в чем подвох, но внятных ответов я так и не смог найти. Единственное, что я для себя определил, так это необходимость от греха подальше как можно быстрее вернуться домой.

Выйдя на улицу, я постарался непринужденно пройти через ворота и в своем обычном темпе последовать по отработанному маршруту до дома. А в голове так и прыгали мысли одна за одной: почему до сих пор на улицах нет ни души? Почему я не различаю ни единого звука помимо моих собственных поскрипывающих на снегу шагов? Не попал ли я в какое-нибудь потустороннее пространство? Хотя чушь, здесь точно должно быть адекватное объяснение происходящему. Ничего не хочу видеть, ни о чем не хочу даже думать, нужно быстрее вернуться домой!

Бежать по главным улицам было бы слишком долго, они не ведут напрямую к моей квартире, поэтому я свернул на привычные мне темные и заковыристые улочки и дворы. Десять минут, нет, восемь, мне хватит восьми минут!

Сбежав с улицы Кирова на первый попавшийся на пути переулок, я, не разбирая дороги, ринулся вдоль темных кирпичных стен, но, не успев добежать каких-то несколько метров до конца дороги, встал как вкопанный. Кто-то меня окликнул. В вакууме без единого звука в пространстве этот голос был пусть и тихим, но пронзительным. С момента пробуждения до настоящего момента все звуки вокруг так или иначе были лишь порожденными моими движениями шорохами и клацаниями, но шепот звал меня, он просил… "ен идоху — ясьнатсо". Оно лежало слева от меня на расстоянии одного прыжка.

В глубине зарослей кустов, между узким проемом между стен двух домов, там, в кромешной темени, лежало оно, и оно плавными движениями словно желе колыхалось из стороны в сторону, пошаркивая то ли ногами, то ли руками по выщербленной гравием земле. Оно бесформенно, оно омерзительно, невозможно было понять, где начинается и заканчивается его или ее туловище, в какой стороне руки, в какой ноги и где вообще находится голова, от которой и исходит голос. Голос невнятный, бесполый, то ли ребенка, то ли немощной женщины. Ужас окатил меня ледяной водой, я не мог оторвать взгляда от сковавшего мое сердце непонимания и страха. А оно, не останавливая движения, приближалось ко мне из тени, оно продолжало хрипеть и молить о помощи на незнакомом мне наречии, то пропуская буквы, то переворачивая слова. Мне нужно бежать! Я не могу больше смотреть на это.

Добрался до дома за 6 минут, ни на секунду больше от того места я не замедлял своего бега, летел очертя голову и не разбирая дороги.

Мой родной дом, сколько себя помню, он всегда был бледно желтого цвета, краска уже давным-давно начала сходить со штукатурки, оголяя местами рытвины кирпичных стены. Ни в одном окне не горел свет, в воздухе запахло прелостью и смрадом стоящих по соседству мусорных баков. Кромешная ночь не отступала от меня.

Я решил не ждать приветствий из соседних кустов как несколько минут назад и направил свой уже куда более осторожный шаг в сторону подъезда. Но, зайдя во внутрь, я припустил что было мочи и взлетел по ступеням до самого верха. Пять этажей были для меня самым страшным этапом, пролет за пролетом я все больше ощущал присутствие чего-то чужого, того, что никогда в подъезде не было, но теперь все стало его домом.

Сам того не заметив, я оказался перед дверью родной квартиры, судорожно открыл сумку, замочная скважина мучительно долго не хотела принимать из моих задеревеневших пальцев спасительные ключи, но дверь была открыта, несмотря на то, что я перед этим точно ее закрывал. Но, все больше сгущающаяся в темени подъезда заставила меня забыть о подозрениях и все-таки зайти в ставшую для меня неожиданно чужой. Аккуратно ступив в квартиру, где не было света ни от ламп, ни от зашторенных окон, я запер дверь на все засовы и тихо опустился на пол, облокотившись спиной о стену. Я замер. В голове копошились страшные мысли о том, что меня может ждать на улице и что я могу сейчас встретить уже дома. Дома! Мама! Папа! Я должен их увидеть!

Поднявшись как можно тише на ноги, я подошел к двери в комнату налево, отец с матерью сколько себя помню никогда не спали в одной комнате. Приблизившись вплотную к двери, я положил ладонь на ручку и как можно спокойнее потянул ее на себя. Дверь закрыта. Это плохо, это очень плохо! Оставив мысль проверить здесь и сейчас комнату отца, я повернул стопы и аккуратными шагами направился вдоль коридора. Пол нещадно скрипел, не давая мне и шанса пройти по нему незамеченным, но я все-таки завернул из коридора в зал, а затем и приблизился к комнате матери.

Момент истины, взявшись за ручку одними лишь пальцами, я аккуратно, сантиметр за сантиметром, открывал ее против себя. Проход становился все шире и шире, но света из комнаты все не было и не было. В комнате матери было большое окно практически вдоль всей стены, оно, сколько я себя помню, всегда освещало кровать мамы, но сейчас я видел лишь одно — тьма из комнаты, она наступала и сочилась едким ядом по моим стопам. Я тихо закрыл дверь не в силах зайти в стену из мрака.

Я отошел от двери на два шага и судорожно стал искать варианты того, что мне делать дальше. На улице происходит какая-то чертовщина, в доме не лучше, а может быть даже и хуже.

Вспыхнул огонь слева от меня. Я в удивлении повернул голову и увидел окаймленную огнем фотографию деда. Его галстук из красного превратился в кровавый, глаза же впали и вместо созидания и усталости в них голубело синее пламя, выплавившее две черные непроглядные бездны.

— "Подойди ко мне", — прозвучал тихий голос у меня в голове. Мои ноги сами направили меня к дедушке, он был живым и сейчас именно он говорил со мной.

— "Ближе", — голос стал строже, легкая хрипотца сменилась бесчувственным метеллом.

Я сделал шаг, — "Ближе!" — голос больше не напоминал мне человеческий, он гулом гнева отдался в налитых набатом ушах.

— "Жизнь тебе была дана одна, но отныне ты мертв. Несчастное дитя, что обрело вечные муки во мраке покоя".

Открываю глаза. Тьма. Пытаюсь их открыть пошире, но черный морок не уходил из моей головы. Моей головы. До меня начали долетать воспоминания, они продирали тьму луч за лучом, и я увидел, увидел себя, лежащего на диване, я с пустыми глазами вперял в потолок, одна рука лежала на груди и была сжата в кулаке, вторая рука в судороге застыла на ноже, а нож был в моем горле, и кровь багровой рекой стекала по полу и неестественно ровной полосой следовала к стенке, к месту под фотографией, где дедушка сидел за все тем же офисным столом, все так же держал телефонную трубку у рта. Я заметил, как вздрогнули его губы.